Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Наконец мы отправились на прогулку. Попытались было найти Елисейские поля, но сбились с пути и каким-то образом оказались на бульваре Сен-Мишель — в квартале, где много разных греческих ресторанчиков. Мы выпили там пива, а назад нас отвез какой-то сумасшедший таксист, который ругался на всех, кто ехал в автомобилях, на велосипедах, шел пешком или сигналил в клаксон; рядом с отелем мы купили блинчики с шоколадом у продавца, торговавшего с лотка. Прогулка получилась не ахти какая, но все-таки не бесполезная. Во всяком случае, мы вели себя, как обычные люди. Как заметила Аманда, это и было самое главное.

Тем временем представители различных организационных групп, ожидавшие нас в пути, начинали проявлять признаки нервозности, опасаться, что мы не успеем в Бельгию в назначенное время. Мы еще раз все прикинули и, скрепя сердце, решили: если мы проедем 275 миль до бельгийской границы на колесах, то вновь войдем в установленный график, однако это означало, что дистанция, которую я по плану должен был проехать на каталке, составит в сумме 500 миль. Этому нужно было положить конец. Если так пойдет и дальше, то вместо пробега в кресле-каталке мы превратимся в «Говорящее турне Рика Хансена». Итак, мы решили: это будет последний раз, когда мы позволяем себе воспользоваться автомобилем на участке территории, предназначенном для каталки, ради того, чтобы соблюсти график назначенных встреч. В конце концов я отправился в путь длиной в 24 тысячи 901 целую и 55 сотых мили, чтобы преодолеть его в своем кресле, а не проехать на автомобиле.

Итак, мы проехали намеченный участок, потом я пересел в кресло в деревне Секлин, еще во Франции, затем пересекли границу в Бенше, а оттуда двинулись на Турне — это один из самых старых городов Бельгии. Здесь я впервые ощутил, что такое езда по улицам, мощенным булыжником, — вид у них красивый, но ездить по ним в кресле-каталке сущее мучение.

Но все это стоило вытерпеть ради приема, который был нам оказан в Бельгии. На всем пути через юг страны, невзирая на дождь, сильный ветер и вообще отвратительную погоду, нас встречали восторженные толпы, играли духовые оркестры, а местные инвалиды-колясочники сопровождали меня на трассе. В нашу честь был дан прямо-таки общенациональный прием. Было очевидно, что здешние люди не раз имели возможность услышать о том, кто мы такие, они были информированы о времени нашего приезда и о цели нашего турне. И они все, как один, вышли нам навстречу и стали полноправными участниками этого события.

Первый этап, который я прошел в кресле, завершился в деревне Венше. Как раз в день рождения Аманды. Я послал Тима сбегать и купить розы, поздравительную открытку и шампанского. Сам-то я много пить не мог, потому что завтра снова должен был крутить колеса, поэтому Аманда выпила большую часть бутылки. Управилась она с ней минут за десять и как начала болтать — не остановишь. И все болтала, болтала и болтала. А потом ее мутило, мутило и мутило. Хорошо, что день рождения у нее только раз в году.

Мы прикатили в Брюссель и остановились в реабилитационном центре для спинальных больных «Брудеман», где мне с Амандой предоставили «модельную» квартиру, специально предназначенную для адаптации больных к нормальным условиям жизни. Кровать там была односпальная. Похоже, что у них в Европе все кровати односпальные. Ничего удивительного, что все у них в жизни наперекосяк.

На следующий день, на этапе между Брюсселем и Брюгге, я возложил венок во время специальной церемонии на военном кладбище в Агадеме, где похоронено 25 тысяч солдат — в основном, как мне сказали, канадцев. Я смотрел на могильные плиты и на возраст погибших: девятнадцать лет, восемнадцать, двадцать два, двадцать четыре, восемнадцать… Ребята. Совсем юные ребята. Я говорил с людьми о том, как эти канадцы пришли сюда, чтобы сражаться за мечту о свободе, и о том, что в известном смысле и мы со своей стороны делаем то же самое — сражаемся за освобождение искалеченных людей.

Ветеран второй мировой войны вручил мне бутыль вина и краюху хлеба.

Он сказал: «Мы и с ними, с теми канадцами, вот так же преломляли хлеб и делились глотком вина. А теперь я смотрю в твои глаза и вижу в них тот же огонь и энтузиазм».

И пока он говорил, я вспомнил другого человека, с которым мы встретились, как только въехали в Бельгию. Это был девяностошестилетний старик, ветеран двух мировых войн. Он рассказывал мне об узах, связывающих канадцев и бельгийцев, о том, как он опечален тем, что потерял связь с другом военных лет, живущим ныне в Виктории, в Британской Колумбии, с которым он переписывался добрых сорок с лишним лет.

Я чувствовал, как мои глаза наполняют слезы. Скорее всего, его друга из Виктории уже нет в живых. Но этот человек по-прежнему хранил в памяти дружбу с канадцами длиною в целую жизнь, и в те минуты, что мы были вместе, все эти годы как бы переставали для него существовать.

Всякий раз мы пересекали границу с душевным трепетом и надеждой, и каждый раз для нас было загадкой, что нас здесь ждет — полное безлюдье или ревущие толпы. На протяжении 150 миль, которые я прошел на каталке по Бельгии, и 250 — в Голландии организаторы проявили такой пылкий энтузиазм и назначили столько различных встреч, что у меня почти не оставалось времени на основное дело. Мы должны были либо отменить некоторые из них, либо продлить срок нашего пребывания в этих странах — но это означало выйти из графика. В Западной Германии нас встретили лица столь же твердокаменные, как здешняя архитектура. В основном мы сами были в этом виноваты. Мы прибыли на границу без переводчика, а у нас не было даже разговорника, мы не имели представления, где нам предстоит остановиться, с кем встречаться и вообще что делать. Мы уделили недостаточно внимания предварительной информации о нашем турне и о его расписании. Будь я на их месте, то и сам, наверное, выглядел бы не менее сурово.

Да, я, кажется, забыл сказать, что дождь по-прежнему лил как из ведра. Если я еще раз когда-нибудь приеду в Европу, то постараюсь превратиться в утку.

Вот два небольших воспоминания об этой части нашего турне.

В Бельгии, когда я ехал в окружении инвалидов на колясках, среди них был один коротышка — он ехал на обычном кресле и не мог идти вровень с основной группой, — проедет немного и отстанет. И тогда я дотягивался до него, хорошенько толкал его кресло, и он выкатывался вперед. А он оглядывался, отвечал мне ухмылкой во весь рот и показывал язык большим парням, когда проносился мимо них. Видно было, что он всегда плелся в хвосте во всех гонках. А теперь, когда у него появилась возможность полидировать, он наслаждался каждой такой минутой…

Как-то утром в Гамбурге — накануне мы с Амандой целый день отдыхали и делали покупки — я плюхаюсь в бассейн, и тут же вылетает какая-то маленькая старушенция и вопит: «Нырять запрещается!» Но тут она взглянула на мои ноги, слегка оторопела и стала извиняться. Но когда Аманда спросила ее, можем ли мы воспользоваться сауной, она отрезала: «С вас еще пятнадцать марок!» — потом еще раз посмотрела на мои ноги и добавила: «И не забудьте обернуться полотенцем!»

Между тем наши внутренние междоусобицы продолжались. Уэнди Робертсон закончила свою временную работу в качестве нашего разъездного агента в Европе и готовилась к отъезду домой. Нас опять ждали трудности из-за нехватки помощников. В команде вновь начинали усиливаться прежние трения. И вот в Арнеме, в Голландии, я созвал общее собрание.

Прошло четыре месяца пути, а мы по-прежнему повторяли старые ошибки. Никто не требует совершенства, но все же хотелось надеяться на какое-то улучшение, причем не только в повседневных делах, но и в смысле соблюдения установленных мною правил и предписаний. В них содержались следующие требования:

— Вести себя честно и откровенно как с самим собой, так и друг с другом. При тех условиях, в которых мы находились, жить иначе было просто невозможно.

— Стараться высыпаться. Следить прежде всего за состоянием собственного здоровья, потому что если ты не в лучшей форме, то и я не смогу в ней быть.

— Особенно внимательно следить за своим поведением при общении с добровольцами и представителями общественных организаций, имеющих отношение к нашему турне, независимо от нашего местонахождения.

— Исключительно умеренное употребление алкоголя.

— Делать свою работу по возможности эффективно и профессионально и стремиться к самосовершенствованию.

У меня складывалось мнение, что участники команды пытались увиливать от исполнения этих правил.

Тим с явной неохотой отправлялся вперед по маршруту, чтобы провести необходимую подготовительную работу. Он хотел оставаться вместе с другими ребятами. Но он от всего их оберегал и отказывался переложить на них часть ответственности. Он слишком за многое брался сам. Ли избрал себе довольно скользкую дорожку между просто дружескими и чересчур дружескими отношениями с некоторыми из наших добровольных помощниц. Кроме того, от него требовалось более основательно заниматься вопросами моего питания, тщательнее готовить еду и думать о ее разнообразии. Дон постепенно уходил в себя, становился еще более замкнутым, чем обычно, между ним и Ли возникало отчуждение. А самое главное, он не умел разумно распределять свое время и поэтому выматывался. Собственно, никто из них этого не умел. И они понапрасну растрачивали себя.

А ведь условия жизни были вполне управляемы. Имелись все возможности для Того, чтобы они нормально распределяли свое время согласно дневному распорядку — тогда им хватило бы времени и на работу, и на то, чтобы отдохнуть. Мой же ритм был неизменен. Что бы ни происходило, Рик должен был крутить колеса. Я выматывался на этапах и при этом должен был решать все прочие дела — выполнять условия контракта, контролировать работу оффиса, отвечать на рукопожатия и выступать на различных встречах, где бы они ни происходили. С какой стати, помимо всего этого, я должен еще постоянно следить за ними, добиваться того, чтобы они выполняли свою работу так, как это от них требовалось? Но чем больше я на них наседал, тем сплоченнее они мне сопротивлялись. Складывалась конфликтная ситуация — с одной стороны Рик, с другой — вся команда, и одна из сторон должна была уступить.

Это был нелегкий разговор. Я любил этих ребят, как родных братьев. Иначе самым простым и действенным решением было бы просто взять и отослать их всех домой, набрать себе новую команду и относиться ко всему этому как к обычному деловому мероприятию, когда работников можно тасовать до тех пор, пока не подберется безупречный состав. Но всех нас связывали очень глубокие чувства. Наше собрание еще не закончилось, а все мы были уже в слезах, да и разговоры с каждым из них с глазу на глаз, которые состоялись чуть позже, были не менее трудными. Я испытывал чувство вины из-за того, что весь мир должен был вращаться вокруг Рика Хансена, но только так можно было достичь цели, которую мы поставили перед собой.

Я сказал им, что с каждым днем наше турне будет приобретать все больший смысл и что все должны проникнуться еще большей ответственностью. Вероятнее всего, с каждым днем нам будет все труднее и труднее, и так до самого конца. И наша дружба, сказал я им, не имеет к этому никакого отношения. Мы были друзьями, когда тронулись в путь, и нам нужно приложить все силы, чтобы остаться друзьями, когда придем к финишу. А пока что я буду действовать так, как считаю нужным. И если дело дойдет до того, что им придется отправиться домой, значит, так тому и быть.

Улыбки! Наконец-то среди нас появились улыбающиеся лица. Мы переехали через мост — на другой стороне была Дания; погода стояла такая, что наконец-то впервые за все время пребывания в Европе я смог раздеться до майки, по пути мы срывали сливы и яблоки с деревьев, растущих вдоль дороги, а люди нам махали руками и улыбались.

По Дании мы проехали 70 миль и закончили этап у резиденции канадского посла в Копенгагене. Одна дама спросила меня, не из датчан ли мои родственники. Недолго думая, я ответил, что они выходцы из Норвегии. Но люди с фамилией Хансен здесь были повсюду. Отныне, если только меня уж совсем не припрут к стенке, я для всех был скандинавом. Всюду, кроме Норвегии.

Страны мелькали, как в калейдоскопе.

Швеция — прелестная и мирная, разве что однажды какой-то чудак водитель грузовика начал как бы резать ладонью поперек горла во время обгона, когда мы устроили затор в движении. Здесь мы достигли отметки 6 тысяч 228 и 25 сотых мили — за спиной осталась четвертая часть всего нашего турне. Видели, наверное, тысяч пять знаков «Осторожно — лоси», но ни одного живого лося. Зато нам встретился один барсук. Наверное, следовало бы вывесить знаки «Осторожно — барсуки».

Да, кстати: Аманда и я все больше влюблялись друг в друга. Мысль о браке все чаще приходила мне в голову, хотя я и не хотел слишком уж задумываться об этом до того, как турне не завершится. Во всяком случае, себя я считал вроде как уже женатым.

Норвегия: оленина с соусом из сметаны. Отличное блюдо. Я вспомнил о доме, о том, что Брэд с ребятами, наверное, сейчас на охоте, ведь второй день, как открылся сезон. Впервые за последние десять лет меня с ними не было. И конечно же, я затосковал — не столько по охоте, сколько по ощущению мира, покоя, одиночества.

Финляндия: здесь мы миновали отметку семь тысяч миль и отметили мое двадцативосьмилетие. Распили шампанское и еще раз дали зарок следовать принятым решениям. Отныне — никаких внеплановых поездок на машине, никаких компромиссов с намеченным графиком.

Мы долго продолжали смеяться над нашей прерванной рыбалкой. Подъехали к одному мосту, взглянули с него вниз и увидели: там плавают красивые, упитанные рыбы. Множество рыб. Не прошло и секунды, как мы достали снасти, насадили на крючки кусочки сыра и принялись за дело. Ли и я тут же поймали одну рыбину, выпотрошили ее, чтобы взять молоки на приманку. Аманда тоже подцепила одну из них, но тут какой-то финн, проходивший мимо, вдруг стал кричать на нас.

«Ловить запрещается! Ловить запрещается!»

Аманда занервничала. Ли спустился к воде, снял рыбу, которая попала к ней на крючок, и отпустил ее. Вот так-то! Оказалось, что эта рыба — особенная, разводят ее в охраняемом озере и она является безумно дорогим деликатесом. А мы-то накинулись на нее, словно это был лосось в реке Фрейзер.

В Соединенных Штатах сыр-бор разгорался из-за насекомых и животных — в Европе постоянной причиной раздора стала рыба. Спустя несколько недель, в Чехословакии, когда мы сказали нашему гиду Фрэнки, что мечтаем порыбачить, он лишь закивал головой и куда-то исчез. А когда мы проехали две мили, он оказался на дороге в окружении толпы работников с ближайшего рыбного хозяйства, которые преподнесли нам огромного карпа — он был еще живой и бился. «Рыба, — с гордостью заявил Фрэнки, — вот вам и рыба!»

Интересно, задавался я вопросом, что думали мои домашние, отмечая мой день рождения в компании спонсоров турне, когда они все вместе просматривали видеокассету, отснятую нами за несколько недель до этого. «Какой у него счастливый вид!» — наверняка приговаривали они. Но я счастлив не был. Я был чертовски усталым, страдал от травм, чувствовал себя подавленным и разбитым. Улыбайся, Рик. Ведь пришлось раз двадцать попытаться, чтобы все это состоялось, и даже теперь ты недоволен.

Ладно, к черту все это! После множества бюрократических проволочек мне с Амандой удалось добиться разрешения на отступление от заранее объявленного маршрута. Пока остальные члены команды разъедутся в различных направлениях, кто на каникулы, кто ради организационных дел на маршруте или по каким еще делам, мы решили продолжить наше дорожное шоу «Человек в движении» самостоятельно. И отправиться с ним в Москву.

Никто не посмеет сказать, что наш въезд в Советский Союз не прошел красочно.

В московском аэропорту, чтобы попасть из коридора, ведущего от самолета в зал таможни, нужно спуститься с лестницы. Прикинув, я решил, что смогу самостоятельно съехать по ступенькам, если буду придерживаться за перила. Но перила наверху оказались слишком широкими, поэтому я ухватился за круглый поручень, который проходил чуть ниже. Но это был не поручень. Оказалось, что это одна сплошная лампа дневного света, проходившая под перилами во всю длину лестницы. Когда я схватился за нее, она оторвалась, потом разлетелась на куски, когда я выронил ее, чтобы сохранить равновесие, и я прыжками скатился вниз и очутился перед вооруженным солдатом у таможни.

Там нас пропустили. Наверное, решили, что если меня задержат, то я разобью еще что-нибудь. Потом нас повезли в город мимо памятника на том месте, где был остановлен и отброшен назад Гитлер и где навеки была разбита его мечта вступить в Москву, как и мечты германцев во время первой мировой войны, а еще раньше Наполеона, и вот наконец мы на месте. Здесь за короткий срок нам предстояло узнать не только много интересного, но и такого, что нас разочаровало.

Нам много раз приходилось слышать, что эта страна занимает ведущее место в мире в области разработки новых методов лечения травм спинного мозга, однако во время посещений больниц и реабилитационных центров, куда нас возили наши хозяева, мы в основном видели больных с ампутированными конечностями. В лабораториях нам демонстрировали работу с искусственными конечностями, и в этом деле действительно имеется немало замечательных достижений. Мы даже познакомились с Львом Яшиным, легендарным в прошлом вратарем московского «Динамо», которому сделали искусственную ногу, после того, как он потерял собственную в результате заболевания сосудов.

Это было интересно, но, когда я задал вопрос о состоянии спорта для инвалидов на колясках, мне ответили, что в Советском Союзе этим не занимаются и в обозримом будущем заниматься не собираются. Оказывается, все дело в приоритетах. Так где же были прикованные к коляскам жители Москвы? Чем они занимались? Мы их так и не увидели.

На другой день мы отправились на Красную площадь и позировали перед фотокамерами на фоне храма Василия Блаженного. Было сыро и холодно, и все-таки я сидел здесь и фотографировался в различных футболках с символами шестнадцати различных корпораций-спонсоров. Меня фотографируют, я переодеваю рубашку, еще снимок — новая рубашка. Удивленных физиономий там, поверьте мне, хватало. Должно быть, русские подумали, что мы какие-то сумасшедшие.

Потом мы с Амандой совершили небольшую туристскую прогулку неподалеку от площади, я ехал на коляске и вызывал у окружающих изумленные взгляды, словно никто из них не видел человека в кресле-каталке. На меня глазели, будто я пришелец из космоса. Когда мы увидели людей, которые ели мороженое в стаканчиках, то решили проследить, где они его взяли, по количеству мороженого в стаканчиках, которые они держали в руках. Чем больше содержимого в стаканчике, тем ближе к продавцу. И мы нашли его — как раз когда он продал последнее мороженое. Мы поболтались там взад-вперед, пока не появился другой продавец. Аманда понаблюдала, как и чем ему платят, чтобы понять, сколько ему надо дать русских монет, а потом мы поплелись назад к гостинице.

Вот, собственно, и все, что у нас было в Москве: никакого организованного пробега с местными инвалидами на колясках, никаких признаков присутствия людей в колясках где бы то ни было, никаких признаков проявления особого внимания к проблемам реабилитации спинальных больных.

И опять-таки мы плохо поработали в смысле предварительного оповещения. Если бы у русских было больше информации о нас и времени на подготовку, они могли бы разрешить нам совершить пробег по Москве или встретиться с кем-нибудь из местных больных с повреждением позвоночника. Как бы там ни было, я уезжал отсюда без сожаления.

Из Москвы мы отправились самолетом в Хельсинки, а оттуда в Гданьск, в Польшу. Как выяснилось позднее, нас ожидал сравнительно легкий маршрут. Ребята отправились из Хельсинки на пароме, прикинув, что в пути смогут отремонтировать наш дом на колесах. Но их так уболтало, что они всю дорогу мучились морской болезнью.

Но вот наконец мы собрались все вместе, готовые снова привести нашего Человека в Движение. Вот только было неясно, как это все будет выглядеть. При нашей нынешней скорости мы никак не могли успеть вернуться домой, чтобы финишировать во время работы выставки «Экспо-86». Итак, мы оказались перед выбором: либо сосредоточить все наши усилия, чтобы завершить турне к намеченной дате — а это означало исключить из нашего маршрута Грецию, Югославию и страны Ближнего Востока, — либо принять за ориентир более реальную дату финиша, скажем где-то в ноябре.

Продолжать гонку по первоначально намеченному маршруту и при этом вовремя успеть к открытию «Экспо» представлялось невозможным. Мысль об этом повергла меня в глубокое уныние.

Сам-то я, конечно, понимал, что, если бы не выбитое плечо и не травма сухожилия бицепса правой руки, я смог бы уложиться в намеченные сроки и при этом пройти дистанцию красиво, одолевая по 70 миль в день, и при этом прийти к финишу в отличной форме и полным сил. Я знал, что руки у меня болят вовсе не из-за того, что нужно крутить колеса по 70 миль в день. Боль в левом плече появилась из-за ослабленного правого плеча. А правое плечо болело из-за травмы, которую я получил еще в самом начале турне.

Если бы я мог стартовать в 1980 или 1981 году, когда у меня, собственно, и зародилась мысль о таком турне, то я был бы в лучшей физической форме, более подготовлен психологически и мне не пришлось бы думать при каждом толчке ободьев, как бы чего еще больше себе не повредить (по нашим подсчетам, я уже совершил к этому времени примерно четыре миллиона толчков).

Следующий отрезок пути — от Польши и до Греции, — предвещал быть нелегким. Я буквально физически это предчувствовал, да и все остальные тоже. Мы только и говорили об этом и постоянно твердили друг другу: только бы добраться до Греции! Сумеем осилить Грецию — и конец всему европейскому отрезку турне, а уж дальше нас ничто не остановит! О’кей, Хансен, а теперь хватит думать об этом — стоп! Все это для слабаков. Ты уже вон куда добрался. И в твоей копилке как-никак 7 тысяч миль. И ты доведешь это дело до конца, сколько бы времени на него ни потребовалось. Итак, за работу, малыш! Думай только об одном — о Греции.

Мы провели всего один день в Польше, а я уже задавался вопросами, кто придумал польские анекдоты и почему. Страна производила угнетающее впечатление, черный рынок бушевал необузданно (и слава Богу, а иначе Ли ни за что не раздобыл бы нам пропана той ночью, когда иссякли наши топливные баки), зато люди здесь исключительно дружелюбные. Весь прием в одном населенном пункте организовал для нас мужчина лет пятидесяти — инвалид, у которого были ампутированы обе ноги: передвигался он на некоем подобии скейт-борда, — и то, что он сделал для нас, вызывало и у него и у нас чувство гордости. Повсюду нас окружали толпы людей. Они кидали розы мне под ноги. Инвалиды, которые присоединились к нам, явно гордились тем, что могут принять участие в нашем турне — ведь теперь они предстали совсем в ином свете в глазах местного населения.

И все же воспоминания о Польше у меня остались довольно противоречивые. Именно в этой стране случился пожар в нашем доме на колесах. Я сидел в туалете, как вдруг почувствовал запах дыма. Ребята раскрыли настежь дверь шкафчика, и оттуда вырвались целые клубы. Они вытащили меня на улицу с такой поспешностью, что я даже не успел натянуть штаны.

И именно в Польше мы с Тимом пришли к окончательному решению — что настало для него время с нами расстаться.

Он только что вернулся после недельного отпуска, который явно не пошел ему на пользу. Тяготы самого турне, напряжение от необходимости ежедневно принимать решения после многих часов, проведенных в пути, когда почти не оставалось времени на отдых, — все это по-прежнему угнетало его, и конца этому не предвиделось. Продолжать в подобном духе не сулило ничего хорошего ни ему, ни нам.

Я предложил ему три варианта: а) задержаться на отдых в Европе, с тем чтобы потом присоединиться к нам вновь, или остаться с нами, но при этом без каких-либо обязательств, связанных с личной ответственностью и стрессом; б) отправиться домой и приступить к работе в штаб-квартире по обеспечению связи с непосредственными участниками турне «Человек в движении» — он был бы там просто незаменим, поскольку сам участвовал в путешествии и знал, что это такое, на собственном опыте; и последний вариант — в) просто отправиться домой и на этом поставить точку. Вариант Тима — он предложил присоединиться к Нэнси в Новой Зеландии и Австралии, чтобы помочь ей там в предварительной организации нашего маршрута — я отверг. За время путешествия между ними сложились довольно близкие отношения. Если бы он решил отправиться туда за свой счет, я, естественно, не смог бы ему в этом помешать. Но раз его потянуло к ней, я вовсе не хотел, чтобы это хоть как-то касалось нашего турне.

Мы долго с ним об этом говорили. Ведь Тим был моим другом. Он участвовал во всей этой затее с самого начала. В свое время я пообещал ему, что мы вместе отправимся в путь и вместе придем к финишу, и я по-прежнему так думал. Может быть, можно было придумать что-нибудь, чтобы он вновь присоединился к нам на заключительном этапе. Но продолжать дальше в прежнем духе было просто невозможно.

Он хорошенько все обдумал, пока работал над справочной литературой и занимался предварительной подготовкой нашего маршрута по Чехословакии и Австрии. Когда мы добрались до Швейцарии, Нэнси отправилась в Новую Зеландию, а Тим улетел на каникулы, после чего он должен был отправиться домой. Обстоятельно все взвесив, он решил, что самый лучший вариант для него — прекратить участие в турне.

Я лишился своего тренера, а также человека, который, как никто другой, сделал все, чтобы наша мечта не погибла на ранней стадии становления. И мне лишь оставалось надеяться, что я не потерял друга.

С грехом пополам мы тащились по Европе, то и дело выпутываясь из кризисных ситуаций. «Греция! — неустанно повторяли мы друг другу. — Только бы добраться до Греции». И случались дни, когда я бы рискнул побиться об заклад, что нам это удастся.

Австрия встретила нас непроглядными туманами и сумасшедшей крутизны склонами. Альпы являли собой сплошную череду круч, подобных вершине Сискийю, только намного хуже. На одном из отрезков пути нам пришлось преодолеть подъем в 2 тысячи 700 футов крутизною от одиннадцати до четырнадцати градусов. Чтобы взобраться на вершину горы Святого Антуана — длина подъема составляла 50 миль, — нам потребовалось 12 часов. На каком-то этапе этого восхождения Ли забрался на запасную кресло-каталку и попытался проехать вместе со мной. Я-то знал, что долго он не протянет, но, как ни старался изо всех сил крутить колеса, все равно его голос слышался где-то совсем близко позади меня. Наконец я оглянулся. Оказывается, он просто шел пешком и толкал перед собой кресло, словно детскую коляску.

После того как Нэнси и Тим уехали, на плечи Дона и Ли легли дополнительные обязанности. Аманда тоже постепенно начинала разрываться на части. Теперь, когда мы недосчитывались двух человек, она также пыталась восполнить пробел и взять на себя часть их работы по тыловому обеспечению турне.

Я постоянно твердил ей, что она себя этим измотает, говорил, что нельзя валить все в одну кучу, но она была преисполнена решимости делать все одновременно. Я уже был готов пойти на то, чтобы отменить все мероприятия, намеченные на отрезке пути до Греции, и полностью сосредоточиться на каталке. Для Аманды же это был какой-то порочный замкнутый круг: слишком много дел, слишком мало времени, чтобы справиться с ними, и, как следствие, еще больше дел, которые нагромождались на следующий день. Она крутилась, как белка в колесе, и при этом отказывалась прислушаться к моим советам.

Выбора у меня не оставалось. Я сделал то, что сделал бы любой любящий мужчина для своей женщины при подобных обстоятельствах. Я попросту помог ей слегка отключиться.

Мы покидали Швейцарию, чтобы совершить еще один бросок по территории Франции. Во время первой же утренней остановки я отослал ее подальше от нашей стоянки под предлогом какого-то поручения. Затем на глазах у изумленного Дона я вытащил две таблетки снотворного из ее аптечки, отыскал в холодильнике сока, его хватило на три стакана — один виноградного и два апельсинового, — и, раздавив обе таблетки, размешал их в одном из стаканов с апельсиновым соком.

«А теперь тост за новые начинания», — воскликнул я, как только Аманда впрыгнула в наш дом на колесах, и при этом вручил ей заветный стакан. Дону же я дал виноградный сок.

«А я не хочу апельсинового, — сказала Аманда. — Дай мне виноградный».

«О’кей», — только и ответил Дон.

Я просто был готов убить его.

«Предлагаю тост, — рявкнул я. — Пей свой апельсиновый сок!»

Она посмотрела на меня так, словно я рехнулся, и выпила весь стакан тремя большими глотками.

Я вышел из машины, сел в коляску и принялся за дело. Минут через двадцать я оглянулся на Дона — он сидел за рулем. Он показал мне знак большим пальцем вниз. Аманда отключилась, словно электрическая лампочка. Я накручивал колеса часа три-четыре без перерыва, чтобы обойтись без следующей остановки и тем самым не будить ее. Наконец она очнулась и, улыбнувшись спросонок, сказала: «Ух ты, кажется, я действительно вымоталась больше, чем предполагала».

Нас продолжали преследовать оплошности и мелкие неурядицы.

Во Франции нас постиг еще один пожар в доме на колесах, когда мы заливались горючим на заправочной станции. На этот раз, когда ребята вытаскивали меня наружу, я хоть был в штанах и все кричал, чтобы отогнали машину подальше от заправки. Достаточно было одной искры, чтобы вся станция взлетела в воздух, а вместе с ней и мы. Но нет, стоило отыскать огнетушитель, который к тому же работал, как ребята начали по очереди носиться то в машину, то на улицу, чтобы не отравиться ядовитым дымом от загоревшихся синтетических вещей, и погасили огонь, умудрившись избежать слишком большого ущерба.