Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Вообще-то жизнь на бивуаке дается мне нелегко. Я не могу ободрать шкуру с той же легкостью, как раньше, потому что держать тушу одной рукой, другой срезать и при этом еще балансировать на костылях совсем нелегко и я никак не могу подобраться к ней с нужной стороны. Итак, я делаю что могу, а потом начинаю изображать из себя главного егеря. Думаете, мне не попадает за это от моего старика и от Брэда?

Адаптация. А пока что мы наслаждаемся свежим воздухом в этой глуши, работаем, разбиваем стоянки и ложимся спать с тем особым чувством усталости, которое бывает только здесь. В чем-то я становлюсь свободнее, а иной раз еще острее чувствую горечь, ибо со всей очевидностью убеждаюсь: вот это тебе не по силам.

Например, однажды, зашвырнув пару дюжин пива в наш маленький вездеход, мы с Робом Грэмом выехали за пределы лагеря. Охотиться мы не собирались. Даже ружей не прихватили. Просто хотели осмотреть окрестности. Часа через три мы до того ими налюбовались, что решили одолеть напрямую пару болот. Дорога куда-то пропала, две трети запасов пива тоже, а наш вездеход застрял наверху бобровой плотины, зависнув передком фута на три над водой.

— Ну что, будем поворачивать назад? — спросил Роб.

Несколько секунд я обдумывал его слова. Потом ответил:

— Отличная мысль!

Итак, мы развернулись, добрались почти до самого места стоянки, и тут, всего в каких-то двух милях, наш вездеход сломался. Не проблема! Мы и пешком дойдем! Черт побери, ведь у меня же были и костыли и скобы. Разве не сумею? Вот, правда, дорога была сплошным жидким месивом, и то один, то другой костыль проваливались аж по самую подмышку, потом куда-то съезжал, и я окунался носом в самую грязь. Я сбился со счета, так часто это повторялось за эти две мили. Самая что ни на есть ерунда, а способна тебя доконать. Небольшая прогулка может обернуться преодолеванием полосы препятствий, когда костыли засасывает жижей, словно зыбучим песком, и тебя норовит поглотить вслед за ними.

Да, нелегко все это. Зато я охочусь! Это так здорово. И, как правило, без своего лося я не возвращаюсь.

Все это вовсе не далось мне по мановению волшебной палочки. Никакого ослепительного чуда здесь не было. Процесс обучения шел мучительно медленно и неравномерно. Мое мышление формировалось под воздействием практического опыта, и тут у меня были определенные достижения. Я учился действовать самостоятельно, полагаясь только на себя. Но я по-прежнему воспринимал это не так, как надо. Я все еще не мог в полной мере оценить свою самостоятельность. Напротив, я сосредоточивал внимание на том, что мне было не под силу. И хотя я сам того не понимал, подобные мысли вовсе не помогали исправить мое положение.

Потом я обжег ногу. И слава Богу, что я ее обжег. Случилось это в июне 1975 года, в тот самый год, когда я должен был закончить школу. К этому времени я начал убеждаться, что спортивные состязания, как и ухаживание за девушками, вовсе не столь уж недоступны для меня. Один человек, звали его Стэн Стронг, увлек меня идеей спорта для инвалидов-колясочников (к этому мы еще подойдем), и вот я оказался в Монреале в составе третьеразрядной команды по баскетболу на Всеканадских играх инвалидов-колясочников. На меня это произвело прямо-таки отрезвляющее действие. Поражали недюжинные атлетические способности этих людей. Я замечательно провел время и вот сидел в душевой все еще полусонный после вчерашней ночной спешки на аэродром, чтобы не опоздать на самолет домой. Итак, я повернул кран горячей воды, уверенный, что пройдет какое-то время, пока она действительно нагреется, как это обычно бывало у нас дома, и задремал. А она хлынула горячая, словно кипяток, как только я открыл кран. Левая ступня оказалась под струей, а поскольку ноги у меня лишены чувствительности, я и не заметил, как ее начисто ошпарило.

По счастью, окончательно свариться нога не успела, но за тот месяц, что потребовался на ее заживление, мне пришлось испытать целую вереницу новых огорчений. Кроме того, я лишний раз осознал всю ценность того, что я умел делать, пока не ошпарил ногу. Оказывается, мне удалось кое-чего достичь, а я-то все принимал как само собой разумеющееся. Я мог водить машину, значит, у меня имелось средство передвижения. У меня были костыли и скобы, значит, я не был прикован к каталке. Теперь я лишился этих преимуществ.

Машину я водить мог, но при травмированной ноге скобы отпадали, а это значит, что я оказался прикованным к креслу, если хотел добраться куда-нибудь недалеко. Передвигаться на каталке по дому — сущее мучение! Это было хуже, чем раньше. Хуже, потому что я уже успел ощутить вкус к тому, чтобы обходиться без посторонней помощи. А теперь моим домашним во всем приходилось мне помогать. И я снова начал к этому привыкать. Однажды я подъехал к дому и начал нажимать на сигнал, чтобы Брэд спустился и помог мне войти внутрь. Без скоб мне это было самому не под силу. Он мне уже до этого помог дойти от дома до джипа, когда я уезжал. И вот я вернулся и хотел теперь попасть в дом.

— Потерпи минутку, — крикнул Брэд. — Я занят.

Занят? Что он хочет этим сказать? Разъяренный, я вновь начал сигналить, на этот раз громче. Он все не идет. Вот тут-то я прямо взорвался от злости. Распахнув настежь дверь Бронко, я выполз на землю и сидя, кое-как пополз к дому. Куда все запропастились? Ведь я же сигналил. Почему ко мне никто не вышел?

Во всем этом, однако, кое-что было. Я был выведен из равновесия. Я был в ярости. Но, однако ж, я смог добраться до двери. И вдруг меня осенило. Хей! На кой черт тебе нужна их помощь! Ты и сам сумеешь справиться! И я понял, почему злюсь на них. Я злился, потому что снова не мог обойтись без чьей-то помощи. Я вновь оказался в зависимом положении, потому что не мог ходить на скобах. Когда я их носил, многое мне было по силам. А если так, то, возможно, постепенно я бы осилил и много чего еще…

Вот как все получилось. Теперь поняли? Из-за ожога ноги я лишился скоб, лишился той независимости, что приобрел благодаря им и которую так научился ценить. Произошла как бы внутренняя переориентация. Теперь я мог сосредоточиться на том, что уже умел делать, и при этом учился принимать помощь там, где был еще бессилен.

Следующая важная ступень — овладение конкретными навыками и применение их без какой-либо помощи извне — была освоена в следующие два года в результате целого ряда последовательных действий. Именно благодаря одному из этих действий я оказался брошенным физиономией вниз прямо в реку Фрейзер, сверху меня придавило кресло-каталка, и было это за много миль от ближайшего жилья. Лежу и думаю: «Как же мне теперь отсюда выбраться?» В то время я жил в Ванкувере и посещал лекции в Университете провинции Британская Колумбия. Жизнь моя там складывалась довольно гладко. Я участвовал в соревнованиях инвалидов-колясочников. Вскоре я должен был получить диплом преподавателя физкультуры. У меня были друзья, я участвовал в общественной жизни. Но время от времени это застарелое чувство зависимости возьмет да и навалится на меня.

И вот в тот самый день меня потянуло в глухомань, на рыбалку, но все, кого я звал себе в компанию, лишь отнекивались да отмахивались. И я поймал себя на мысли: «Ах, вот как! Значит, если они не могут, то и я не могу?»

Потом я понял, насколько все это глупо. В те дни настроение у меня было совершенно иное, чем в Уильямс-Лейке. Я уже успел попутешествовать в одиночку, и немало. Правда, в глухомань не залезал, но это непринципиально. Ведь я вырос в глуши. Рыбалка-то такая же, как прежде. А я разве стал другим?

Я погрузил поклажу в маленькую «хонду» и двинул напрямую к тому самому местечку на берегу Фрейзера, куда, бывало, ходил еще мальчишкой, когда жил в Абботсфорде. (В 1979 году я обменял свой любимый Бронко на Шевроле 4x4, который позднее продал за бесценок Брэду, но при одном условии: он обязался сохранить ручное управление на случай, если мне понадобится машина, а себе я купил Хонду-сивик. Это было более разумно, так как теперь я жил в городе.) Подъезжаю к ограде у реки — калитка заперта. Так, так, пижон городской, что теперь-то будешь делать?

Ерунда! Разве это помеха рыболову? Я поставил машину, пристегнул скобы, перекинул каталку и удочку через калитку — а в высоту она была футов пять. Теперь можно было приступать к рыбной ловле. Я подтянулся на руках, перекинул тело через калитку и опустился на землю с другой стороны. Потом на каталке я отправился вдоль дамбы к прибрежному лугу, выискивая при этом заболоченную низину, примыкающую к руслу реки. Я подналег на колесо, преодолел створ ручья, затем вновь таким же образом перелез через калитку, только на этот раз это был забор из колючей проволоки, а потом скатился прямо к самой воде. Улов был не особенно богатым — так, всякая мелочь, — вот я и двинулся, очень медленно, вниз по склону к следующей террасе, потом снова поднялся наверх, ну, и таким образом потихоньку двигался и подыскивал подходящее место. В конце концов я решил вернуться на первую террасу. Только на этот раз в меня словно бес вселился.

Я кинул вперед удочку, крутанул пируэт на каталке и понесся вниз по склону. Естественно, я мчался слишком быстро. Когда я попытался свернуть с тропинки на террасу, инерция была столь сильна, что каталка перевернулась и мы оба — я впереди, а за мной моя «колесница» — полетели в воду с берега высотой фута в четыре. Первым упал я, затем меня накрыла каталка.

«Спасайся!» — было первой моей мыслью. Гениально, не правда ли? Кругом на много миль не было ни души. И если бы я себя не спас, кто бы еще это сделал?

Глубина была небольшая, да и течение меня не сносило, так что я сбросил с себя кресло и дополз до кромки берега. «Срочно спасать кресло!» — было моей второй мыслью, и осенила она меня как раз вовремя. Оно медленно погружалось и скрывалось из поля зрения в том самом месте, где я его с себя сбросил. Я дотянулся до кресла, схватил его и подтянул к себе. Нет уж, тонуть я не собирался. Голодать, может быть, но не тонуть. Не забывайте, я все еще сидел в воде под четырехфутовым берегом, причем илистым и предательски скользким. «Ну что же, Хансен, — сказал я себе, — теперь сам вылезай отсюда».

Я начал ползти, хватаясь за пучки травы. «Нипочем мне отсюда не выбраться», — сказал я себе. Меня охватила растерянность. А потом я пришел в ярость: «Сам сюда заехал, а теперь раскис? Нюня!» Я с новой силой вцепился в торфянистый грунт, рывком подтянулся на берег, потом нагнулся за креслом и вытащил его на берег. Потом я поставил его на колеса, отъехал на прежнее место — на этот раз более осторожно — и оставался там, пока не поймал пару рыб. Дорога назад была легкой. Я перекинул через забор удочку и кресло, затем сам перелез через калитку, докатил до машины и отправился домой. Если говорить о рыбалке, этот выезд был не самым удачным. Но всю дорогу домой я улыбался.

Глава 4
«ЭГЕ! ДА ВЕДЬ ЭТИ ПАРНИ ЧТО НАДО!»

«По правде говоря, Рик вовсе не был таким уж выдающимся атлетом в школе, — признает Боб Редфорд, тренер и друг Хансена. — Он был хорошим спортсменом, с хорошей координацией, с хорошими навыками, легко усваивающий наставления тренера, но отнюдь не великим — в том смысле, что профессионал или суперзвезда из него бы не вышли. Это был парнишка, которому давались самые различные виды спорта лучше, чем большинству остальных ребят (на уровне выше среднего), он занимался ими всеми сразу и лез из кожи вон, чтобы добиться совершенства. Несомненно, что для Рика Хансена открытие возможности соревноваться на инвалидной коляске перевернуло всю его жизнь, что, не появись возможность для выхода его жгучего желания соревноваться, он никогда бы не решился на такое масштабное предприятие, как тур «Человек в движении». Он привык быть лидером, человеком, на которого равняются остальные. И он не просто принимал на себя ответственность, он нуждался в ней. И как только такой выход появился, он буквально кинулся к нему — с самого начала это стало самым главным делом его жизни».

«Бойцовский дух? — спрашивает Стэн Стронг, тот самый человек, который первым вовлек его в спортивные состязания на инвалидных колясках. — О да, этого ему было не занимать. Во всем остальном он был болезненно застенчив. Бывало, выиграет какой-нибудь матч, так мне буквально силком приходится тащить его на банкет, где вручают награду. Но стоит затащить его на спортивную площадку, поставить его лицом к лицу с противником — и тут уж берегись. Быть вторым — такого он не понимал и никогда бы с этим не смирился».

«Вид у него в ту пору был какой-то щенячий, ну понимаете, смотрит на вас насупившись, исподлобья, а ножищи не по возрасту огромные, ну прямо диву даешься. Но он был умен и еще прямо-таки сыпал вопросами, и только попробуй ему перечить. Однажды он предложил мне позавтракать вместе и заявился с очаровательной девицей. Проглотил, словно голодный волчина, свой ленч и говорит: «Ну ладно, я пошел. Надо доделывать гоночную каталку». Сказал, встал и оставил нас двоих за столиком. Я отвез ее домой, а когда мы проезжали мимо балкона его квартиры, он сидел там и мастерил свое кресло. Нет, грубым он не был. Во всяком случае, он никого не хотел обидеть. Девушка была красива, но в первую очередь он должен был доделать кресло».

Питер Брукс много раз имел возможность воочию убедиться, что значит это стремление померяться силами в действии. Брукс — близкий друг Рика. Родом из города Дельта в провинции Британская Колумбия, в настоящее время он вместе с женой Кэндейс Кейбл-Брукс живет в Лос-Анджелесе. У них обоих парализованы ноги, и оба участвуют в гонках на инвалидных колясках, в том числе и в марафоне. Кэндейс входит в число лучших спортсменок мира.

«Рик был королем кольцевых гонок, — говорит Питер. — Если Хансен скрещивал ноги во время гонки, чтобы уменьшить сопротивление воздуха, вслед за ним так делали все канадцы. И он знал себе цену. Да, что-что, а дураком он не был. Иногда это граничило с высокомерием. Но все искупалось тем, что он всегда работал с другими ребятами, помогал им, не скупился на совет. Всегда был готов разделить вечеринку с лучшими из нас, но накануне гонки он замыкался, уходил в себя. Гонки — это бизнес, а во время работы гулянки не приняты».

«Но даже во время вечеринок или отдыха, — вспоминает Марв Хансен, — Рик никогда не забывал о деле. Он постоянно работал над своим торсом, поднимал тяжести, наращивал силу. Я обычно задавал ему взбучку: слишком уж он перегибал палку. Он дошел до того, что мог выжимать вес в двести фунтов семь или восемь раз. Ты что, грыжу хочешь заработать? — ору я ему. Остановись, ради всего святого! А он лишь хмыкнет и продолжает качать штангу.

Даже перед тем, как мы отправлялись на охоту, забирались в самую глушь, он еще дома требовал, чтобы мы затаскивали в машину его трехсотфунтовый тренировочный станок, а потом выгружали его посреди черт знает какой глуши, чтобы, не дай бог, не нарушить его схему упражнений. Каждую осень повторялось одно и то же. Я ему говорю: «Рик, у нас нет места». И каждый год один и тот же ответ: «Ничего, найдется». Брэд и я хотели лишь поохотиться, половить рыбу, пивка попить, погонять на вездеходе и вообще дурака повалять. Но нет, каждый день вынь да положь ему два с половиной часа на этом станке, и это-то в самый разгар охоты на лосей!»

Тим Фрик, друг Хансена, человек со вполне здоровым телом, — его Рик затащил в тренеры волейбольной команды инвалидов-колясочников, и вскоре они оба начали играть в паре против целых команд в полном составе — один на ногах, другой в каталке, — так вот Тим говорит, что Рик вечно разводил суету вокруг своего кресла, так что даже опаздывал или почти опаздывал на соревнования.

«Однажды во время гонки на 800 метров на стартовой линии я накачивал насосом шину каталки — у него был небольшой прокол, — и тут раздался выстрел судьи. Я едва успел отдернуть насос, он рванул вперед и выиграл заезд, причем последние метров 100 или около того шел на спущенной шине.

Но этот вид спорта развивался так быстро, что мы сразу поняли: для победы нужна тщательная подготовка, самое лучшее снаряжение и оптимальное психологическое состояние. Рик постоянно был занят вопросами технического дизайна, а поскольку он во всем стремился к совершенству и был человеком беспокойным, он никогда не успокаивался, все искал какой-нибудь недостаток. Он никогда не бывал подлинно счастлив, потому что в голове у него постоянно вертелась мысль: наверняка можно было каким-то образом сделать кресло еще чуточку лучше или, может быть, как-то изменить технику ведения гонок, чтобы хоть на малую толику повысить результативность. Даже став чемпионом мира, он не прекращал стремиться к самосовершенствованию, и я знаю, что он никогда не успокоится на достигнутом. Таков уж он есть».

P.S. Знакомясь с рукописью этой главы, Хансен заметил: «Слишком часто здесь мелькает глагол «играть»: играет в теннис, играет в бейсбол, играет в волейбол. Я не играю. Я соревнуюсь».

Я вернулся в спортивные состязания с черного хода, и завлекли меня, что называется, «кнутом и пряником» заботливый тренер и пожилой мужчина, у которого, помимо красного открытого автомобиля, еще была мечта.

С того дня, когда я впервые заставил себя вернуться в этот спортзал, Боб Редфорд начал потихоньку вводить меня в суть обратной стороны спорта, какой является тренерская и менеджерская деятельность.

«Эй, почему бы тебе не вылезти из своей берлоги и не помочь мне потренировать этих ребят?» — с подобным предложением он частенько обращался ко мне. Если же я отказывался, он посмотрит, бывало, на меня и говорит: «Это отчего же?» И так во всем, будь то работа тренером или когда потребовалось убеждать меня, что я по-прежнему должен посещать занятия в колледже. Он и еще Джек Бургар, мой прежний тренер по баскетболу, не слезали с меня, и стоило мне засомневаться или уйти в себя, как тут же один из них налетал на меня с их излюбленным: «Это отчего же?» Постепенно я исчерпал все предлоги, и ничего не оставалось, как, засучив рукава, включаться в работу.

Один из наших проектов заключался в тренировке Глена Баррела — с этим пареньком я играл в волейбол и баскетбол еще до аварии. В этом даже была своеобразная ирония. Помните, я рассказывал о тренировочном лагере по волейболу, который я пропустил ради рыбалки с Рэнди и Доном? Так вот, вместо меня туда послали Глена. С тех пор он прямо-таки влюбился в эту игру и, не щадя сил, работал над собой, стремился попасть в сборную команду провинции. Тут-то я и появился, чтобы помочь ему подготовиться к отбору на роль разводящего игрока, сначала во время выступлений на Всеканадских играх, а затем и за национальную сборную.

Мы часами торчали в зале. Я подбадривал его словом, пока он работал с тяжестями, ловил и швырял ему мяч или накидывал повыше — для мягкого приема или гаса. Ну, а если не в спортзале, тогда я, сидя в своем Бронко, гонял его вверх по склону горы, чтобы укрепить ему дыхалку и выносливость.

Мы очень сдружились. Вместе тренировали команду девочек-семиклассниц. Он даже на время переехал ко мне жить. Так было и со многими другими ребятами — с Доном, Рэнди, Робом Грэмом. С моими стариками всегда так: двери дома нараспашку. И постепенно, по мере того как в мою жизнь все больше входила тренировка, подготовка игроков, да еще и сам я начал в настольный теннис поигрывать, я начал задаваться вопросом: а что, если я был не прав, когда внушал себе, что спорт мне больше недоступен? Что, если ошибся, как и насчет девушек?

Нет, пока Глен занимался подъемом тяжестей, я сиднем не сидел. Я тоже успевал покачаться и очень много времени отрабатывал спринтерские заезды — гоняя в каталке взад-вперед по школьным коридорам. Однако для того, чтобы тренировать волейбольные команды, одной скорости было мало. Нужна была маневренность. Нужно было научиться останавливаться, брать с места и быстро поворачиваться во время игры на площадке. Мячу наплевать, кто его собирается загвоздить в пол площадки противника. Ему все равно — парализованы у тебя ноги или нет. Только успевай, иначе проиграл. По необходимости я все более и более проворно управлялся с креслом и все меньше задумывался о том, что я вообще в нем сижу.

Может, и вправду я смогу участвовать в соревнованиях? Нет, многого я от них не ждал. Я знал о существовании баскетбольной команды на колясках в Ванкувере, еще была одна организация по спортивным состязаниям на колясках, но ее я всерьез не принимал, потому что относился к этому так же, как и большинство людей: «Ух ты! Смотри-ка, на каталках, а играют. Как хорошо, что они могут немного позабавиться и размяться, а?»

Серьезный спорт? Состязания? Не говорите чушь. Однако лучше любые соревнования, чем вообще без соревнований.

И вот — это было весной 1975 года — я как-то ковыляю к себе в класс на костылях, как вдруг подъезжает этот самый красный автомобиль с откидным верхом, а из него наклоняется ко мне старик.

«Пойди сюда, малыш», — говорит он мне.

Я уж решил, что, наверное, извращенец какой-то, пока не заметил кресло-каталку на заднем сиденье и наклейку с эмблемой Канадской ассоциации параплегиков на лобовом стекле. А потом он произнес волшебные слова: «Я слышал, ты был хорошим спортсменом. Еще я слышал, будто ты играешь в настольный теннис и вообще любишь спорт. Так почему бы тебе не приехать в Ванкувер и не посостязаться?..»

Вот так я познакомился со Стэном Стронгом, одним из подлинных первооткрывателей в области спорта для инвалидов на колясках, — человеком, которому суждено было стать моим другом на всю жизнь.

Стэн сломал позвоночник во время бури, в ветреный и дождливый день в ноябре 1940 года. Дерево упало на его машину, когда он, замедлив скорость, проезжал мимо школы. В результате несчастного случая его частично парализовало — от пояса и ниже. Он только что женился, всего месяц, как отметил свое тридцатилетие.

В то время не существовало ни Ассоциации параплегиков Британской Колумбии, ни сульфамидных препаратов, ни чудо-лекарств, познания в области лечения травм позвоночника были весьма ограниченными. Практически отсутствовали и опорные средства.

Стэн не просто выжил, он стал их творцом. До того как с ним случилось несчастье, он был хорошим атлетом, и вот теперь он посвятил свою жизнь помощи инвалидам — открыл консультационную контору и занялся проектированием кресел и разработкой программы спортивных мероприятий для инвалидов-колясочников. Он сделал для меня бесконечно много, как и для огромного множества других, подобных мне, — даже нечего надеяться припомнить их всех по имени. В 1981 году он был награжден Орденом Канады, и я не знаю никого, кто бы заслуживал его больше, чем Стэн.

В тот первый день Стэн как бы вывел меня на исходную позицию. Официально он считался моим консультантом, по поручению Ассоциации параплегиков Британской Колумбии он должен был проверить, как идет у меня процесс адаптации в домашних условиях. И он действительно хотел вовлечь меня в соревнования по настольному теннису, это было рассчитано именно на новичков. В Ванкувере у него была собственная баскетбольная команда, составленная из инвалидов и носящая название «Кейблкарз», и он постоянно подыскивал новобранцев. Он дал мне не только поразмяться у стола для настольного тенниса, но и сыграть на счет, потом сумел заручиться моим согласием прийти и попробовать себя в баскетболе в обмен на обещание в скором времени сформировать волейбольную команду из инвалидов-колясочников. Тут уж я совсем попался на крючок, после чего вся моя жизнь изменилась, и вот в конце мая я играл в финале одиночных соревнований по настольному теннису — в Сиэтле на играх Тихоокеанского Северо-Запада для инвалидов.

Я там выиграл золотую медаль, но только лишь потому, что во время финальной игры ребята из нашей баскетбольной команды, сгрудившись вокруг стола, подбадривали меня и так зашикали моего противника, что у него совсем нервы сдали. М-да… Может быть, и вправду во всем этом больше настоящего спорта, чем я думал?..

Если честно, это было второе по счету соревнование, в котором я участвовал после катастрофы. Тремя месяцами раньше мы вчетвером влезли в мой Бронко и отправились в Форт-Сент-Джон, где проходили Зимние игры северной территории провинции Британская Колумбия. Сказать, что мы представляли из себя организованную группу, было бы большой натяжкой. Бог весть в каких дебрях у нас кончился бензин, и пришлось в три часа утра будить какого-то фермера, чтобы раздобыть горючего на остаток пути. Я так и не прошел дальше первого круга в соревнованиях по настольному теннису, однако, как мне кажется, сумел-таки дать кое-какой урок моему сопернику. Это был нормальный парень, не инвалид, и, увидев перед собой кресло-каталку, он начал играть со мной эдак щадя, в полруки. И так до тех пор, пока я не всадил ему несколько «мертвых» подач. Тут-то он собрался и разделал меня под орех — и заиграл он при этом со мной, как с настоящим соперником, а не с каким-то колясочным паралитиком, и именно этого, конечно, мне больше всего хотелось.

Победа в Сиэтле открыла мне дорогу на Всеканадские игры инвалидов-колясочников 1975 года, которые должны были состояться через месяц в Монреале. Всего два турнира по настольному теннису — и вот я уже на соревнованиях национального уровня! Ого! Да тут скрываются немалые возможности. Сроки соревнования совпали с моими школьными выпускными экзаменами. Так что, бросить все из-за аттестата?! Нет уж, главное — я снова вернулся в спорт!

Монреаль словно вернул мне зрение. Приехал я туда более или менее новичком, играл в настольный теннис и выступал в составе «Кейблкарз». Мы играли за Британскую Колумбию и выиграли золотую медаль в соревнованиях по баскетболу. В баскетбол я играл из рук вон плохо. В 1973 году мне присвоили титул самого способного игрока школьной баскетбольной команды, но это была совсем другая игра — броски из-под кольца, умение сохранять равновесие в кресле и все прочее, а с кем я мог тренироваться в Уильямс-Лейке? На тренировке я вываливался из кресла раз двадцать. И когда тренер попытался уговорить меня выйти на площадку за две минуты до финального свистка, когда игра была уже «сделана», я взглянул на свой ошпаренный палец, еще раз оценил уровень моей игры и ответил: «Не-е-т!»

Но я знал, что неминуемо вернусь в спорт. Потому что своими глазами видел таких атлетов, как Пит Колисто, Ковин Эрл и Юджин Реймер — обладатель титула «Лучший спортсмен Канады 1972 года», и не только на баскетбольной площадке, но и на гоночном треке, когда они выкладывались на полную катушку в жару в 32 °C.

Все они были в потрясающей форме, физически крепки и морально выносливы, не хуже любого участника настоящих спортивных состязаний. «Эге, — подумал я. — Да ведь эти парни что надо!»

Два года спустя, почти что в годовщину случившейся со мной катастрофы и через восемнадцать месяцев после того, как я покинул госпиталь Дж. Ф. Стронга, убежденный, что моей спортивной жизни настал конец, передо мной открылся целый мир новых видов спорта, а я только и ждал, чтобы ринуться на его завоевание.

Стартовал я, правда, не самым лучшим образом. В летнем Ванкувере я проболтался денька два-три, после чего мне стало ясно, что никаких ясно очерченных планов создания волейбольной команды не существует, равно как и не запланированы какие-либо международные соревнования, даже если бы такая команда существовала. Раздосадованный донельзя, я отправился домой. В сентябре я вновь приступил к занятиям в Колумнице, где начал изучать два новых предмета, а еще по двум решил улучшить оценки, чтобы усилить свои позиции перед поступлением в университет. А еще в течение всего учебного года я понемножку подрабатывал помощником учителя благодаря все тому же Редфорду. Он прямо-таки не слезал с меня ни на минуту. Пока я был в выпускном классе, он только и твердил:

— Что ты собираешься делать, когда получишь аттестат?

— Не знаю.

— Ну ладно, так чем бы ты хотел заняться?

— Раньше хотел стать учителем физкультуры, а теперь не могу.

— Почему не можешь? Кем захочешь, тем и можешь стать. Ведь ты же уже тренируешь, не так ли?

Итак, я преподавал нескольким ребятам из одиннадцатого и двенадцатого классов математику, географию, вел уроки по общественным дисциплинам и, конечно же, поначалу просто деревенел от страха: все думал, как ребята отнесутся к учителю, который всего-то на год старше их самих, да к тому же в каталке — стоит пихнуть ногой, так и покатится. Но они вели себя молодцом, и все шло просто отлично.

Все это продолжалось один семестр. Для университета, коли я собрался туда поступать, были нужны деньги. И вот в январе 1976 года я пошел работать. В течение двух месяцев я был первым мужчиной-телефонистом в Уильямс-Лейке. (Иной раз дамочки звонили и говорили: «Нет-нет, не нужно меня ни с кем соединять. Я просто хочу послушать ваш голос».) Затем я перешел в Лесную службу, где работал радиодиспетчером — нужно было сидеть на приеме, чтобы сразу принять сигнал о лесном пожаре, как только он поступит.

Действовать мне пришлось всего один раз, когда поступило сообщение о возгорании кустарника в районе Голубого озера. Наблюдатели с самолета позвонили и сообщили: «Какой-то идиот поджег кусты на берегу рядом с хижиной под двухскатной крышей». Это был наш лесной домик. А идиотом был Брэд. Все кончилось благополучно.

Осенью 1976 года я поступил в Университет провинции Британская Колумбия, только не на факультет физического воспитания, как я первоначально думал, а на первый курс факультета искусствоведения. Так уж получилось: либо сюда, либо никуда. Приемную комиссию явно не устраивала перспектива вручения диплома преподавателя физкультуры парню на инвалидной коляске. Такого еще не бывало, значит, и не должно быть. Может быть, если у меня не испарится подобное желание, это можно будет вновь обсудить на следующий год.