Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Города-призраки, павшие жертвой скоростных автотрасс, которые возникли буквально за одну ночь и пролегли по соседству с ними… Какой-то мужчина с женой и прелестной дочкой пяти лет, путешествующие на велосипедах. Мы встретили их неподалеку от Таксона. Уже три года они колесили, как и мы, по всей стране в поисках места, которое могли назвать своим домом… Прилив ностальгии, охвативший меня при виде товарного поезда — он с грохотом пронесся мимо нас неподалеку от Уитмена в Аризоне, — и я заметил две платформы, груженные бревнами с товарными знаками лесопильных фабрик, на которых я работал в родном Уильямс-Лейке. Боже мой, до чего же далеко мы были от дома!..

На пути через Южные штаты порой казалось, что за время, прошедшее с Гражданской войны между Севером и Югом, здесь ничего не изменилось, и создавалось ощущение, что в сердцах и умах некоторых людей ее битвы еще не отгремели… Или на участке маршрута вдоль берега Миссисипи, когда возникало чувство, будто ты Том Сойер или Гек Финн… Или когда мы сидели в уютной комнате в гостинице в Новом Орлеане, жадно поглощая деликатесы кайенской кухни — жареных креветок и лангустов, грудой возвышавшихся на столе… Или когда мы ловили рыбу с моста во флоридском заповеднике Эверглейдс и на крючок попался сарган, а Ли повис над водой, держась за руку Дона, пытаясь подцепить рыбу ведерком, потому что у нас не было сачка… После третьей попытки он почти что ее подцепил, но дальнейшие попытки были чреваты риском свалиться в реку. И тут Ли осенило. «Крокодилы, — подумал он. — Ведь тут могут быть крокодилы!» Пальцы его разжались, а моя рыба вместе с ведром плюхнулась вниз и скрылась под водой…

Волна невыразимо теплого чувства охватила меня во время незапланированной остановки в Сент-Джеймс-Пэрише, штат Луизиана, и встречи со служащими компании «Фрипорт кемикл», когда все они выбежали на улицу, приветствуя нас, и каждый тут же лез в карман, чтобы дать нам немного денег.

Оказывается, один из них прочитал где-то о нашем турне, рассказал об этом остальным, и они вышли на дорогу, чтобы мы остановились. И вот я сидел там, а на коленях у меня целый ворох банкнот — почти 400 долларов, — а вокруг все снуют, поздравляют, подбадривают. Это был первый и единственный стихийный митинг по сбору средств на всем нашем пути через Соединенные Штаты. «Может быть, только первый, — подумал тогда я. — Может быть, это только начало…»

Или велосипедисты, которые встретились нам в местечке под названием Каменная Хижина в Калифорнии — одна заправочная колонка, одна хижина (причем не каменная), а вокруг целые мили пустыни. Это были крепкого вида парни, а с ними девушка. Не вынимая сигареты из уголка рта, она сфотографировала нас, добавив при этом: «Порядок! А теперь, кореш, давай, жми дальше!» Они уже успели обо всем переговорить с ребятами и даже приготовили деньги… Или тот день в Калифорнии, когда я отправил Ли на поиски нескольких кусков древесины, чтобы мы могли сделать клинья под мое сиденье, так как требовалось изменить высоту и угол наклона, а он вернулся с пятью новенькими клиньями явно из чьего-то забора. Уж об этом-то я его никак не просил…

Помню, сидя перед телевизором в Монтерее, штат Нью-Мексико, я наблюдал, как Джон Мюррей побеждает в Бостонском марафоне 1985 года. И как же паршиво было на душе, потому что меня там не было! В самом начале подготовки к турне я рассчитывал, что смогу на время прервать путешествие, неважно где именно, слетать в Бостон, принять участие в гонках, потом самолетом вернуться назад и продолжить свой путь. Ха! Да мне бы сил не хватило добраться до ближайшего аэропорта…

И наконец, когда я чуть ли не в обмороке лежал в кресле — это было под вечер в воскресенье на паршивой проселочной дороге в Аризоне. Тим ехал рядом со мной на велосипеде, и мы заканчивали трудный заезд при жаре в 43 °C, как вдруг рядом притормаживает какая-то машина, так что окошко водителя оказывается рядом со мной. Стекло с легким шорохом опускается вниз, в окно выглядывает женщина и говорит: «В жизни не видела ничего глупее». Потом стекло с таким же легким шорохом поднимается, и машина умчалась дальше.

Знаете, временами бывали дни, когда казалось, что она права. И все-таки я сидел в номере гостиницы в Майами, во Флориде, за спиной у меня были 4 тысячи 700 пройденных миль, а я отпивал потихоньку шампанское и любовался закатом вместе с девушкой, которую люблю.

Так что, дамочка, по мне лучшего желать не приходится.

Глава 8
«ЕСЛИ Я БОЛЕН, ЗНАЧИТ, МЫ В АНГЛИИ»

В Европу наш «Человек в движении» не вкатился, а ввалился, тяжело дыша. С того дня, когда они высадились в Англии, и вплоть до отъезда во Францию Рик Хансен и Аманда Рейд так тяжело болели, что хоть все турне сворачивай и вместо походного флага вывешивай флаг карантинного барака.

Месяцы спустя, когда Аманда вспоминала те дни, не упуская из внимания ни малейшей подробности, в ее глазах непроизвольно возникало страдальческое выражение…

«Нам нужно было просто взять и сказать: „Все, хватит! Мы не сделаем и шага, пока Рику не станет лучше“. Мне нужно было настоять на этом. Мы оба заразились гриппом. Рик сидел весь поникший. Ему никак нельзя было отправляться в путь. Ему следовало лежать в постели. Но мы так устали, так вымотались морально, физически и эмоционально, что просто были не в состоянии принимать верные решения, а значит, наделали массу ошибок. Состояние нашей группы, отношения между участниками турне, отсутствие должной организации — все это было сплошным кошмаром. Не прошло и двух дней, как мы покинули наш родной континент, — и уже успели разболеться, и все наше турне буквально на глазах разваливалось на части.

Просто чудо, что мы сумели все это пережить. До сих пор не могу понять, как нам это удалось. С каждым днем отношения между Риком и Тимом становились все напряженнее. Нэнси вернулась в Канаду — того требовали какие-то дела в оффисе. Дон потерял свой паспорт в первый же день в Лондоне и вынужден был оставаться там, пока мы двигались по Ирландии и Шотландии, — таким образом, нас стало на два человека меньше, не считая двоих заболевших. Когда он вновь присоединился к нам, было очевидно, что он ужасно расстроен тем, что пропустил эту часть путешествия, и терзается из-за того, что, как ему казалось, он нас подвел. Тим находился в еще более подавленном состоянии, чем в Майами, он пытался как-то регулировать обстановку на маршруте и одновременно не упускать из виду задачи, решать которые нам предстояло впереди.

Каково было мне самой? Я по-прежнему боролась, пытаясь преодолеть отчуждение со стороны других участников команды, болезненно реагировавших на то, что я одновременно и девушка Рика, и его врач, кроме того, я волновалась о его здоровье и при этом сама была настолько больна и так занята различными секретарскими делами в маленьком оффисе, организованном в кабине фургона, что попросту не могла разорваться и выкроить время на другие дела, участие в которых могло помочь мне более легко почувствовать себя полноправным членом команды. Вот и приходилось мне каждый день испытывать это чувство отчуждения.

Да уж, веселая получилась у нас компания! Боюсь, что за все время с момента прилета в Лондон и до отъезда во Францию через три с половиной недели, которые мы ехали по Англии, мы и посмеялись-то нормально всего каких-то несколько раз. Когда мы там наконец оказались, мы провели серию групповых диспутов (то ли от отчаяния, то ли в силу каких-то иных причин). Вопрос стоял остро: либо мы сумеем наладить нормальные взаимоотношения, либо рискуем окончательно разругаться.

Диспуты увенчались лишь частичным успехом. Каждый придерживался своей точки зрения. Дон постоянно заявлялся со списком требований, на которых он неукоснительно настаивал. Затащить его на такое совещание с ходу было просто невозможно: он всегда требовал время на подготовку, чтобы все у него было безупречно. Ли, наоборот, относился к ним поверхностно: „Хотел бы отметить: мне нравится, как Дон чинит кресло“. Ну допустим. Но каково же в действительности его отношение к Дону? Тим постоянно твердил одно и то же: „Я делаю все, что в моих силах. Я знаю, что это далеко от идеала, но я стараюсь как могу“. Что же до меня, то я всякий раз начинала плакать, потому что не умею скрыть то, что у меня накопилось на душе.

Мне кажется, что эти совещания были полезны, потому что они хотя бы помогли нам понять суть главной проблемы: в течение нашего турне мы проводили значительную часть времени нос к носу на небольшом пространстве в условиях, способствующих состоянию стресса. И похоже, ближайшие год-другой перемен нам в этом смысле не сулили. Мы должны были к этому приспособиться. В противном случае будущее не сулило нам ничего хорошего».

Необходимо было также сделать кое-какие поправки, что вступало в прямое противоречие с планом турне в том виде, каким он изначально виделся Хансену. С самого начала он постоянно твердил: «Я хочу только одного — крутить колеса и чтобы информационно-рекламная работа шла как надо». Это значит — присутствовать на мероприятиях, встречаться с людьми и будоражить общественное мнение. Соответствующее планирование должно быть возложено на экипаж.

«Но ведь это было просто неосуществимо, — говорит Аманда. — В ванкуверском оффисе не было ни одного человека, который мог бы принимать решения, будучи достаточно уверенным, что именно этого ждет Рик. А в пути, когда делалось что-то такое, о чем Рик заранее не знал, и если к тому же не обходилось без погрешностей, он начинал злиться, и нам приходилось все на ходу менять. Самое лучшее было оценить ситуацию, подготовить соответствующее решение, а затем обсудить его с Риком. Это было несправедливо, наверняка на него ложилась дополнительная нагрузка, но как ни крути, а иначе было не обойтись».

В своем рассказе Аманда Рейд отметила еще одну особенность европейской части турне.

«Люди толком не понимали, в чем идея этого турне, это касалось и нас, его участников. Если провести условную черту, то Рик как бы пребывал справа от нее в своем мире, где все было подчинено сохранению его мечты и воплощению ее в реальность. Мы же были как бы слева от этой черты, в нашем реальном мире, состоявшем из бесконечной вереницы дней, работая не покладая рук, чтобы как можно больше облегчить его задачу, — и при этом все мы должны были соединиться в какой-то общей точке.

Мы были такими наивными, такими неискушенными. Случалось, кто-нибудь нас спрашивал: «Я просто не понимаю, как вам это удается?» В ответ я лишь улыбалась и говорила: «Что ж, мы просто понимаем друг друга». А потом сама задумывалась: так ли это? Может быть, наоборот, потому что мы не всегда понимаем друг друга. Пообщаемся какое-то время, а потом перестанем и занимаемся каждый своим делом. Мы могли быть все вместе, в одном домике на колесах, но при этом нас разделяли целые мили. Но когда нам это было действительно необходимо, когда того настоятельно требовали обстоятельства, все мы объединялись в единое целое.

Бывали минуты, когда все участники турне объединялись — нечасто, но бывали, — и тогда у нас все шло как по маслу. Самочувствие Рика улучшалось, у Дона все ладилось с креслом, Ли умудрялся составить вкусное меню, и вообще все получалось. И это было замечательно. Просто замечательно».

Мы уже сорок пять минут стояли у транспортерной ленты для выдачи багажа в лондонском аэропорту Хитроу, тщетно высматривая чемодан с нашей биркой, когда я наконец понял, что бирка-то эта относится к моему креслу, в котором я все это время сидел. Может быть, это следовало истолковать как некое предупреждение.

А вскоре выяснилось, что день отдыха у нас отменяется, потому что кто-то организовал нам на сегодня встречу (на которую не пришли представители прессы, не было там и никаких знаменитостей, и даже школьники опоздали).

Дон потерял свой паспорт и вкладыши с визами европейских стран (это означало, что ему придется две недели оставаться в Лондоне и улаживать всю эту волынку); а Уэнди Робертсон, которую мы послали вперед для подготовки мероприятий на маршруте по Англии, подхватила грипп или какой-то вирус, из-за чего она не смогла сделать то, что ей было поручено. (Когда мы с ней обменялись рукопожатием, у меня возникло ощущение, что микробы буквально перепрыгивают с нее на меня.) Из-за этого на Тима легла дополнительная нагрузка, а у него и без того был такой вид, словно он постарел на пять лет. Нэнси улетела в Ванкувер, чтобы заняться кое-какими делами в оффисе, Тим, Ли и Уэнди отправились в Ирландию, чтобы провести там дополнительную рекламную работу и подготовить почву к моему приезду, а мы с Амандой валились с ног от гриппа, как полудохлые собаки. Да, веселенькое время ждало нас в Англии.

Наши самые мрачные предчувствия оправдались полностью.

Вероятно, если бы мы так ужасно не разболелись, если бы у нас была пауза, чтобы перевести дыхание между отлетом из Майами и прибытием в Лондон, все могло бы получиться не так плохо. Но у нас не было даже свободной минуты.

Из Майами мы самолетом отправились в Торонто. Исключив из нашего маршрута участок вдоль атлантического побережья США, мы надеялись успеть в Европу и в Азию в такое время года, когда погодные и климатические условия будут наиболее благоприятными для путешествия на коляске. По возвращении же в Соединенные Штаты мы собирались возобновить маршрут в Майами, добраться вдоль побережья до Ньюфаундленда, оттуда свернуть налево и двинуться на Ванкувер. Целый день в Торонто у нас ушел на встречу с прессой, затем мы вылетели в Оттаву, где нас ждал еще один такой же день, включавший также и прием в парламенте, на котором главенствовал спикер палаты представителей, — там мне была предоставлена возможность обратиться с речью к лидерам страны, которых было немало среди гостей.

Затем мы сломя голову понеслись в аэропорт, чтобы не опоздать на обратный рейс в Торонто, где нам предстояло завершить кое-какие дела на следующий день.

Начались они в шесть утра с интервью канадскому телевидению, а закончились в час ночи радиоперекличкой «Человек в движении» — программа передавалась в Ванкувер через спутник связи, — в результате чего нам удалось собрать 76 тысяч долларов. (Мать Аманды — Элисон, внесла 500 долларов. Когда я узнал ее голос, то чуть не завопил: «Спасибо, Элисон!») А в перерыве у нас был завтрак в отеле «Онтарио плейс» с Джоселином Ловеллом, бывшим чемпионом по мотогонкам, который оказался частично парализованным в результате столкновения с грузовиком-мусоровозом во время тренировочного заезда в 1983 году; потом мы стремглав понеслись в Брэнтфорд, провинция Онтарио, на банкет в честь открытия ежегодного теннисного турнира с участием знаменитых людей, который был организован Уэйном Грецки, — на нем проходил сбор пожертвований для оказания помощи слепым. Я сидел за главным столом рядом с такими людьми, как Джеми Фарр (он играл роль Клингера в фильме «Военно-полевой госпиталь») и бывший судья из Национальной хоккейной лиги Брюс Худ. Аманда сидела за одним из столиков внизу, в зале, и я не мог строить ей глазки из-за Кубка Стэнли, который стоял передо мной и мешал мне с нею переглядываться.

Завтрак с Ловеллом оставил у меня несколько тревожное ощущение: он явно был убежден, что жизнь в кресле-каталке — это самое ужасное, что только может случиться с человеком, и это обстоятельство угнетало и расстраивало его до тех пор, пока он не нашел из него выход. Он сотрудничал с организацией, которая называлась «Общество спинного хребта», чей девиз был «Лечи, да не хлопочи», а символ представлял собой стилизованное изображение перечеркнутого наискосок человека в кресле-каталке, подобно тому как это делается на знаках «Курить воспрещается». Меня это расстроило: ведь, зачеркнув изображение и человека и кресла, им как бы отказывалось в праве на существование.

Мне также трудно было согласиться с философией, выраженной в девизе «Лечи, да не хлопочи», суть которой заключается в том, что все надежды, мечты, все время и энергия людей, страдающих повреждениями позвоночника, должны быть сосредоточены исключительно на поисках излечения. Позволю себе спросить: а как быть с их жизнью, пока они еще ищут?

За день до того, как мы отправились в путь, ребята сообщили мне, что неподалеку вертится какая-то девушка, все выспрашивает, женат ли я? Говорит, что знакома с двумя игроками из команды «Нью-Йорк метс». Забавно. Что скажешь, Аманда? Аманда?..

По-моему, ничего забавного.

Если честно, я был в паршивом настроении, когда мы попали в Лондон. И оно не становилось лучше. За тот выходной, что у нас был с Амандой, мы разболелись еще сильнее. Мы также обнаружили, что все наши запасы лекарств, медицинская литература Аманды, а также один из ее путевых журналов остались в Майами, а ультразвуковой прибор снова сломался. Автобус, который мы заказали для путешествия по Европе, был сделан словно специально для Семи гномов из «Белоснежки» — всего 16 футов в длину от приборного щитка до задней стойки кабины. Нам пришлось оборудовать навесной багажник сзади, чтобы было на чем транспортировать мои кресла. Вид у нас, наверное, был, как у цирка на колесах.

И вот мы двинулись в Ирландию. Нашим шофером во время шестичасовой поездки к парому был очаровательный пожилой человек. Звали его Стэн, он работал в организационном комитете Стоук-Мандевилла и был преисполнен решимости поведать нам все о своем городе, пока мы ехали в машине. Итак, я сидел на заднем сиденье, периодически хмыкал в ответ на излияния Стэна и время от времени стонал: «Ой, до чего же мне плохо», — пытаясь разжалобить Аманду, которая тем временем пыталась поддержать светский разговор со Стэном, хотя и ей было плохо, только она заболела на день позже меня. Чего уж там, веселую мы ему составили компанию.

В Ирландии нас ждали: один прием; два дневных пробега по 51 миле каждый — «против движения» по узким дорогам, забитым автомобилями, за рулем которых сидели совершенно сумасшедшие люди, явно с рождения незнакомые с чувством страха (и за все это время мы собрали всего 20 долларов в качестве пожертвований); тридцать шесть часов, которые я провел в кровати, и одно посещение врача, который накачал нас антибиотиками. Та же картина повторилась и в Шотландии. Позор, да и только: мы ехали по одной из самых красивых стран в мире, кругом — древние замки и вообще сама история, а нам было так плохо, что это не доставляло никакой радости. Впрочем, даже если бы мы были совершенно здоровы, то вряд ли нам хватило бы времени, чтобы все это как следует рассмотреть.

Но люди там были очень чуткие и отзывчивые. Неподалеку от Эдинбурга мы остановились на ночевку в туристском лагере для инвалидов, который располагался в старинном поместье, чуть ли не в замке, прямо как из «Джейн Эйр».

«Наверняка после такого длинного перехода вам захочется комнату на одного», — заметила пожилая дама-администратор, хлопотавшая и суетившаяся вокруг меня. Когда я объяснил ей, что мне нужен номер с двумя кроватями — одна для меня и еще одна для моего физиотерапевта, — она лишь охнула.

В Шотландии к нам на несколько дней присоединилась Нэнси — вскоре ей нужно было мчаться дальше, чтобы готовить почву под наш дальнейший маршрут, — и, пока она была с нами, мы практически составили весь план на оставшуюся часть турне. Тим и Ли вели себя просто великолепно, а тем временем другие ребята мотались кто где, занимаясь дополнительными делами, и при этом как могли старались за нами приглядывать. Но было очевидно, что нам нужно было выбирать одно из двух: либо самим подтянуться, либо привлекать дополнительные силы.

Уступая болезни, мы сократили длину пробега до 52 миль в день. Но невзирая на решимость показать хорошие результаты и заявить о себе с лучшей стороны с самого начала нашего путешествия по Европе, мы допустили два серьезных просчета: во-первых, нам следовало сделать остановку, до тех пор, пока я не поправлюсь. И во-вторых, мы поставили во главу угла соблюдение графика мероприятий, намеченных по пути следования. Вместо того, чтобы сказать себе «О’кей, 52 мили — наша главная цель» и сделать все возможное для ее достижения, мы проходили дистанцию где-то от 20 до 40 миль, чтобы поспеть на запланированную встречу в том месте, где мы первоначально решили остановиться. Получалось, что мы и полного этапа не проходили и при этом не получали того отдыха, на который рассчитывали.

Вот так мы и ползли по Англии, в том числе и через Пеннины — а это самые высокие горы во всей стране, — преодолевая сильный встречный ветер, трудные горные участки и дождливую, отвратительную погоду. Когда мы наконец одолели самый крутой подъем, я отправился в дом на колесах, а Тим и Ли — в паб. Что-нибудь в этой стране, кроме дождя, бывает? Теперь я понял, почему мои прародители покинули этот жалкий скалистый остров: просто они искали место, где можно было бы просохнуть.

У нас были и другие проблемы.

Я страшно ошпарил большой палец на левой ноге, когда из крана в ванной неожиданно хлынул кипяток. Потребовалось целых три месяца — и каждый день по три-четыре перевязки, — пока он не начал заживать.

В Стоук-Мандервилл мы прибыли на грани очередного эмоционального срыва. Здесь на территории частного поместья неподалеку от Лондона располагается реабилитационный центр и примыкающий к нему спортивный комплекс, где зародились и утвердились различные виды спорта для инвалидов-колясочников, а затем вообще для всех инвалидов.

«Царство зла» — так называет это место Аманда. По сей день, утверждает она, там царят злые духи. При сложившихся обстоятельствах Аманде было трудно оценить Стоук. У меня же сохранилась память о здешних соревнованиях. В Стоук-Мандервилле я провел сказочное время, — время свершения моих самых сокровенных надежд. Стоило мне взглянуть на дорожку трека, как все оживало в памяти. Аманда же видела лишь то, что было вокруг сейчас: холод, мокроту, унылую серость. Проблема заключалась в том, что мы оба начинали испытывать напряжение в наших отношениях, которое возникло в результате тягот турне. Мы находились в непосредственной близости всё двадцать четыре часа в сутки, и времени, чтобы побыть наедине — либо друг с другом, либо с самим собой, — у нас практически не было, а ведь это так необходимо — забыть обо всем на несколько часов, расслабиться и полностью раскрепоститься. Нам крайне нужны были такие паузы, но у нас их не было.

И вот однажды утром — накануне у нас был исключительно трудный день, а ближе к вечеру между нами состоялся большой разговор, который завершился серьезными разногласиями, — плотину прорвало.

Аманда была подавлена столь глубоко, что я начал серьезно беспокоиться за нее. Я сделал единственное, что сумел придумать. Взял ее на прогулку вдоль трека, к финишной линии той самой дистанции марафона, где одержал победу год назад. Я усадил ее к себе на колени и рассказал ей о той гонке, стараясь выбирать краски поярче, чтобы она могла все зримо представить и понять, что все это для меня значило, каким выдающимся событием в моей жизни стала эта победа и что я сумел добиться ее лишь благодаря Аманде — ведь это она тогда, в 1984 году, сумела поддержать меня и вылечить мое плечо. Мы говорили о том, как трудно нам приходится в дороге — и вместе и порознь. Мы как бы путешествовали во времени — сначала перенеслись в те дни, что предшествовали турне, а потом вперед — во все те дни, которые нам предстояло провести вместе, когда наше путешествие будет позади.

Вскоре напряжение ее отпустило, и она начала плакать, да и я расплакался. Необычная получилась сцена. Представьте себе трек стадиона, кольцом огибающий большое внутреннее поле, туман, опускающийся на траву. И где-то вдалеке сидит парень в инвалидной коляске с девушкой на коленях, волосы у нее на голове треплет ветер, а они сидят себе, плачут и обнимаются. Но это было так важно для нас, так необыкновенно хорошо и необходимо.

Ну, а как обстояли дела со светской частью нашей программы? В Лондоне мы были приглашены на прием в нашу честь, на котором мы должны были встретиться с Канадским верховным комиссаром, с генеральным комиссаром выставки «Экспо-86» и прочими высокопоставленными особами. И вот я сижу в доме на колесах, пытаюсь соответствующим образом одеться к такому важному событию, но мне это удается с трудом, потому что я сижу согнувшись напополам и меня выворачивает наизнанку. Аманда мне помогает, и наконец мы трогаемся в путь в нашем доме на колесах. Стэн сбился с пути, и дорога из Стоук-Мандервилла заняла у нас два часа, — два часа мотания по дорогам, во время которого меня рвало вплоть до судорог, и вообще я чувствовал себя так, что, казалось, вот-вот отдам концы. Но наконец мы туда добрались. Я собрался было уже спуститься из фургона на автомобильную стоянку, как чувствую — сейчас меня опять вырвет. Кто-то схватил первую попавшуюся под руки посудину. Ею оказался смеситель для пищи. Как будем взбивать завтра твой гоголь-моголь, Рик?

Ну да ладно, кое-как справились, и вот я стою в дверях с кислой улыбкой, а меня тем временем приветствует верховный комиссар. Действительно, это был незабываемый момент. А в голове у меня вертится только одна мысль: «Боже! Умоляю, сделай так, чтобы я не заблевал ему башмаки!»

Мы покинули Стоук и каким-то образом очутились на скоростной автостраде, где были остановлены полицией и нас попросили освободить трассу. Очередная путаница произошла в тот день, когда мы въехали в Лондон. Мы сообщили полиции неправильные данные о месте встречи, и все кончилось тем, что мы попали в центр города в самый час пик — без эскорта и страшно перенервничав.

Все это нас расстроило, хоть плачь. Если мы не можем разыскать полицию, тогда пускай полиция ищет нас. Мы нарочно поставили машину на углу Гайд-парка, там, где висел знак «Стоянка строго запрещена», и стали ждать. Удивительно, но они появились, как по мановению волшебной палочки. Тут же подкатил полицейский эскорт, и служители порядка мгновенно превратили всю эту неразбериху в одно из самых замечательных событий за все время, что мы провели в Великобритании.

Как выяснилось, нам была оказана честь ехать в сопровождении личного мотоциклетного эскорта королевы. Полицейские самым натуральным образом перекрыли движение в оба конца по Лондонскому мосту — и это в разгар часа пик, — чтобы мы могли проехаться по самой середине пролета и дать возможность фотографам снять нас, после чего мы развернулись и возвратились назад.

И вот мы на пути в прибрежный город Фолкстоун — 18 убийственно тяжких миль под дождем, таких, что хоть плачь навзрыд или волком вой. Что я здесь потерял? Ведь это же просто самоубийство! Я воздел руки к небу и заорал: «Все, хватит! У меня больше нет сил! Немедленно в отель! Делаем остановку, и я не двинусь с места, пока мне не станет лучше!» Мы разместились практически за бесценок в гостинице с видом на площадку для гольфа. Потом Аманда и я заказали большую порцию жареного картофеля и кетчуп «Хайнц» (это блюдо стало нашим традиционным лекарством против плохого настроения), а еще чаю и горячий шоколад, спустя некоторое время плотно поужинали и отправились спать.

На другой день — 20 июля 1985 года — мы распрощались с Британскими островами и вместе со всеми нашими креслами, домом на колесах, прочими припасами, а также отборными вирусами гриппа погрузились на паром, отправляющийся во Францию. Интересно, подумал я, как звучит «блевануть» по-французски?

Каких только песен не написано о весеннем Париже! Париж — он для влюбленных, Париж — он такой, Париж — он сякой. А я вам скажу вот что: когда ты болен, Париж — дерьмо.

Мы задержались на один день в Фолкстоуне, сойдя на берег в Дьеппе и сделав остановку у расположенного неподалеку кладбища, чтобы отдать долг памяти[2] 2
  Здесь в 1942 году англичанами проводилась десантная операция с целью прощупывания обороны немцев на побережье. Храбро сражавшиеся десантники (около 5 тысяч человек), в основном канадцы, были большей частью уничтожены или попали в плен. — Прим. ред.


[Закрыть]. После этого мы всю дорогу в Париж проехали в машине. Мы решили немного опередить график и выкроить три дня на столицу влюбленных. Там мы показались очередному врачу, испытали на себе действие его антибиотиков, решив твердо покончить с одолевшей нас напастью раз и навсегда.

Но ничто не помогало, и легче не становилось. Я ехал в кресле на открытом воздухе. Аманда тем временем была в доме на колесах, где она работала с книгами и отдыхала. И при этом нас обоих непрерывно мутило, голова была какая-то пустая, не покидала вялость — в общем, мы были явно больны.

Что-то здесь было не так. И тут я вспомнил, что по пути в Париж, когда я влез в наш домик на колесах, чтобы передохнуть, и куда, конечно, не могли проникать выхлопные газы с дороги, я, тем не менее, почувствовал нечто, напоминавшее именно их.

«Проверьте домик на колесах, — сказал я ребятам. — Здесь явно что-то не так».

И они нашли, в чем дело. Выхлопная труба проходила под днищем как раз там, где стояла наша кровать. Оказалось, что она в трех местах прохудилась. Итак, кроме небольших доз окиси углерода, которые я получал от проходящих мимо автомобилей во время заездов на этапах, я еще поглощал его солидными порциями, когда успевал прилечь во время перерывов на отдых. Аманда же, пока мы ехали, все время проводила в фургоне за работой; иногда она ложилась там же отдохнуть на часок-другой. Таким образом, пытаясь избавиться от гриппа, мы одновременно, сами того не зная, ежеминутно подвергались риску отравления.

Воодушевленные радостным известием о том, что окись углерода исключена из нашей диеты, мы с Амандой предприняли попытку насладиться Парижем за то короткое время, что у нас там было. Но, похоже, судьба была против нас.

Приближался день рождения Аманды, в это время мы должны были быть в Бельгии — но ведь сейчас-то мы в Париже! «Почему бы нам не отправиться в город и не отметить его сейчас?» — предложила Аманда. Но вместо вечера в городе как-то само собой получилось, что мы опять скоротали его за ужином в своем номере, который мы заказали в бюро обслуживания постояльцев. Нельзя сказать, что она была безумно этим обрадована, равно как и подсунутой под дверь запиской; автором, как выяснилось, была моя бывшая подруга, оказавшаяся в Париже, желавшая со мной встретиться. У нас с Амандой состоялся разговор, причем не из самых коротких, о возможности получения подобных посланий от прочих прежних подружек в Норвегии, Австралии, Новой Зеландии и других странах.