Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

В госпитале Дж. Ф. Стронга меня постоянно окружали люди, но, по сути-то, я был совсем один. Иногда мне пытались помочь, но от этого становилось еще хуже.

Всего за несколько месяцев до моего несчастного случая парнишка по имени Ле Тимар вместе со мной прошел в четверть финала первенства по бадминтону в провинции Виктория. Он пришел навестить меня вместе с отцом, и мы немного погоняли волан в гимнастическом зале — я играл в своей каталке. С их стороны это был милый жест, и я искренне был рад повидаться с ними, но в итоге мне хотелось расплакаться. (Так-то вот!) От соревнований на первенство провинции дойти до такого! Больше они в реабилитационный центр не приходили, и я не виделся с ними до рождества 1984 года. Наверное, и им было нелегко.

Или взять хотя бы время, когда наша школьная команда по волейболу участвовала в первенстве провинции в Мейпл-Ридже. Я сумел выбраться туда, чтобы посмотреть их игру против местной команды. В те минуты я был словно на вершине горы, однако скоро спустился на землю и испытал при этом немало страданий. Мои друзья, парни, с которыми я играл год назад, теперь сражались в четверть- и полуфиналах. Все, что я мог, — это не разрыдаться. Будь я на площадке, дела у них шли бы еще лучше. Но я знал: путь туда для меня отрезан.

Взлеты и падения…

Если времени в избытке, в больнице вокруг вас образуется новый круг знакомств. Складывается ваш собственный мир. Невозможно сидеть все время на одном месте. Я встречался с другими больными: одни мне были по душе, другие нет, иногда удавалось выкинуть какую-нибудь шутку. (Однажды ночью я пробрался в комнату медсестер и в их журнале изменил час, когда должны были разбудить одного пациента. Был там у нас один — Билл. Его разбудили в пять утра. Думаю, ему это очень понравилось.) Временами удавалось нарушить унылый распорядок. Скажем, на конец недели я выбирался к тетушке Бетти и дяде Джонни Джонсам. Там были все мои кузены — Уэнди, Майк, Хартли и Билл.

Я даже брал уроки вождения автомобиля в рамках специальной программы, организованной нашим реабилитационным центром в одной автошколе, оборудованной тренажерами с ручным управлением для частично парализованных и людей с иными физическими недостатками. Я пытался свыкнуться со своим положением, но то и дело стукался лбом о жесткие рамки больничной системы. Например, отправлюсь куда-нибудь вечерком, один или с друзьями, и вернусь чуть позже, чем предписано распорядком дня, — и нарвусь. Или присяду у столика дежурных медсестер, чтобы позвонить родителям после удачного вечера, а те загоняют меня в койку. Покорностью я их не радовал.

— Эй, мне уже шестнадцать! Что вы себе позволяете? Целый день я мучаюсь со своими колодками, отправляюсь вечерком, чтобы немного развеяться, и, когда наконец могу позвонить родителям, вы гоните меня спать? А ну, прочь с моих глаз! Чтоб я вас не видел!

А потом как-то вечером одна из медсестер и ее муж взяли меня с собой на ужин и в кино. «Чайка Джонатан Ливингстон» — так назывался этот фильм, и, как мне помнится, все от него ждали чего-то особенного. Что касается меня, ничего такого я в нем не нашел. Зато ужин получился действительно особенным. Можете мне поверить! Мы отправились в ресторан под названием «Кег», что на Грэнвилл-Айленде. Тамошний «гвоздь программы» — бифштексы и салат. Предварительных заказов на столики не принимают, и вообще место очень популярное. Кроме того, войдя внутрь, мы оказались в темноте, и сбоку пол в прихожей был сделан как наклонная плоскость, вероятно, специально для инвалидных колясок. Но я был без коляски. Я пользовался своими новыми скобами и костылями и еще не испытывал той уверенности и устойчивости, которые обрел позднее. Не успели мои ноги как следует встать на эту наклонную плоскость, как я уже ехал вниз на собственной физиономии.

Официант, медсестра и ее муж помогли мне подняться, и мы в полной мере насладились ужином. Когда мы собрались уходить, официант предложил мне воспользоваться черным ходом, чтобы миновать наклонный пол. Для этого всего лишь нужно было пройти между двумя столиками.

Отлично. Я был не совсем уверен в себе из-за башмаков-скоб и к тому же успел проехаться физиономией по полу. Черный ход? Прекрасно! И вот они открыли дверь прямо на улицу. Один из моих костылей зацепился за ножку стола, и я вынырнул ласточкой за дверь и угодил физиономией прямо в переполненный мусорный бак.

Добро пожаловать в мир, каков он есть, Рик! Знай, что тебя в нем ждет.

В госпитале Дж. Ф. Стронга я трудился до седьмого пота. Через три месяца я мог выписываться. Если бы не задержка из-за скоб, которые, естественно, пришлось делать на заказ, чтобы сидели на ноге как надо, я мог бы выписаться вообще через два месяца. Врачи меня отпускать не хотели. Обычно курс реабилитации длится месяцев 5–6, я же сократил его вдвое. Пришлось немало поцапаться с администрацией, чтобы вырваться из этого заведения, но все-таки это случилось достаточно быстро, и обещание, которое я дал сам себе и Бобу Редфорду еще в Королевском Колумбийском госпитале, наполовину было выполнено: я вернулся домой в январе, как раз к началу занятий второго семестра одиннадцатого класса. Правда, играть в школьной команде, как я обещал, я не мог.

Однако моя больничная одиссея на этом еще не кончилась. Постскриптум к ней заставил себя ждать еще несколько месяцев. В тот день, когда мне исполнилось семнадцать лет, я снова вернулся в Королевский Колумбийский госпиталь. Металлические пластины, которые они привинтили к моему позвоночнику, создавали массу неприятностей и причиняли боль, по мере того как я начинал все более активно двигаться. Думаю, это мышцы начали о них тереться. Врачи сделали мне рентген, но пластины мешали им разглядеть, насколько хорошо срослась кость. Вот они мне и сделали предложение: если я не возражаю, они вскроют позвоночник и посмотрят, что там творится. Если кость срослась достаточно прочно, они обещали вынуть пластины. В противном случае это будет напрасная операция.

— Приступайте, — сказал я им. — Иначе я просто сойду с ума.

Вот, значит, они меня усыпили, потом я просыпаюсь и вижу, как доктор швыряет на постель эти самые пластины и говорит: «Гуляй смело, Рик. Срослось, как камень».

Я заплакал. Может быть, просто впал в депрессию после анестезии. Но ведь за плечами был целый год непрерывной борьбы с болью. Теперь у меня была любимая девушка, и вообще на меня навалились целые тонны различных проблем. Видно, все то, что я как бы запер в самый дальний ящичек у себя в голове, словно вырвалось наружу и нахлынуло разом на меня, пока я лежал на койке и приходил в себя. Да, крепкий, как камень. И такой же подвижный…

В общем, они притащили ко мне одного парня-консультанта. Он и сам передвигался на коляске и работал в Канадской ассоциации параплегиков[1] 1
  Параплегия — паралич обеих нижних или верхних конечностей. — Прим. ред.


[Закрыть]. Он немного поговорил со мной, спросил, что не так. Когда я ему рассказал, он ответил, что, мол, да, ему все это известно.

Я лишь молча посмотрел на него. «Ничего-то тебе не известно», — подумал я.

Но все это было позднее. А сейчас, семь месяцев спустя после несчастного случая, я возвращался домой. В определенном смысле это означало конец одной битвы и начало другой. Я был сильным парнем для своего возраста. И в форму я сумел войти довольно быстро. Я умел ходить с костылями и в скобах и мог носиться на каталке. Но больничная жизнь, невзирая на все тяготы, как бы несла в себе механизм безопасности. А теперь мне предстояло самостоятельно найти ответы на пару вопросов: смогу ли я, частично парализованный, свыкнуться с жизнью дома и, что более важно, найдется ли место вообще в этой жизни для меня?

Настало время трогаться в путь и самому во всем убедиться. Я был счастлив, окрылен, нервничал и боялся одновременно. Собственно, поэтому путь домой оказался куда длиннее, чем я думал. И еще из-за того, что первым делом мы попали в очередную аварию. Чтобы понять, как это случилось, вы должны немного узнать о моем отце.

Этот человек проработал всю свою жизнь в компании «Би-си Тел», причем начал в шестнадцать лет телефонистом линейной бригады в Порт-Алберни. В линейные бригады брали отборных, самых крепких ребят. Они рыли все эти ямы и устанавливали столбы — и никаких там механических подъемников, все на одних мускулах. Нытикам места там не было. Или ты крепок телом и духом, или проваливай!

Отцу известно, что такое несчастные случаи и боль. Зимой 1964 года он забирался на столб в Форт-Сент-Джоне, когда услышал треск и почувствовал, как вся махина начинает падать на него. А когда он попытался перелезть на другую сторону, чтобы упасть хотя бы «верхом» на столбе, его «кошки» намертво вцепились в древесину. Ему раздробило бедро в трех местах. Вообще-то ему еще повезло, что живым остался: ведь случилось-то это в безлюдной местности и мороз стоял зверский. К счастью, неподалеку появилась машина, и его отправили прямиком в госпиталь.

Так вот, этот суровый, не избалованный жизнью малый приехал, чтобы отвезти меня домой в Уильямс-Лейк на новеньком «форде»-вездеходе Бронко, который всего каких-нибудь часов шесть как стал моим. Я был в такой спешке, так торопился попасть домой ко второму семестру, что купил его, даже не рассмотрев. Я лишь видел несколько рекламных снимков автомобиля, решил, что именно это мне и надо, и оформил покупку по телефону.

Когда закончили все приготовления, стояла жуткая жара. Я получил права (конечно же, я весь трясся, как и подобает «деревенщине», пока учился водить машину по городским улицам и мостам; инструктор сказал, что вообще-то мне следует еще поработать, но что он выпишет мне права, поскольку водить я буду в округе Уильямс-Лейк, а движение там не ахти какое). Итак, мы договорились о покупке вездехода, госпиталь Дж. Ф. Стронга позаботился об установке ручного управления, и вот он стоял у выхода из больницы — садись и поезжай домой.

Я кинул отцу ключи. Он кинул их мне назад.

— Сам собрался вести эту штуковину, — сказал он мне, — сам и садись за руль.

Я и сел.

Ручное управление состояло из одного длинного рычага, расположенного вдоль рулевой колонки, а от него отходили поперечины с двумя штифтами; один упирался в педаль газа, другой — в тормозную педаль. Когда один нажимали вниз, другой поднимался, чтобы нельзя было одновременно жать на газ и на тормоза. Главный рычаг выступал слева от руля. Машину я вел правой рукой, а левой действовал рычагом: перевел его вперед — тормозишь, назад и вниз — нажимаешь на акселератор.

Со временем я полюбил свой Бронко. Куда только я на нем не ездил. Когда обстановка в доме чересчур накалялась, я уезжал на нем в лес или к озеру половить рыбу или просто посидеть и подумать. Но в тот первый день это был всего лишь новенький вездеход с только что установленным и поэтому слегка тугим рулевым управлением. И вот мы двинулись в сторону Уильямс-Лейка.

Мы ехали всю ночь и так до раннего утра, и, чем дальше, тем труднее было вести машину. На участке между Клинтоном и Уильямс-Лейком случилась оттепель, а потом подморозило, и дорога покрылась черным льдом. Мы там оказались примерно в три часа утра.

Я ехал со скоростью не больше 35–40 миль в час, но педаль акселератора заедала на тридцати пяти, и мне приходилось с силой нажимать на ручное управление, чтобы прибавить скорость. Все бы ничего, да только время от времени заедание проходило и рычаг самопроизвольно опускался на педаль газа, отчего машина резко и совершенно неожиданно для меня набирала скорость. Когда дорога нормальная — это пустяки, но коли попал на обледенелый асфальт — занос обеспечен.

У меня имелся некоторый опыт по части заносов на дорогах в районе Уильямс-Лейка. Если честно, меня вовсе не прельщала возможность оказаться в автомобиле, крутящемся, как волчок, на шоссе номер один в три часа утра. Я взглянул на отца, драматически воздел руки к небу и завопил:

— Ну вот! Так что же теперь будем делать?

Он перегнулся, выровнял машину, и мы остановились.

— Садись за руль, — сказал я ему, — с меня хватит.

Мгновение он смотрел на меня.

— Не распускай нюни, — ответил он мне. — Сам справишься отлично.

Итак, я снова завел мотор и поехал дальше, но теперь уже ехал не быстрее 25–30 миль в час. Отец мой ерзал на сиденье, пока у него не иссякло терпение.

— Послушай, — сказал он мне. — С такой скоростью мы будем ехать целую вечность. Давай-ка побыстрее.

— Но ведь опять же заест!

— Дорога отличная, — успокоил он меня. — Нажимай!

Я надавил на газ, и нас опять занесло. На сей раз уже мне самому пришлось выравнивать машину. Кончилось тем, что мы оказались в сугробе по самые дверные ручки.

Впрочем, тоже мне проблема! На то у этой штуки и были все четыре колеса ведущие. Стоит поднажать — и сама выскочит на дорогу. Но сколько я ни старался, колеса лишь пробуксовывали на месте. Вот и пришлось нам обоим просидеть на морозе пару часов, одним в кромешной тьме, где-то между домом на сотой миле и Уильямс-Лейком, пока не подоспела пара грузовиков с песком и с бригадой рабочих. Они-то нас и вытащили.

И вновь мы тронулись в Уильямс-Лейк. Я по-прежнему сидел за рулем. Когда мы подъехали к дому, отец подвел черту всей нашей эпопее.

— Ну что, убедился? — сказал он мне. — Я ведь говорил: сам справишься отлично.

Глава 3
«ЕДИНСТВЕННАЯ КОЛЯСКА НА ВЕСЬ ГОРОД»

«Возьмет он, бывало, да и выкатит на своей коляске прямо на середину зала во время школьных танцев, — вспоминает Патти Льюэке, — ну и первые танца два просто тихонько сидит, так чтобы народ слегка пообвыкся. Потом мало-помалу начнет раскручивать кресло в такт музыке, выписывать всякие там кренделя. Постепенно народ раздвигается, место, значит, ему уступит, и уж тут он начинает выдавать пируэты и на 360 и на 180. А когда вывалится из каталки — а такое случалось — и кто-нибудь попытается ему помочь подняться, мы обычно говорили: «Да оставьте его в покое. Он и сам справится». Он и вправду умудрялся как-то подтянуться, забирался назад в кресло и начинал все сначала».

Никто не знал всех перипетий борьбы Рика Хансена за возвращение к нормальной жизни в Уильямс-Лейке лучше, чем Патти Льюэке, молодая шатенка с тихим, мягким голосом. Она была его одноклассницей, к тому же первым серьезным увлечением Рика, и принадлежала к компании ребят, которые во всем его поддерживали и всюду его сопровождали и вообще старались делать так, чтобы все у него было как прежде. Она всему была свидетелем и бережно хранит это в памяти.

«Ясное дело, ему пришлось натерпеться страха. Сами понимаете, в каком виде он вернулся домой, — говорит Патти. — Но даже если так оно и было, он держал все в себе. Виду не показывал.

Но чтобы танцевать в каталке — такого еще никто не видывал! Вообще-то он стал давно приходить на танцы, сразу, как вернулся, но появлялся все в своих скобах, коляски же он мучительно стеснялся, все боялся, что его в ней увидят. Он пользовался ею для занятий спортом, а как кончит — сразу прыг из нее и снова топает в своих скобах. Так вот, придет он, бывало, на танцы и встанет у стены и все раскачивается на костылях, как бы пританцовывает под музыку. Не бог весть что, но на большее он был не способен.

По-моему, вся его жизнь изменилась благодаря занятиям спортом. Когда он начал тренировки, волей-неволей должен был использовать каталку не просто для передвижения. Он так наловчился в управлении ею, стал таким проворным, что попросту, как мне кажется, решил: если я могу в ней играть в спортивные игры, почему не смогу танцевать? С той поры, о чем бы речь ни зашла, все решалось просто: каталку в вездеход, сам за руль — и вперед!»

Да, кстати, по поводу Бронко. Брэд Хансен рассказывает, что эта машина стала для его брата ну прямо-таки главным связующим звеном с жизнью.

«Гонял он машину, словно бешеный тигр. Сразу же по возвращении, помимо прочих дел, он решил принять участие в гонках по пересеченной местности: сам за рулем, а я у него штурманом. Кажется, мы даже выиграли первый или второй заезд. Да, этот Бронко был просто спасением. Бывало, впрыгнем в машину сразу после школы — и на охоту. А по выходным собирались компанией и отруливали куда-нибудь на вечеринку. Кто-нибудь из ребят, кто поближе к винному магазину, купит на всех пива, ну мы и трогаемся.

Вообще-то Рик особенно спиртным не увлекался. Пара банок пива — и все, но если уж хватит лишнего — не дай боже! Помню, случалось и такое: подъедем, бывало, к столбу со знаком «стоп», Рик прицепит его к лебедке, что на переднем бампере Бронко, вырвет с корнем и оставит валяться на обочине. Такое бывало нечасто, но, когда случалось, казалось, что вся горечь и злость, накопившиеся в его душе, достигали предела и вырывались наружу».

Но, как правило, он умел скрывать эти чувства. Как вспоминают Марв и Джоан Хансен, настроение Рика после больницы не намного отличалось от того, что было до того, как он туда попал. Отношения супругов становились все более отчужденными. Марв утверждает, что это не имело никакого отношения к несчастью с Риком, просто жизнь каждого пошла своим путем. Марв вновь женился в 1981 году. Да что уж там говорить, конечно, они подскакивали при любом звуке глухого удара, конечно, их сердца пронзала боль, когда они находили его беспомощно лежащим под лестницей, на которую он уже почти поднялся, конечно, они сходили с ума от волнения и залечивали ссадины от скоб на ногах сына. Но в целом, как и раньше, жизнь шла своим чередом. «Уж если по-честному, — вспоминает Марв, — больше всех переживали дети».

Брэду было четырнадцать, когда Рик вернулся домой; он был слишком молод, чтобы осознать происшедшее. Оба брата — и младший и старший — никогда особенно не умели выражать чувства друг к другу. «Вероятно, потому, — суховато добавляет Джоан, — что Рик постоянно что-то ему ломал». Однажды они дурачились — играли с веревкой, перекинутой через сук дерева, причем, пока один спускался вниз, другой должен был лезть вверх; так Рик свалился на Брэда и переломал ему все пальцы на правой ноге. В другой раз, когда они боролись на ковре, Рик поднял его за ноги, а потом уронил на пол. Брэд шлепнулся на нос, и опять перелом.

Но братьев связывала молчаливая близость.

«Помню, как ждал: вот придут врачи, прооперируют, и Рику станет лучше, — вспоминает Брэд. — Все эти годы мысль об этом не выходила у меня из головы. Когда я сопровождал его коляску на велосипеде по Австралии и Рик заметил (так, между прочим), что, какие бы там теперь исследования в медицине не начались, для него все равно слишком поздно, что он все равно никогда не будет ходить, у меня просто челюсть отвалилась. Что называется, «разинул варежку». Видно, я так и не переставал верить…»

Синди — ей тогда было одиннадцать лет — до сих пор помнит, как возилась с братом, мяла его неподвижные ноги, щекотала пятки, щипала за пальцы. «Все хотела, чтобы он хоть раз вскрикнул от боли. Но этого так и не случилось».

Боб Редфорд, школьный учитель Рика по физкультуре и человек, так сильно повлиявший на всю его жизнь, придерживается несколько иной точки зрения на становление Хансена в его новой жизни. Он считает, что и каталка, и занятия спортом сыграли известную роль, но все-таки не такую большую, как ребята — друзья Рика, которые всегда были с ним, когда он в них нуждался.

Эта компания — Патти, Дон Алдер и ребята из школьной команды, с которыми он дружил еще до катастрофы, — ну просто какие-то особенные. Они постоянно были готовы помогать, но так, что он чувствовал себя с ними на равных, и при этом они всегда умели не переусердствовать.

Когда Рик вернулся домой, он был заряжен каким-то упрямством. Видно, очень уж муторно было у него на душе, но он очень редко выказывал свое состояние, всегда старался показать, что держит себя в руках, даже когда что-то было не так. Многих это ставило в тупик: люди не знали, что делать. Хотят помочь ему подняться по лестнице, ну, или еще чем, а он — нет, мол, не надо. Ну, а его ребята справлялись с этим в два счета. Он всегда входил в эту компашку и раньше везде с ними мотался, а теперь, когда вернулся, конечно же, опять, как и прежде: куда они, туда и он. Нет, они вовсе не забывали о несчастье, случившемся с Риком. Просто не давали ему стать помехой в их отношениях. Если кто обо всем этом и задумывался, то только сам Рик.

«Я часто думал об этом. Будь они на год-другой помоложе или будь на их месте просто другие ребята, все могло быть куда хуже. И кто знает, чем все это могло обернуться…»

Еще в госпитале Дж. Ф. Стронга, когда я только готовился к возвращению домой в Уильямс-Лейк, я принял три решения.

Со спортом покончено, ибо на что я теперь годен?

На женщинах можно поставить крест. Какая девчонка в здравом уме захочет со мной встречаться?

Все внимание надо сосредоточить на школе. Я отставал на целое полугодие, так что придется нагонять, много заниматься дополнительно.

Общественная жизнь? Не дури себе голову. Я ведь был «звездой» в спорте. Все, что я ни делал, крутилось вокруг спорта. Команда для меня была что дом родной. Кому из ребят захочется болтаться с парнем в инвалидной коляске? У них и так дел хватает. Это я твердо знал, ведь и сам был таким же.

Фактам нужно смотреть в лицо, и с той минуты, как Бронко подрулил и встал у подъезда дома, фактов этих было хоть отбавляй.

Первое: наш дом был абсолютно не приспособлен для кресла-каталки.

Второе: я не был уверен, что вообще захочу здесь жить.

Снаружи дом выглядел прекрасно — ровная подъездная дорожка и лишь одна ступенька перед входом. Но стоит войти, как попадаешь на нижнюю лестничную площадку, где кресло едва помещалось, не говоря уже о том, чтобы в нем развернуться. Тут ты упираешься носом в крутую лестницу из семи ступеней — она ведет в жилую часть дома, а потом еще одна лестница — опять семь ступеней, но уже вниз, в подвал. Попасть на террасу, что примыкает к кухне и расположена на уровне земли за домом, — значит одолеть еще двенадцать ступеней. Пройти от заднего дворика до входа в дом и потом попасть в подвал, где отец устроил мое жилище, — значит одолеть еще шесть ступенек по бетонной лестнице. И это-то на каталке? Даже думать нечего.

Но это меня не беспокоило. Я ненавидел кресло-каталку. Одним своим видом, когда я в нем сидел, оно как бы заявляло на весь мир о моей увечности. Хуже того, оно каждый раз убеждало в этом меня самого. Вот я и старался всякий раз пользоваться башмаками-скобами и костылями. Пока я стоял на ногах, я не ощущал себя столь уж безнадежным инвалидом. Итак, я ринулся в наступление на собственный дом, точно так же, как атаковал коридоры и лестницы в госпитале Дж. Ф. Стронга.

Ну, а дом давал мне сдачи.

Если мне хотелось прокатиться на «пятой точке», я мог подниматься и спускаться по лестницам, сидя спиной к ступенькам и по одной одолевая их своим задом. Но так дело шло слишком медленно, и, кроме того, лестницы в доме были снабжены перилами, которые крепились к балясинам. Так, может быть, попробовать подниматься на костылях и в скобах, подтягиваясь при этом за перила?

Ан нет, нельзя! И все потому, что дому это не нравилось. Ведь перила-то крепились к балясинам винтами. Подтягиваясь, я оказывал на перила столь сильное воздействие, да еще с элементом вращения, что винты вылетали с мясом, а я улетал головой вперед и на спине вниз по ступенькам. И было это не то что раз-другой, а даже очень и очень часто. Как вошел в дом — поднимайся; нужно в подвал — спускайся. Эти лестницы готовы были меня доконать! А дом, тот меня окончательно достал. Лестница, что вела в подвал с улицы, вообще была без перил, лишь столбики-балясины по бокам. Однажды такая вот балясина переломилась у меня в руке, и я свалился вниз головой на бетонный пол. Хорошо еще, что шею не сломал.

Сия битва не прекращалась ни на минуту. До сего дня в штукатурке на стене рядом с постелью в одной из наших верхних спален сохранилась вмятина — точная копия моего лба.

Я пытался выработать новую, более эффективную систему карабканья по лестницам в своих скобах — подтягивался на костылях из сидячего положения, чтобы ноги могли свободно повиснуть в воздухе. Тогда я мог откинуть их назад, пока не защелкнутся замки на уровне коленных суставов. Трюк этот требовал не только большой ловкости, он был даже немного опасен. Вот почему для упражнений я выбрал комнату, где рядом со стеной стояла кровать: на нее я мог приземлиться в случае падения навзничь. Упади я вперед, можно было упереться в стену. Во всяком случае, теоретически. А на практике я терял равновесие так часто, что прямо-таки избороздил штукатурку отметинами собственной головы. Постепенно я отработал этот прием и пользуюсь им по сей день. Что касается моих сражений с домом, то этот эпизод, наверное, можно отнести к ничьей.

Впрочем, разве только дом? Все было против меня.

А уж на улице и подавно. Допустим, мы возвращаемся домой, а на дворе снег. Когда под снегом лед и костыль попал на него, каким бы ловким ты ни был, все равно свалишься. А я-то на своих ходулях был еще далек от совершенства. Стараюсь сделать шаг, костыли застревают в снегу, ноги разъезжаются в стороны — и вот я начинаю метаться на своих костылях, надеясь, что они не разъедутся в стороны, и вижу, как мои ноги ведет куда попало. Меня это просто с ума сводило, я готов был выть от отчаяния. А подспудно, стоило только чуть-чуть расслабиться, мой внутренний голос тихонько твердил одно и то же: это навсегда, так теперь будет постоянно…

Став инвалидом и внезапно очутившись в кресле-каталке, человек поначалу напускает на себя этакую браваду. Я вел себя подобным образом со всеми, кроме родителей, каждую минуту старался видеть лишь светлые стороны жизни, уверял всех и каждого, что сдаваться не намерен, и вообще изображал такой оптимизм, что люди искренне считали меня чуть ли не святым. Новоиспеченный калека может даже сам в это поверить. Но суровая правда заключается в том, что ты намертво прикован к креслу или к костылям и, когда впервые это осознаешь, можно стать самым одиноким человеком во всем мире.

Вернувшись домой, мне пришлось столкнуться еще с одной проблемой. И дело тут было вовсе не в лестницах или в перилах и вообще не в трудностях передвижения: я вернулся в дом, где не счастье царило, а, наоборот, в дом, где два человека разрывали друг другу душу на части.

Отношения между отцом и матерью неуклонно ухудшались в течение пяти лет до случившегося со мной несчастья. Меня это страшно угнетало, а с моим характером я вовсе не собирался мириться с подобным развитием событий. Мне было лет тринадцать-четырнадцать, и вот ночью, вместо того чтобы спать, я лежал и слушал, как два любимых мной человека орут, вопят и терзают друг друга всю ночь напролет, и мне от этого было ох как тяжело. Я вскакивал с кровати, колотил кулаками в их дверь и без лишних церемоний входил в комнату. Мать плачет, отец вне себя от ярости, а я стою в дверях и кричу:

— Эй, вы оба! Или кончайте это, или разводитесь!

Я понимаю, что все было не так просто. Иначе они бы давно разошлись, но я просто не мог ночь за ночью лежать и слушать все эти крики и при этом ничего не делать.

Меня просто бесило от всего, что они делали друг с другом и с семьей. Я понимал, что все между ними кончено. Ясно было, что ни о какой любви не могло быть и речи. Тогда зачем продолжать мучить друг друга? Вы, конечно, скажете, что они могли дать мне пинка под зад, всыпать хорошенько и загнать в кровать, чтобы неповадно было вмешиваться. Ну, а если всерьез, что они могли сделать? Можно было бы еще понять, если бы они ссорились временами, если бы это было делом случая, но они и сами все понимали, да только сделать ничего не могли. И вот приходит их сын и говорит, что уж лучше положить всему этому конец? Нет, не могли они задать мне взбучку: ведь я был прав. Просто я был в отчаянии и для меня это была последняя возможность сказать им: опомнитесь! Дело куда серьезнее, чем ваша личная ссора. Речь идет о судьбе нас всех.

Я был слишком молод, чтобы помнить, как все у них было раньше, но и достаточно взрослый, чтобы задаваться вопросами о причинах разлада…

Еще с самых малых лет я был чертовски независим. Из четверых детей я появился на свет первым. Стоило кому на свет появиться, сразу все внимание — ему. Мне было год и семь месяцев, когда родился Брэд. Три года спустя наступил черед Синди, а потом, через пятнадцать месяцев, — Криса. И первые шесть лет своей жизни я был в полном смысле слова окружен родственниками.

Предки моего отца были норвежцы, у матери — англичане. Мои прародители обосновались неподалеку от Порт-Алберни. Мой дед по материнской линии — Джо Гибсон — служил в армии сержантом по строевой подготовке. Взрыв капсюля в патроне стоил ему двух пальцев, в том числе и указательного, из-за чего он не участвовал в войне. Затем он работал в системе городского хозяйства и на целлюлозной фабрике, а когда ему стукнуло пятьдесят, решил, что хочет стать фермером, продал все, что имел, и купил ферму в 640 акров в Форт-Сент-Джоне.

Дедушка Магнус Хансен был и шахтером, и грузчиком, а потом и рыболовом. И вообще всю родню не перечислить: на пространстве в десять акров сгрудилась вся наша семья — бабушка и дедушка Гибсоны, дядя Джон и тетя Бетти Джонсы, дядя Леонард и тетя Ферн Гибсоны. Множество прочих родственников по линии Гибсонов и Хансенов жили в окрестностях Порт-Алберни, а всего в семьях нашего клана было двадцать шесть детей (да простит меня родня, если я сбился со счета).

Все мы были очень близки, постоянно ходили друг к другу в гости, но без излишней опеки, так что сызмальства воспитывалась самостоятельность. Отец брал меня на рыбалку, вместе с дедушкой Гибсоном они посвящали меня в тайны охоты и учили уважать природу, от них я узнавал, что надо держать себя в руках и работать в поте лица. Любви мне хватало, да и опереться было на кого, но вот внимания, наверное, мне следовало уделять больше, если учесть, каким мальчишкой я рос. (Мама говорит, что мне его требовалось так много, что ей следовало или вообще родить только меня одного, или подольше выждать, прежде чем рожать остальных.)