Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Но все равно это было паршивое начало для Нового года. Казалось, все идет не так, как следует.

Во время пересадки в Лос-Анджелесе Дон положил нашу видеокамеру вместе с грудой всех прочих вещей. Я наказал ему ни при каких обстоятельствах не спускать с нее глаз. Он же доказывал, что положил ее рядом с нашим багажом (он рассчитывал, что она будет в поле зрения всех остальных членов нашей группы). Мне известно только то, что кто-то прихватил камеру и унес с собой, а заодно и бесценную пленку с записью нашего путешествия по Ближнему Востоку. Когда мы очутились в аэропорту Окленда, обнаружилось, что во время пересадки потерялись два ящика с оборудованием — в одном из них находились две коляски. (Спустя какое-то время одна из них нашлась.)

Организационные сложности возникали у нас из-за разногласий между сотрудниками нашего оффиса в Ванкувере. Их было трое, и у каждого имелась своя точка зрения по поводу управления всем мероприятием. Мне было все равно, кто из них троих лично отвечает за управление всем проектом, — главное, чтобы все согласовывалось со мной. Именно поэтому я постоянно предпринимал усилия, чтобы поддерживать связь с нашей штаб-квартирой, — только так я мог участвовать в принятии важных решений. Мечты о том, что я буду лишь крутить колеса и проводить общественные мероприятия, растаяли, как прошлогодний снег. В итоге нас ждал отрезок пути куда более трудный, чем все, что было до сих пор.

Члены «Клуба львов» целой бригадой носились вокруг нас. Они бежали рядом с нашим домиком на колесах, пока я крутил колеса своей каталки, — но много ли было от этого проку, когда никто здесь толком не знал, кто мы такие и почему здесь оказались?

Джим Тейлор и его жена Деб — они специально приехали сюда из Ванкувера — даже попытались раздобыть помпу. Они объездили весь квартал на взятой напрокат машине, а когда поравнялись с Амандой, Джим вытянул руку из окна машины и сунул ей немного денег.

«Отличное дело вы делаете! Прекрасное дело!» — крикнул он ей.

Аманда чуть не упала с велосипеда. «А вы-то что здесь делаете?» — спросила она.

«Выцеживаем деньжата», — прошипел он в ответ, после чего они унеслись вперед на целый квартал и повторили все заново. Не знаю, насколько им это удалось, но в нашей копилке стало на 20 долларов больше — благодаря Тейлору.

Мы катились на своих каталках в окрестностях Окленда. Мы — это Роб Кортни — местный спортсмен-колясочник, обладатель мирового рекорда в заезде на 100 метров, сейчас он тренировался к соревнованиям в Хьюстоне, штате Техас, — и я. Как вдруг нас нагнала полицейская машина, офицер просигналил нам прижаться к обочине, после чего дал нам дружеский совет.

«Вам придется изменить маршрут, — сказал он нам. — Дорога впереди начисто залита».

Дождь лил, не переставая, несколько дней подряд, и стоило взглянуть на небо, как становилось ясно, что он не прекратится и в ближайшие дни. Вероятно, другая дорога была ничем не лучше этой.

«Какая там глубина?» — спросил я его.

«Примерно по ось», — ответил он, посмотрев на мою каталку.

Я взглянул на Роба — тот лишь пожал плечами.

«Вроде не беда, — сказал я полицейскому. — Большое вам спасибо».

Мы продолжали катиться, пока не оказались у кромки воды, там мы задержались на минуту, после чего смело рванулись вперед. Задницы мы себе промочили, но крутить колеса было не так уж трудно, а когда мы вылезли из этой гигантской лужи, нас ждал сюрприз: к нам навстречу катили двое мальчишек лет тринадцати-четырнадцати — они поджидали нас по обе стороны дороги. Мальчики тренировались, хотели стать спортсменами-колясочниками и, конечно же, мечтали прокатиться в компании с Робом и со мной.

Это было так прекрасно — ехать вместе с ними и наблюдать их энтузиазм. День-два назад они, наверное, даже и не слышали о нашем турне, но они поняли, ради чего я на все это пошел и чего пытался этим добиться, и хотели принять в этом участие.

Примерно целый час ребята крутили колеса, и это на подъеме и при плохой погоде. У одного из них кресло было не самого подходящего типа для подобных условий, поэтому, как только он начинал отставать, я дотягивался до него и «подстегивал», чтобы он шел вровень с нами. Аманда с содроганием взирала на нас из домика на колесах, представляя себе, чем это чревато для моих плеч, да разве я об этом думал — ведь это было так прекрасно.

Когда мы добрались до места, где предстояло сделать стоянку, ребята с нами попрощались, после чего их забрали родители. Когда они уехали, я оглянулся назад, на наш дом на колесах. И влага, которая застилала мне глаза, была не только из-за дождя.

«Ну разве это было не здорово?» — крикнул я.

«Смотри-ка лучше вперед», — ответил кто-то мне.

Я обернулся. Футах в тридцати впереди двое других ребят в каталках двигались ко мне с обеих сторон дороги. Они сопровождали меня целый час. Когда они уехали, их место заняли двое других, а потом их сменили еще двое. Теперь нас сопровождали дети и взрослые, некоторые на велосипедах, а другие просто бежали рядом. Явно это все кто-то организовал. Но ведь никто не мог заставить их выйти на дорогу насильно. Просто они хотели показать, что они на моей стороне. И как-то дождь перестал быть помехой.

У нас были и другие подобные моменты, и другие приемы, на которых собиралось много журналистов, впереди нас ожидали пробеги, когда люди нас приветствовали и все, казалось, были полны энтузиазма. В смысле организации все у нас шло гладко в значительной степени благодаря административным способностям Нэнси, которые она проявила в своей новой роли менеджера нашего турне. В этом смысле Новая Зеландия явилась поворотным пунктом всего мероприятия. Но помимо всего прочего, наш новозеландский этап планировался как нечто особенное, экзотическое, а этого как раз и не произошло.

От почты, которую я получал из дома, мое настроение не улучшалось. Помните, я вам рассказывал об обществе помощи спинальным больным Канады, о девизе его организаторов: «Излечивай, но не докучай»? Кто-то прислал мне копию странички из бюллетеня, опубликованного в июне 1985 года головным отделением общества в США, с письмом и ответом на него. Напечатано там было следующее (мною ничего не исправлено):

Уважаемый редактор! Каково отношение общества к кругосветному пробегу Рика Хансена на кресле-каталке? Действительно ли эта затея может способствовать делу излечения больных? (Подпись), из Канады (гражданин Канады).

Ответ редактора:

Нет. Рик Хансен, уроженец города Уильямс-Лейк в провинции Британская Колумбия, а также его группа сопровождения, следующая в доме на колесах, отправились в путешествие вокруг земного шара, чтобы собрать денег для лечебных целей. Можно считать удачей, если им удастся собрать достаточно средств, чтобы оплатить расходы на само турне, что же касается «миллионов» для лечения больных — на это надежды слабые. Начиная с весны он успел побывать в Ванкувере, Калифорнии, Техасе, Флориде и в Торонто, что можно рассматривать как рекорд для передвижения в кресле-каталке даже для супермена. Согласно сообщениям прессы, в этом мероприятии участвует также ЛАП (Американская ассоциация параплегиков), однако к нему не имеет никакого отношения ни канадское отделение общества помощи спинальным больным, ни головная организация в США. Мы решили воздержаться от участия в этом мероприятии, так как считаем, что вся эта затея ради самого путешествия.

И это при том, что мы разрывались на части морально и физически, для того чтобы осуществить задуманное. Мы уже пожертвовали год нашей жизни и как минимум собирались затратить еще один, работая на благо тех самых людей, которым пытались помогать и сотрудники этого общества, а они сидят в своих кабинетах и еще смеют писать о нашем турне как о некой увеселительной прогулке вокруг света! И эта кичливая организация, которая представляла лишь незначительную часть спинальных больных, могла позволить себе нести всю эту чушь о том, что мы задумали и как собираемся это осуществить, толком ничего не зная и даже не удосужившись как следует этим поинтересоваться. Как бы вы стали бороться с подобным явлением?

«Хорошо бы вытащить автора письма или редактора, чтобы немного проехались с нами, — подумал я. — Показать бы им, как все обстоит на самом деле. Посадить бы такого в кресло, привязать буксировочным тросом к нашему фургону и посмотреть, что он скажет через несколько дней, даже если ему не придется толкать колеса».

У Тейлора на этот счет было собственное мнение.

«Для начала закончи турне, — сказал он мне. — Закончи его с триумфом. А потом напиши им письмо и пошли их вместе с их обществом в задницу».

Я понимал, что никогда не смогу этого сделать. Но должен признаться, подобное предложение выглядело весьма заманчиво.

Нам постоянно приходилось ломать голову еще над одной проблемой: обстановка в нашей команде все более осложнялась. Теперь, кроме Майка, нас сопровождал Брайан Роуз — здоровенный покладистый парень тридцати пяти лет, альпинист и вообще человек закаленный, он был также владельцем магазина спортивных товаров в Ванкувере. К нам он присоединился на небольшой срок — для организации и подготовки маршрута. В количественном плане у нас был полный комплект, но прежние ошибки повторялись вновь и вновь.

Все друг на друга огрызались, в том числе и я сам. Ребятам я, наверное, казался каким-то несносным типом. Что до меня — мне казалось, что я требую с них не строже, чем с самого себя. Все это создавало большую нервозность, и Аманде приходилось не легче, чем остальным. Она мне это выложила напрямик — швырнула в меня тарелкой с салатом.

Мы сидели и ужинали в нашем номере в мотеле неподалеку от Веллингтона. Главным нашим блюдом был очередной спор по какому-то поводу — их у нас в те дни хватало. Внезапно она взорвалась, протянула руку, схватила тарелку с салатом и швырнула ею в меня.

Ах, так? Я схватил свой салат и швырнул в нее.

«Я ухожу!» — крикнула Аманда и кинулась в дверь, прихватив с собой лишь сумочку и паспорт.

«Отлично!» — крикнул я ей вслед.

Какое-то время я просто сидел, кипя от злости. Потом задумался. Из окна мне было видно, как она идет по улице и плачет. Происходило все это в сельской местности — по обе стороны дороги поля и кустарник. В таком месте можно ждать чего угодно.

Я вскочил в свое кресло и помчался в сумерках вдогонку за нею. Аманда обернулась и увидела меня. «Вещи мои можешь выслать позже!» — крикнула она мне и побежала.

Бежать-то она бежала, только я ехал на каталке, причем я хотел нагнать ее и нагонял. Когда она увидела, что я ее догоняю, она свернула в сторону, перепрыгнула через забор и понеслась к зарослям. Вот тут-то я испугался. Я почувствовал свою беспомощность. Она была такая молодая и красивая, и совсем одна в незнакомой стране, где одному Богу известно, какие могли подстерегать опасности, — а я не мог быть рядом с ней.

Совершенно подавленный, я поплелся назад к мотелю, где разыскал Майка. Он сразу же помчался за ней. Она была далеко, мы едва могли различить ее. Он перепрыгнул через ограду, догнал ее, а потом долго о чем-то с ней говорил. Она вернулась, и тут уж мы высказали друг другу все, что у кого наболело.

К тому времени я начал понимать, что ей, вероятно, действительно следует отправиться домой. Усталость, которая впервые дала о себе знать в Риме, была столь велика, что она не могла с ней справиться.

И дело тут было не только в самом турне и связанных с ним проблемах. Ей также постоянно приходилось справляться с положением, когда она находилась как бы между двух огней. Для остальных членов экипажа она была моей девушкой, а значит, во всех наших разногласиях они ассоциировали ее со мной. Но с другой стороны, она была таким же участником группы, как и остальные, во всех наших повседневных делах. Аманда стала как бы буфером между мною и ребятами, между мною и нашим оффисом. А когда мне требовалось облегчить душу и выговориться с кем-то перед сном, то все это ложилось дополнительным бременем на нее.

Нагрузка оказалась слишком тяжелой. Она просто не могла с этим справиться. И как бы я ни хотел иметь ее рядом с собой, лучше было расстаться и встретиться вновь, когда все будет закончено, чем рисковать нашими отношениями, вынуждая ее остаться. Когда мы добрались до Веллингтона, стало ясно: необходимо чего-то предпринять.

Я усадил ее перед собой и долго с ней говорил. Я сказал ей, как я ею дорожу, сколь важны для меня наши отношения и как я хочу, чтобы так было всегда.

«Итак, — сказал я ей, — по-моему, будет лучше, если ты уедешь домой».

Меня это потрясло не меньше, чем ее. Критическая черта была перейдена. Мои слова поставили окончательную точку. И тут мы наперебой начали спрашивать друг друга: «Ты думаешь, это возможно?», «Неужели мы вместе не можем все исправить?»

Аманда искренне считала, что от ее дальнейшего участия в турне зависит сохранение наших отношений, что одно невозможно отделить от другого. Я же был убежден, что наши отношения сохранятся, даже если Аманде придется уехать. Много ли найдется пар, способных вынести постоянную близость в течение двадцати четырех часов, и так каждую неделю два с половиной года подряд, да еще в подобных условиях, и при этом не утратить любовь друг к другу?

Обещаний мы друг другу никаких не давали. Нам было ясно одно: мы достигли критической точки. И я ничем не мог облегчить сложившееся положение. Аманде предстояло заглянуть в себя поглубже, победить терзавшие ее душу страхи и поставить все на свои места. Поскольку наши отношения так много для нее значили, она с этим справилась.

И никаких больше швыряний едой. Впредь мы все будем решать мирным путем, даже если и придется спорить. Но поскольку мы оба эту кашу заварили, расхлебывать ее тоже нужно было нам обоим. А уж дальше мы как-нибудь разберемся с нашей жизнью.

В силу целого ряда причин наша поездка в Австралию оказалась подобна глотку свежей воды. Стоило мне сойти с самолета в Сиднее, как на меня нахлынули воспоминания о 1983 годе, когда я впервые приехал сюда и победил на австралийском марафоне. Мой брат Брэд взял отпуск, чтобы провести его с нами в пути, и родители Аманды тоже должны были сюда прилететь.

Прежде чем начать наш этап в Аделаиде, мы все уселись перед телевизором и позволили себе насладиться порцией чисто американского зрелища: передавали «Суперкубок», победный для команды «Чикагских медведей» матч.

Это было время решающего перелома.

На второй день после того, как мы выехали из Аделаиды, мы отпраздновали прибытие на отметку 12 тысяч миль — устроили маленькое, но бесподобное празднество в этой невероятной глухомани. Аманда аккуратно прочертила поперек дороги линию при помощи банки со взбитыми сливками, упакованными под давлением. А потом, когда я сходу разорвал финишную ленточку — на ней значилась цифра 12000,— она тщательно разукрасила мне этой штуковиной всю физиономию.

По правде говоря, мне это не особенно пришлось по вкусу. Мухи, правда, были иного мнения. К этому времени я порядком поднаторел в мухах. Для начала на тебя пытаются налететь твари породы шпанской мушки, но, если сумеешь сразу от них оторваться, они поприутихнут и угомонятся. Австралийская муха хитрее. Она догоняет тебя, усаживается у тебя на спине, чтобы передохнуть, а потом набрасывается на нос, на глаза, уши и шею. Ну, а если ты к тому же измазан сбитыми сливками, тогда только держись.

Торжества в Мельбурне по поводу прохождения половины дистанции — 12 тысяч 450 и 775 тысячных мили — выглядели более формально. Нас встречал лорд-мэр в своем церемониальном наряде. Я дал интервью для самой популярной здешней телевизионной программы «С добрым утром, Австралия», где мне представилась отличная возможность объяснить зрителям, зачем мы сюда пожаловали и чем мы вообще занимаемся. Церемония в Мельбурне была для меня исключительно важным событием. Так уж сложилось, что все дистанции, которые мне приходилось преодолевать в каталке, я делил напополам: ведь если я сумел одолеть половину, значит, смогу уговорить себя проделать такой же путь вновь. Я постоянно твердил себе это на всем протяжении турне. И вот теперь мы одолели самую большую половину из всех когда-либо пройденных.

В тот вечер мы все отправились в мексиканский ресторан, а ребята подарили мне пивную кружку с надписью: «Полпути вокруг света. На память об этом дне». Я подарил всем участникам турне по модели глобуса, в том числе и Тиму — он тоже был здесь, приехал в гости к Нэнси. Он больше не участвовал в турне, но долгое время был одним из основных его участников, и за это я ему буду всегда благодарен.

По пути я позировал для снимков с кенгуру и детенышами страусов и еще ухитрялся собирать монеты в один доллар, которые мне кидали из проезжавших мимо машин. Жест это, конечно, милый, но когда машина мчится со скоростью 55 миль в час, то и монета летит не медленнее. Мне только и приходилось уворачиваться. С Амандой и Доном я вылетел в Бэрдсвилл (население 200 человек), чтобы предоставить возможность людям из компании «Найке» сделать там фотографию, которая стала их рекламным плакатом и, кстати, использована для обложки этой книги. В Брисбене мы отметили нашу первую годовщину с начала путешествия. В Сиднее нас ждала встреча с актером телевидения Лорне Грином. («Все хотят познакомиться с Риком», — сказал как-то Брэд. «Это что, — ответили ему. — Вот Лорне Грин… это настоящая знаменитость».) Завершили мы наш австралийский отрезок турне в Бранденберге, а затем отправились в Сэрферз Парадайз («рай сэрфера») и бездельничали там целую неделю.

Я понимал, что строю свои отношения с ребятами не лучшим образом. Временами я ждал от них слишком многого или становился непредсказуемым и чересчур нетерпимым в своих требованиях. Я старался заставить себя быть более уравновешенным, учился быть дипломатом. Но процесс это был долгий, и к тому же я был слишком измотан, чтобы уделять этому должное внимание.

Итак, полпути осталось у нас за спиной. Настало время вспоминать пройденное, время оценить и взвесить то, как мы жили и что успели сделать. А сотрудники нашего ванкуверского оффиса даже составили целый инвентаризационный список. Согласно их перечню, за год, проведенный в пути, произошли следующие события:

Отправлено почтовых открыток: 1 тысяча 86 штук. Количество стирок: 365. Проколото шин: 63. Изношено печаток: 47 пар. Рулонов пленки использовано: 100. Количество ограблений: 4. Количество раскрытых краж: 0. Кресел-каталок изношено: 1. Посещений официальных приемов: 59. Количество толчков колес каталки: примерно 7 миллионов 180 тысяч 800.

Оставалось лишь надеяться, что наш опыт не пропадет даром. «Дай-то Бог, если это так, — подумал я. — Ведь теперь нам предстояло проделать все это по второму разу».

Глава 10
«ЧТО ПОДУМАЕТ ИМПЕРАТОР?»

Ночью накануне того, как Рик Хансен отправился в свое кругосветное путешествие, в самый разгар предотъездного хаоса, один из его друзей взглянул на него и задал вопрос, вот уже который день не выходивший у него из головы.

«Чего ты лично ждешь в итоге этого турне? — спросил он Рика. — Оставим в стороне цели самого турне. Я о них знаю, и они прекрасны. Но что ты хочешь вынести из него для себя? Лично ты?»

На какой-то миг Хансен задумался.

«Когда я вернусь домой и все будет позади, — ответил он, — я хочу, чтобы я мог проснуться утром, взглянуть на стену спальной и увидеть фотографию самого себя в кресле-каталке на Великой стене в Китае».

«И все?» — спросил его друг.

«Да, и все. Я хочу, чтобы я мог просто полежать минуту-другую, смотреть на эту фотографию, вспомнить, чего мне стоило взобраться туда, и еще раз напомнить себе, что нет в мире стен столь высоких, чтобы их нельзя было одолеть».

Китайская стена и культура Китая в целом всегда увлекали его. Когда он впервые начал задумываться о том, что человеку по силам объехать земной шар в кресле-каталке, Китай был в числе тех стран, о которых он вспоминал в первую очередь. Китай и его стена.

И вот теперь всего несколько дней отделяли его от той минуты, когда он сам сможет помериться с ней силами.

Кое-что об этой стене ему было известно. Отдельные ее участки достигали возраста двадцать два века, построена она была для отражения нападений захватчиков с севера, и постепенно протянулась на 1 тысячу 500 миль, что делало ее единственным сооружением, созданным руками человека, которое можно было разглядеть из открытого космоса. От двадцати до тридцати футов в высоту, двадцать пять футов ширины в основании, она постепенно сужалась до пятнадцати футов кверху. Конечно же, там будут ступени. Придется кому-то его на них поднимать. А на тех участках, где он сможет ехать в каталке самостоятельно, наклон будет куда круче, чем все горные склоны, которые ему до сих пор приходилось преодолевать. Он не питал никаких иллюзий относительно того, каким тяжелым испытанием это станет для него. Возможно, чересчур тяжелым.

А сами китайцы? Как они отнесутся к турне под девизом «Человек в движении»?

Ведь ему предстояло соприкоснуться с совершенно иной культурой. Главное внимание следовало сосредоточить на самой важной цели всего турне — пробуждении общественного сознания и участии в судьбе инвалидов. Никакого сбора пожертвований на отрезке пути в 750 миль, которые он должен был пройти между Пекином и Шанхаем, не намечалось. Рик был уверен, что ему удастся преодолеть политические, культурные и языковые барьеры и донести до местного населения свой призыв. Повсюду, где он успел побывать, отклики были самыми горячими; но нельзя забывать, что этому предшествовала большая организационная работа и поддержка: люди заранее знали о целях и задачах турне и тем самым имели возможность оказать ему соответствующий прием. Ну, а что его ждет в Китае? Этого он не знал. Все это очень напоминало тот самый первый день, когда он сидел на сцене в Окридже: тогда он знал, что ему предстоит сделать, чего он решил добиться, но он совершенно не имел представления о том, что его ждет, когда он попытается все это осуществить.

А все остальное — травмы, стрессы, подстерегающие его на различных отрезках пути, осложнения со штаб-квартирой в Ванкувере и прочие тысяча и одна проблемы, которые, словно град, обрушивались на него каждый день, — обо всем этом ему просто придется на какое-то время позабыть. Теперь только вперед: его ждал Китай и Великая китайская стена, а еще — фотография на стене спальни, сохранившая всю живость и краски этого момента.

Итак, он пребывал в состоянии наивысшей готовности. Проблемы с экипажем были решены, по крайней мере они по-прежнему составляли единую команду. И одно он знал наверняка: при том варианте Большого Броска через Китай, который был им избран, жесткие, сильные ветры будут дуть ему в спину. Еще несколько месяцев назад туда отправился их человек, чтобы разработать на месте маршрут с учетом этого фактора.

«Никаких встречных ветров, — сказал Хансен сотрудникам своего оффиса. — Если вы не можете обеспечить все остальное наверняка, то хотя бы добейтесь этого. Это важнее всего. При моем теперешнем состоянии встречные ветры доконают меня».

Слава Богу, ему не нужно было беспокоиться об этом.

Я возлежал на бархатном сиденье лимузина, который мчался по дороге, ведущей из пекинского аэропорта, когда официальный представитель, встречавший меня там, нагнулся вперед и вставил кассету в магнитофон.

«Добро пожаловать в Китай, господин Хансен, — произнес он с сияющей улыбкой. — Это для вас».

«Традиционная китайская музыка?»

«Нет. «Огонь святого Эльма» в исполнении Дэвида Фостера и Джона Парра».

Я был изумлен. Подумать только! Даже в Китае! Песня следовала за нами по всему свету.

Дэвид Холцман — он занимался предварительной организацией маршрута — уже сказал нам, что китайцы действительно собираются устроить встречу по высшему разряду. Они предоставили не только автомобили, но даже водителей. Я поудобнее откинулся на подушках сиденья и уставился в окно, вглядываясь в первые образы Китая, пока мы мчались к отелю «Шератон — Великая стена», расположенному на окраине Пекина.

Предстояло убедиться, что наши хозяева действительно сделали все, что было в их силах, чтобы облегчить трудности нашего турне. Мы заблаговременно знали время и место, где нам предстояло быть, как долго мы могли там находиться, а также куда мы могли, а куда не могли ехать. Имелась и причина, благодаря которой были предприняты столь энергичные усилия и достигнута сравнительная легкость, с которой мы получали необходимые разрешения на передвижение по стране. Имя этой причины было Дэн Пуфан.

Дэн был председателем Китайского фонда вспомоществования инвалидам, а также сыном Дэн Сяопина. Дэн Пуфан был частично парализован в результате, как нам сказали, того, что его выкинули с балкона третьего этажа во время «культурной революции». Отец заботился о нем и со временем отправил его в Канаду для хирургической операции. Дэн шутил, что в его жилах течет не одна пинта канадской крови. Таким образом, благодаря его работе по оказанию помощи инвалидам и чувствам по отношению к Канаде у нас появился влиятельный помощник. Красный ковер был расстелен, как только самолет коснулся земли.

Ну что ж, отлично! Мы этим вполне могли немного воспользоваться. Мы проделали длинный путь из Австралии — из Сиднея летели в Сингапур, затем в Гонконг, где провели один день, а уже оттуда в Пекин. В Гонконге у нас было время сделать кое-какие покупки, проехать на коляске там нужно было всего каких-то 10 миль. Народу поглядеть на нас собралось не особенно много, но телевидение и газеты поработали хорошо. Мы устали, и теперь, когда мы оказались в Китае, который я всегда рассматривал как один из наиболее интересных участков всего нашего путешествия, чем больше они облегчат наше пребывание здесь, тем лучше. И какие бы трудности нас ни ждали впереди, наш пробег по этой стране должен был стать одним из самых замечательных этапов пути. А уж если ветер будет дуть мне в спину всю дорогу от Пекина до Шанхая, разве я мог сомневаться?

Вот только с питанием возникли затруднения — нет, не с качеством пищи, а с ее количеством и с теми церемониями, которыми сопровождалась ее подача. Наши хозяева проявляли о нас такую заботу, что в отдельные дни у нас бывало целых два официальных обеда, и, как бы я ни хотел на них присутствовать — я люблю китайскую кухню, а уж более натурального места ее изготовления нельзя было себе и представить, — мой график заездов и отдыха при всем желании не оставлял для этого времени. Пища была настолько насыщена традиционным веществом для обострения аромата — моносодиумом глютамата, что у всех нас появились симптомы, которые мы прозвали «МСГ-кайф» — жуткие сновидения, даже кошмары.

А потом на нас свалилось это страшное проклятие — ганбей.

В каждой стране имеется свой вариант «ганбея»: «Пей до дна!», «Скол!» и десяток других. На всех языках, по сути, это означает одно и тоже: «Поднимай рюмку и опрокидывай ее в горло». В Китае возглас «ганбей!» означал одно: рюмку с самым настоящим самогоном. Ракетное топливо — так прозвали это зелье ребята, и очень скоро им пришлось убедиться в его действии. После одной попытки, когда я произнес тост за здоровье наших хозяев — устроителей вечера, после чего залпом проглотил напиток и тут же превратился в некое свекольно-красное, кашляющее, слезящееся создание, я взмолился о том, как устал, и что мне необходимо готовиться к завтрашнему заезду в кресле-каталке. И тут ребята из команды приняли на себя роль моих полномочных представителей по рюмкоопрокидыванию.

Это была отнюдь не легкая работа.

Протокол, как правило, оставался неизменным. Ребята из моей команды и все те, кто нас сопровождал, — обычно в круг этих лиц входили журналисты из Северной Америки — сидели за различными столиками в зале, за каждым столом их было по одному-двое, вместе с местными знаменитостями и специально приглашенными гостями. У каждого перед тарелкой стояли стакан для пива, бокал для вина и водочная рюмка. Еду несли непрерывным потоком — если мы оказывались в провинции и здешний повар не принадлежал к числу первоклассных мастеров, то в честь такого особого случая привозили шеф-повара из соседней провинции — и «ганбей» произносились все чаще и возрастали по своей интенсивности по мере продолжения званого вечера. Вначале обычно кто-нибудь вставал, предлагал тост за одного из нас, или за все турне, или за что-нибудь еще, восклицал «ганбей!» и отпивал из бокала с красным вином. Но затем по мере продолжения вечера бокалы с вином отодвигались в сторону, «ганбей» начинали следовать один за другим все чаще и все более яростно — но уже посредством рюмок с «ракетным топливом».

Один из местных людей, сидящих за столом, — обычно это был пожилой человек с зорким прищуром глаз, — как водится, произносил тост, восклицал «ганбей!», после чего опрокидывал рюмку в себя и совал ее нам под нос — вот, мол, смотрите, совсем пустая! Естественно, гостям приходилось отвечать взаимностью. Естественно, и пожилой китаец в долгу не оставался.

Когда вечер в Тяньцзине приближался к концу, мисс Вонг — она работала переводчиком для прессы — услышала, как один из нас произнес «чирз!».

«Ага, — воскликнула она, — «чирз!» — это «ганбей» по-канадски?»

«О нет, — ответил ей Джо Кинг, работавший оператором на съемках видеофильма о нашем здешнем турне под названием «Сердце дракона», продюсером которого была одна дама из Ванкувера по имени Анна Френч. — «Чирз!» — это «ганбей» по-британски. У нас в Канаде есть свой собственный тост».

Потом он нагнулся к ней и сказал на ухо, как это звучит.

Затем мисс Вонг сделала несколько тренировочных заходов с рюмкой в руках. После чего, во время финального «ганбея», когда все стояли с поднятыми бокалами, она заметила оператора компании Си-би-эс Фреда Кауси из Ванкувера — он находился в другом конце зала.