Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Все еще усугублялось тем, что мы часто переезжали с места на место. Только я окончил первый класс в 1962 году, как мы переехали из Порт-Алберни и обосновались в Форт-Сент-Джоне. В 1964 году сразу после того несчастья с отцом мы двинулись в Абботсфорд (где мы три раза переезжали с места на место, и каждый раз мне приходилось менять школу), и уж потом, в 1971 году, в Уильямс-Лейк. Мне попросту не хватало времени обзавестись по-настоящему близкими друзьями в эти ранние годы. Нет, одиночкой я не был. Просто я очень разборчиво выбирал друзей и каждый раз решал, стоит ли близко допускать их до себя. А что тут неясного? Ведь все равно, наверное, скоро придется переезжать на другое место. Из чувства самосохранения, а может быть, чтобы заполнить пустоту, я сосредоточил все свое внимание на более дальних горизонтах жизни и яростно противился любым попыткам родителей вернуть меня в реальный мир.

Взять хотя бы школу. С детсадом все было отлично, хотя мама и говорит, что в первый день потребовалось двое взрослых, чтобы силой затащить меня туда. Но уж чего я вовсе не хотел, так это идти в школу. В первый класс ей тоже пришлось силком меня тащить. Или возьмем церковь. Родители заставляли меня туда ходить каждое воскресенье. Потом, кажется, в классе шестом, я решил: все, с меня хватит! Воскресенья стали для меня слишком ценными днями. Я хотел бродить по окрестностям, охотиться, ловить рыбу, заниматься спортом, а церковь мне в этом лишь мешала. И вот в один прекрасный день я топнул ногой: точка! С меня хватит! Конечно же, они попыхтели, но, наверное, все-таки поняли, что родительской властью тут ничего не сделаешь, и оставили меня в покое.

Бывало, неприятности случались даже тогда, когда я старался быть паинькой. Взять хотя бы такой случай: мне было пять лет, и вот я решил, что пора браться за рыбалку и приносить в дом улов, чтобы сэкономить на пропитании, как это всегда делали дедушка и отец.

Вооружившись маленькой удочкой, я отправился вместе со своим другом Мики Боуденом к ручью в изножье дедушкиных владений с твердым намерением вытащить здоровенную рыбину. В том ручье и правда крупных рыб хватало. Чего мы не знали, так это что шел нерест, а в это время рыба не клюет. И все-таки одну мы выловили. Это была здоровенная мертвая рыба, успевшая отнереститься и выбросившаяся на отмель одному богу известно когда. Я прямо-таки с ума сходил от радости. Весила она фунтов тридцать. Нам, пятилетним малолеткам, она казалась каким-то чудищем. Мы схватили ее с двух концов и потащили, перемазанные в слизи, грязные и промокшие, вверх по берегу, к дому.

Дойти мы смогли лишь до домика дяди Джона и бросили ношу. Дальше просто не было сил. Ничего другого делать не оставалось: я зашел к дяде и попросил его одолжить нам нож для резки хлеба. По-моему, я ему не объяснил, зачем он нам понадобился. Потом я вернулся назад и начал резать рыбу на части, пока кто-то не подошел к нам и не сказал, что такую рыбу есть нельзя.

Ну я ее и бросил там же. Черт побери, у меня и так дел хватало. Дядя Джон воспринял всю эту историю без энтузиазма. Мало того, что его нож провонял, по всей лужайке перед его домом валялись куски тухлой рыбы, да и меня вдобавок нигде было не найти. Впрочем, со мной оно так обычно и было.

Меня прямо-таки лихорадило от жажды деятельности, так и тянуло на всякие рискованные проделки. Я сгорал от любопытства, от жажды познания. В Порт-Алберни мне всегда доставалось от родителей за то, что возвращался я домой чумазый, как черт, или промокший до нитки, потому что я не мог не доказать другим ребятам, что могу пробежаться по бревну, перекинутому над заболоченной речушкой, быстрее, чем они. Ну, а если не мог, тогда, как говорится, пардон, извините. Но не попробовать себя я не мог. В Абботсфорде я мотал миль за двадцать на своем маленьком трехскоростном велосипеде в поисках нового места для рыбалки. Я созывал всю нашу компашку, ночью мы добывали червей, а на другой день ловили рыбу. Мы мотались по долинам, порой забредали в самую что ни на есть глухомань, находили какой-нибудь одному богу известный ручей и шли вверх по течению до самого истока. Еще мы лазали по пещерам, а то выберем линию электропередач и двинемся вдоль нее, не зная ни куда она ведет, ни где кончается. А однажды я скопил денег — ну, заработал на разных там побочных работенках — и купил себе мотоцикл, «Хонду-70». И уж тут адье. Только меня и видели.

Мне позарез нужен был этот мотоцикл, просто необходимо было удрать подальше, потому что к тому времени мы переехали в Уильямс-Лейк, а я это место ненавидел. Жуткая глухомань, проселочные дороги до ближайших селений, по которым едва проедешь на мотоцикле. Я зубами и когтями сражался против переезда в эту дыру, но разве тебя будут слушать, когда тебе тринадцать лет?

Но ко всему можно притерпеться. Мы переехали жить поближе к городу и школе. У меня появились друзья, я снова стал заниматься волейболом и баскетболом. Я играл в бейсбол, стоял за питчера во взрослой мужской команде по софтболу в третьей группе, рыбачил и охотился, когда выдавался случай, и еще успевал просто повалять дурака, как и положено подростку.

Знаете, наверное, как ребята порой устраивают себе «хату» или «чердак»? У нас была такая «хата».

Желтый дом, как раз через улицу от нас, стоял свободным целый год. Мы ни разу ничего там не сломали и не стащили (кроме ключа из потайного места, где его постоянно прятал агент по торговле недвижимостью). Мы просто использовали его как место, где могли собраться и немного побалдеть. И чувствовали мы себя там в полной безопасности: ведь в доме так долго никто не жил. Мы решили, что никто его никогда не купит. Однажды вечером мы собрались там и ждали, пока один из наших ребят не кончит базарить со своей подружкой. Он был у нее в гостях, как раз по соседству с нами. По-моему, выяснения отношений у них шли не слишком гладко, потому что, выйдя на улицу, он подобрал камень с гравийной дорожки и запустил им в фасад нашего желтого дома. Бах! Камень угодил в наружную обшивку из алюминия. Классный звук! И вот мы все высыпали на улицу и принялись швырять камнями в дом.

Трах! Трах! На улице была такая темень, что мы не могли понять, куда бьем — в стену или в стекла. Я это понял на следующее утро. Окна были выбиты начисто. Все до одного. А на алюминиевых стенах воронок было больше, чем на поверхности луны.

Потом я заметил еще кое-что. Знак «Продается» исчез, на дорожке перед домом стояла машина, а рядом с ней человек. Он смотрел на весь этот погром. Вид у него был такой, словно его самого крепко двинули, только он не знает, кто и чем. Как выяснилось, это был просто классный парень, звали его Фрэнк Мур. Когда приехала полиция и нас забрали в участок (соседи, конечно, видели, что там творилось и кто все это сделал), он и не подумал выдвигать против нас обвинения. Весь ущерб полностью покрыла страховка, а мы себя чувствовали круглыми дураками, какими мы, собственно, и были.

К счастью, особенно побузить мне просто времени не хватало: ведь я и спортом занимался, и работал, и еще меня влекла окружающая природа. Одна беда: я постоянно стремился все делать по-своему. У отца нет времени возить меня на рыбалку так часто, как мне хочется? Ну и не надо. Сажусь на свой мотоцикл и еду куда глаза глядят — на рыбалку или куда еще.

Такое отношение к жизни не очень увязывалось с нашим домашним распорядком. И вот однажды — было это чуть больше чем за год до моего несчастья — отец усадил меня рядом с собой, чтобы поговорить о свободе и независимости. Поясню: он хотел, чтобы я больше времени проводил дома. Ну, это мне было вовсе ни к чему. И я убежал из дому. На попутках добрался до коттеджа моего кузена. Вот так-то, знай наших!

Пару часов спустя туда же заявляется моя мамаша. Вычислила, значит, куда я мог смыться, сама отправилась туда и притащила меня назад. А отец тут как тут, поджидает.

— Если такое случится еще раз, — пригрозил он мне, — возврата не будет.

— Насчет этого не беспокойся, — огрызнулся я, — если такое вновь случится, я уж точно не вернусь.

Таков был Рик Хансен, что вернулся в Уильямс-Лейк в инвалидной коляске: малый шестнадцати лет от роду, так и не успевший обрести крепкие семейные узы. Он не сумел понять своих родителей, не научился общаться ни с ними, ни с братом или сестрами, не умел выказать любовь, которую питал к ним. Паренек деятельный, прирожденный лидер, он делал все по-своему, не мыслил своей жизни без независимости и возможности свободно бродить по свету.

И вот я беспомощен и все мне теперь нужны. Я это ощутил во время рождества. Привезли меня из госпиталя Дж. Ф. Стронга на самолете, причем и погрузили на него, и выгрузили, приторочив к какой-то штуковине на колесиках: я тогда еще недостаточно хорошо стоял на скобах. Я просто сгорал от такого унижения.

Итак, я снова вернулся домой, по крайней мере так все думали. Что касается меня, я не был в этом уверен. В мыслях я переносился в прежнюю, «доаварийную» жизнь, отрывался от дома и вновь был свободен. Дом оставался домом и, кстати, был очень полезен — здесь можно было поесть и поспать, но все равно по возможности я старался быть вне его. Такое отношение сохранилось во мне, я это почувствовал, как только вновь оказался здесь, но чувство это было двойственное. Дом по-прежнему был нужен, по-прежнему хватало веских доводов, чтобы жить в нем, но не зависеть от него я больше не мог. Я уже не мог заскочить домой и вновь убежать и вообще жить как хочется. В определенном смысле я превратился в заключенного.

Моя родня сновала вокруг. Отец перестраивал подвал — там должна была быть моя комната и ванная. У матери с отцом своих проблем хватало, но было совершенно очевидно, что их заботило в первую очередь. Я по-прежнему держал зуб на них, но они ни разу не сказали грубого слова, ни разу не дали мне почувствовать себя ущербным.

Многие люди спрашивали меня: не послужило ли горе, свалившееся на мою семью в результате случившегося со мной несчастья, причиной развода родителей. В действительности все наоборот. Думаю, что забота обо мне удерживала их какое-то время вместе. Но вызванный этим стресс, видимо, послужил окончательным ударом для матери.

Во-первых, несчастный случай с отцом. Потом Бред страшно обжег ногу, когда у него в кармане взорвались петарды. Он в панике рванул вперед и врезался головой в подъезжавший автомобиль, сломав при этом кости обеих глазниц. Потребовалось вмешательство хирурга, хорошо еще, что зрение сохранилось. А за год до моей катастрофы дедушка Гибсон погиб от несчастного случая на ферме. В тот день на нем была шерстяная рабочая рубашка, застегнутая по самое горло. Рукав рубашки попал в комбайн, и по мере того, как механизм засасывал и терзал ткань, рубашка задушила его. Бабушка Элси нашла его, когда принесла чаю в полдень. Дедушкина шляпа валялась на земле, а молотилка все работала. Бабушка влезла на край бункера и увидела, что он лежит на дне.

Предел страданий, которые могут вынести люди, не безграничен, особенно когда семейная жизнь разваливается на глазах, а ресурс нервов исчерпан. Маме было особенно трудно еще потому, что она пыталась отговорить меня от той поездки на рыбалку. Незадолго до смерти дедушка Гибсон проезжал той дорогой и сказал ей: «Не разрешай ребятам ездить в Белла-Кулу».

Но конечно же, мы туда поехали, и душа ее разрывалась от чувства вины: ведь она считала, что в дедушкиных словах содержалось предчувствие и она должна была любой ценой удержать меня дома. Как будто ей это было по силам.

Мои родители тянули свою волынку еще пару лет. Я был в университете, когда они разъехались, а потом окончательно разошлись. Горечи я от этого не испытал, лишь надежду, что теперь они наконец обретут покой и вздохнут с облегчением — ведь наконец-то закончилось то, что должно было кончиться уже давным-давно.

Когда я думаю о своих родителях, будь то в хорошие или в трудные времена, вот что приходит на ум в первую очередь: когда я в них нуждался, они были всегда рядом. Я любил их тогда, люблю теперь и всегда буду любить.

Тем временем приходилось не забывать о том, что существует окружающий мир. Окружающий мир и школа. Я ее почти что не посещал. Одни поездки в город чего стоили. Уильямс-Лейк представлял из себя маленький рабочий городок, и здешним людям никогда не приходилось иметь дело с чем-либо подобным. Моя коляска была единственной на весь город — на город, вовсе для нее не приспособленный. Здесь слышать не слышали о том, что в мире существует строительство с учетом доступности для инвалидных колясок, и самая ничтожная моя поездка заканчивалась тем, что меня толкали сзади или тащили на руках. Люди думали, что моя жизнь кончилась. Самое ужасное, что и я так думал.

Ну, с этим я еще, может быть, как-то мог справиться. Ну, а со школой? В таком-то виде вновь отправляться туда, где я блистал как атлет и признанный лидер? Что, снова в спортивный зал? В госпитале я достаточно наслушался трепа о возвращении к прежней жизни, о возвращении к спорту. В своем воображении я прокручивал эту сцену бесчисленное количество раз. А теперь наступило время реальности. И это вовсе не было возвращением «звезды» спорта. Возвращался калека. Как поведут себя мои друзья? Как я сам себя поведу?

Первый день был просто ужасен. Все кругом покрыл снег, и я не знал, смогу ли проехать по нему и добраться до школы, не говоря уже о том, как попасть в само здание. Когда же я туда кое-как добрался, меня ждал новый сюрприз: часть занятий проходила в помещении крохотной пристройки неподалеку от главного здания. Соединялись они узенькой тропинкой. Да, в школе меня ждало множество всяческих сюрпризов!

Ребята нервничали, учителя нервничали, а сам я не мог пошевелиться от страха и неуверенности. Они пялились на меня во все глаза, пытались как-то это скрыть, но я все равно чувствовал. Я мог прочесть их мысли: «А что он сам-то думает? Как же он будет с этим справляться? Бедняга Рик…»

Мне потребовалась неделя, чтобы перестать ощущать эти буравящие взгляды. Как-то раз, с пыхтением одолевая ступеньки лестницы во время перемены, я встретил паренька, страдающего полиомиелитом. Он спускался вниз. Помню, как я смотрел на него еще до того, как попал в аварию, и все думал, как это грустно, как, должно быть, ужасно, когда с тобой случилось такое. И тут меня осенило, и я не без горечи подумал: наверное, он смотрит сейчас на меня и думает нечто подобное.

Но если в школе было трудно, то возвращение в спортзал начисто меня сокрушило.

Я как мог старался оттянуть этот момент. И вот однажды набрался смелости и сунул голову в дверь. Там-то они и были: Боб Редфорд и вся волейбольная команда. Все тот же тренер, те же ребята, только вот я теперь на костылях и вне игры. Все это я ощутил как полный кошмар.

Но я их недооценил. Я проковылял через зал и заговорил с Редфордом. «Привет, Рик», — сказали ребята. Рэнди скорчил мне рожу, и несколько минут мне казалось, что я вообще с ними не расставался. Тренировка продолжалась, Редфорд все разговаривал со мной, спрашивал, что я думаю о способностях и навыках отдельных игроков. (Думаю, что уже тогда он пытался найти для меня какой-то приемлемый путь возвращения в спорт.)

Внезапно я потерял контроль над собой. Я едва стоял на костылях: так меня трясло. Задержись я там еще на минуту, я бы разревелся. Ну, значит, я развернулся и потопал восвояси. Залез в свой Бронко, вырвался в город, а уж там наплакался вволю.

Когда я вспоминаю об этом, всякий раз думаю, как я их недооценил. В тот первый день в школе, направляясь от главного здания к пристройке, я решил плюнуть на тропинку и срезать путь прямо по сугробам. Само собой, свалился. И вот я там сижу, отплевываясь снегом и прикидывая, найдут ли меня до весенней оттепели, как тут из-за угла появляется пара ребят — Кен Рич и Роб Грэм. Они поставили меня на ноги с таким видом, будто во всем мире нет ничего более естественного, и мы втроем пошли на урок. Вот так-то! А у меня появилось два новых друга.

Как только первая неловкость рассеялась, мои старые друзья вновь стали близкими, какими они были всегда. Труднее всего пришлось Рэнди и Дону. Особенно Дону. Ведь он был вместе со мной в грузовике и вышел из переделки даже без царапины, в то время как я оказался в этом кресле. Но они старались как могли. И все должно было встать на свои места. Мы отправились в подвал, прихватили с собой духовое ружье и стреляли по шарикам для пинг-понга, поставив их на горлышки бутылок. Я заставил отца подвесить к потолку трапецию, чтобы я мог стоять на своих скобах и, держась за нее одной рукой, другой играть в настольный теннис. Насчет друзей волноваться не приходилось. Просто мне надо было их кое-чему научить. Но сначала я должен был заняться собственным образованием.

Благодарение Господу за Бронко. Это было мое утешение, мое бегство к уединению, моя связующая нить о четырех ведущих колесах с моим прежним миром. Гонял я его при любой возможности, и гонял безжалостно. Может, в чем другом я и не мог выкладываться на полную мощь, но стоило мне оказаться за рулем — и я был на равных с кем угодно, тут уж все зависело только от меня. Каждый выходной, а зачастую по вечерам в обычные дни компанией в три-четыре человека мы собирались, кидали назад ящик пива (очень глупо пить спиртное и одновременно управлять автомобилем!) и с ревом уносились по бездорожью на бешеной скорости неважно куда — на рыбалку или просто поразвлечься — и с такой же стремительностью возвращались назад. Ну, а если застрянем?! Так это ж самый кайф.

Однажды на скорости 60 миль в час мы мчались по проселочной дороге с покрытием из утрамбованного гравия и с такой силой врезались в ограждение для скота, что аж взлетели в воздух. Меня подбросило, я ударился головой о крышу и упал на пол, под щиток управления. Пока машина летела вслепую, я оттуда, снизу, пытался править, кое-как дотянувшись до руля, а другой рукой на ощупь искал тормоз. Мы избежали лобового столкновения с телефонным столбом, разминувшись с ним на какие-нибудь четверть дюйма. А в другой раз вечером, когда у нас не было бензина и денег, чтобы купить его и отправиться на рыбалку на следующий день, кто-то из ребят предложил позаимствовать топлива, откачав его из баков машин, стоявших на площадке для подержанных автомобилей. Они, значит, будут бензин откачивать, а я стоять на стреме. Как выяснилось, «отличная» была работенка. Не успел я тронуться с места, как наткнулся на охранника. Последнего весьма удивило, почему среди ночи я сижу в машине с включенными фарами. За Брэдом и другим парнем полиция учинила форменную погоню с ищейками и фонарями, и им пришлось целых четыре часа прятаться под железнодорожной эстакадой, пока опасность не миновала и можно было возвращаться домой.

Юный правонарушитель? Нет, просто меня терзали страхи и тоска. Я был на грани действительно крупных неприятностей, как бы на ощупь определяя пределы доступного и лишний раз убеждаясь, насколько они ограниченны. Это выглядит, безумием, но, вероятно, иначе было нельзя, потому что при всей дикости этих проделок в них присутствовал элемент общения, равного партнерства, возможность убедиться, что, даже если спорт для меня потерян, существует множество других занятий, где я могу выступать на равных со своими друзьями, даже если мне придется опираться на их помощь. Ребята сами понимали, какую неоценимую услугу они оказывали мне одним своим присутствием. Не будь их рядом, я мог вообще с головой спрятаться в своей скорлупе и полностью порвать связь с миром.

Когда умирает надежда, с инвалидом может случиться нечто ужасное. Ты вбиваешь себе в голову, что ни на что не способен, и не можешь ни на секунду забыть о своей ущербности. И дело тут не в том, что ты вообще ничего не можешь, ты можешь, но только делаешь это долго, другие люди могут делать за тебя то же самое гораздо быстрее. Если вам не хватает самоконтроля, вы постепенно начинаете торговать своей независимостью в обмен на такие услуги. Либо так, либо вы заряжаетесь упорством и сами действуете даже в тех случаях, когда следует обратиться за помощью. То и дело приходится оглядываться и давать самому себе пинка под зад, а иначе рискуешь превратиться в расхлябанную калошу.

Помню, как однажды — это было во время моего первого рождества после возвращения домой — ребята решили компанией отправиться к Голубому озеру на выходные дни. Все замело снегом, и меня из этой группы поначалу исключили просто потому, что мне это было не по силам. Но они раздобыли санки, схватились за веревки и потащили меня волоком. Мы могли отлично провести время, но я все сидел и дулся из-за того, что они меня тащат. Я испортил им весь вечер. Мы остались там на ночевку и вернулись на другой день. Все было отлично, только я вел себя, как капризный ребенок.

Отчасти я понимаю, в чем тут причина. Стоит появиться в твоей жизни девчонке, как сразу обостряется мнительность. А у меня в то время как раз появилась девушка. Ну, а я по-прежнему то в коляске, то на костылях и в скобах. Чего ради она со мной встречается? И как долго все это продлится, пока она не бросит меня и не найдет себе другого? И что об этом думают ребята?

Ну так вот. Я решил поставить крест на женщинах, пока они не успели поставить крест на мне. Просто забавно, как быстро я сумел пересмотреть свои взгляды. Брэд втюрился в девочку по имени Ким Белчер — она играла за одну из школьных волейбольных команд, но по застенчивости боялся назначить ей свидание. Я все подтрунивал над ним по этому поводу и все обещал, что сам позвоню ей и договорюсь насчет свидания с ним. Он думал, что это я так, дурака валяю, а я взял да и позвонил.

«Ну, хорошо, — говорит она, — я согласна». И все было в ажуре, пока я не рассказал об этом Брэду. Он заметался, начал звонить ей, наговорил, что это все я придумал, а он вовсе не собирается с ней встречаться. Что же мне оставалось делать? Естественно, я должен был перед ней извиниться.

Я собрался было ей звонить, как вдруг меня осенило: да это же классная девчонка! С какой стати я устраиваю ему с ней свидание? Лучше уж я сам с ней встречусь. Так я и поступил, мы отправились покататься на машине, и вот так-то я заработал свой первый поцелуй в зрелом возрасте шестнадцати лет.

Это немного помогло обрести уверенность, но я по-прежнему считал, что ни одна девушка не захочет со мной связываться надолго, ну, и вообще заводить прочные отношения. Потом — это было на уроке по точным наукам в одиннадцатом классе — я заметил, что одна девушка по имени Изабел, сидела она на задней парте, все смотрит на меня и улыбается. В первый момент я ей улыбкой не ответил. Да нет, не может быть, чтобы это она мне улыбалась! А потом я сообразил, что, кроме меня, в этом месте у самой доски больше никого и нет — один учитель. Ну, а ему она, конечно, улыбаться не может.

«Ага, — решил я, — значит, это она мне улыбается». Решил и тут же поставил на этом точку. Наверное, это она так, из жалости. А она нет-нет да и подойдет ко мне и заведет разговор, а однажды я лежу себе на траве, а она подъезжает на старой машине — у друга, значит, одолжила. Она пригласила меня на представление, а кончилось все тем, что мы встречались примерно месяца три. Постой-ка! А может быть, дело тут вовсе не в их жалости ко мне? Может быть, рано еще ставить крест на девчонках?

Я сам начал приглашать девушек на свидание, вместо того чтобы дожидаться приглашения. Черт бы меня побрал! Они соглашались. К двенадцатому классу у меня образовалась постоянная подруга, звали ее Патти Льюэке. Она играла в волейбольной команде одиннадцатого класса. Я им помогал тренироваться. У нас с ней дело закрутилось довольно серьезно примерно на три года. Если честно, то как раз с Патти я и участвовал в экспедиции на Голубое озеро.

Так с какой стати я был таким дерганым? А все потому, что, несмотря ни на что, я по-прежнему чувствовал себя очень неуверенно. Я ревновал к другим парням. Посмотрю, бывало, на Патти и думаю: «И чего такого она во мне нашла? Почему она со мной, когда может быть с одним из них?» На вечеринках я просто садился в сторонке и наблюдал. Я был полностью подавлен состоянием моих ног — от них остались кожа да кости, а ведь были-то такими мускулистыми, крепкими, да и форму имели что надо. Бывало, пойдем к озеру, и все наперебой предлагают: «Ну давай! Спускаемся! Мы тебя отнесем к берегу». Нет. Только не меня. Вот и сижу я в джипе на дороге и жду, пока они там в воде плещутся. Или поедем на пикник, а я едва пальцем пошевелю, чтобы чем помочь. Просто сижу и переживаю, весь исполненный сострадания к себе, и еще хочу, чтобы все вокруг тоже мне сочувствовали.

Ни к чему хорошему это привести не могло. Наверное, где-то в глубине души я это понимал. Но мое образование лишь только начиналось. Нет ничего дурного в том, что друзья отнесут тебя к берегу, чтобы ты мог искупаться. Или, может быть, неприлично раздеться, остаться в одних шортах и выставить на обозрение свои истощавшие ноги? Тоже не проблема. Я должен был понять, что большинство из того, что я привык делать в прошлом, было мне по силам и теперь, просто в некоторых случаях требовался иной подход. Все, что от меня требовалось, — это приспособиться к новым обстоятельствам, собрать все силы в кулак и воспринимать все эти шишки и огорчения как часть платежа за вновь обретенное умение.

Взять, к примеру, охоту или рыбалку. Они занимали особое место в моей жизни. Благодаря охоте и рыбалке я как бы обретал внутреннее равновесие, находил контакт со старыми друзьями, с прежним образом жизни. Они помогали мне сосредоточиться на конкретных целях, вновь обрести чувство ответственности.

Я не помню себя до моей первой рыбалки. Впервые я взял в руки спиннинг, когда мне было три года, и, если верить матери, к шести годам управлялся с ним не хуже взрослого мужчины. Я должен был во что бы то ни стало вновь обрести этот навык. Когда мы решили, что время для этого пришло, отец с Брэдом отвезли меня на старое наше место на реке Томпсон. Чтобы попасть туда, нам нужно было перейти через старый висячий мост, а ведь я-то был на скобах.

Ну так какого черта! Ведь я сам хотел ни от кого не зависеть, не так ли? И вот я скакнул на костылях на мост. Он закачался. Я сам раскачиваюсь на костылях, ноги болтаются туда-сюда, а внизу я отчетливо вижу реку, благо что в подгнивших досках настила хватает глазков; я еще понадеялся на них: все-таки, глядишь, и костыли не разъедутся в стороны. А в голове вертится один и тот же вопрос: «Чего ради я это делаю?»

Но я это сделал. Одолел мост и еще прошел примерно милю вдоль железной дороги, а уж дальше сам не мог идти и тут позволил ребятам помогать мне. Они снесли меня вниз по берегу, надели спасательный жилет и привязали к дереву, чтобы я не свалился в воду во время рыбалки. Мы выловили нескольких рыбин и получили массу удовольствия. Что делать, приспосабливаюсь!

Гребля на байдарке, чего я ни разу не пробовал до аварии, как выяснилось, создала не меньше проблем, и решать их пришлось подобным же образом. Правда, в этом случае мне пришлось применить несколько иную тактику. Сначала грузишь байдарку в машину. Потом загружаешь туда же коляску. Потом едешь к причалу. Вынимаешь коляску из машины, потом выгружаешь байдарку. Потом надо вытащить всю остальную оснастку. Потом снова загрузить коляску в машину. Потом отогнать машину на стоянку. Потом снова выгрузить каталку из машины, вернуться на ней к байдарке, забраться в лодку, и теперь можно отплывать.

Да, и еще: нужно не забыть о приливе и оставить коляску выше верхней границы воды. Однажды я отошел и оставил ее на черте отлива и к тому же забыл ключи от машины на сиденье. Когда я вернулся, был прилив, вся коляска оказалась под водой, а ключи исчезли. Но если допустить, что вы возвращаетесь назад, не допустив подобной глупости, дальнейший путь домой особых проблем не составляет. Сели в коляску — и прямиком к машине. Грузишь коляску в машину. Едешь за байдаркой. Вытаскиваешь коляску из машины. Закрепляешь байдарку на крыше автомобиля. Загружаешь коляску в машину. Едешь домой. Вытаскиваешь коляску из машины. Снимаешь байдарку с крыши. Заезжаешь в гараж. И вот тут-то можно передохнуть.

Позднее я значительно упростил всю эту процедуру, арендовав место на причале, где мог оставлять байдарку. Теперь я подъезжал на машине прямо к лодке, садился в нее и греб себе куда надо. Дело в том, что я мог покататься на байдарке, когда мне того хотелось, и мой метод не слишком отличался от того, как поступают все остальные люди, разве что мне приходилось совершать несколько дополнительных действий. Например, я научился использовать силу тяжести при погрузке и разгрузке. Доставка байдарки к причалу потребовала дополнительной работы мысли, нужно было найти наилегчайший из всех возможных способов. Приходится приспосабливаться!

С охотой дело обстоит более трудно, но не безнадежно. Я люблю охотиться. Я не кровожаден. Я вовсе не обуреваем страстью к убийству. В моей семье всегда охотились ради пропитания, ради того, чтобы испытать себя, ощутить чистую радость общения с дикой природой. Я начал охотиться, как только достаточно подрос, чтобы научиться подобающим образом пользоваться ружьем и соблюдать необходимую предосторожность. И вот после моей аварии настал день, когда мне снова захотелось поохотиться. Один вопрос: как?

Когда ты живешь в Форт-Сент-Джоне, где всюду под ногами сплошное жидкое месиво, на инвалидной коляске далеко не уедешь, не говоря уже о том, чтобы передвигаться на костылях и в скобах. Поэтому, когда мы отправляемся на охоту, я пользуюсь не коляской, а вездеходом с шестью ведущими колесами — эта машина способна идти по воде, снегу, по болотам и холмистой местности. Приехали. Но ведь не могу же я незаметно подкрадываться к лосям на маленьком вездеходном мотоцикле с мотором Текумсе в шестнадцать лошадиных сил, оставляя за собой шлейф из выхлопных газов? Слепых-то среди них маловато, а с отмороженными мозгами — тем более. Итак, вместо того чтобы гоняться за лосями, я предоставляю им возможность самим подходить ко мне.

На этом маленьком вездеходе можно покрывать большие расстояния. Мы бороздим окрестности, пока не найдем следы лосей, потом движемся по следу, находим места, где они брачуются и выкармливают молодняк, определяем их местонахождение по ощипанным побегам деревьев и подкрадываемся к ним с подветренной стороны или по верху распадка. Потом разбиваем неподалеку лагерь, затем возвращаемся на выбранный участок и ждем. Иногда в засаде приходится сидеть шесть, восемь, десять дней, не сделав ни одного выстрела. За это время можно много всего передумать. В этом даже есть определенные преимущества.