Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Переворачивать «стрикер» («вертушку») теоретически полагалось через каждые три часа, но иногда во время ночного дежурства они забывали это сделать. Когда такое случалось, я, бывало, проводил всю ночь лежа на животе. Бедра у меня довольно костистые, и иногда боль при этом была просто ужасающая.

А иногда меня охватывал страх. Не то чтобы постоянно, но временами это было. Как правило, по ночам. Помню, как однажды я проснулся в два часа ночи, лежа лицом вниз, и страх буквально пронизал меня. Меня вывернуло, и я заблевал весь пол вокруг. Я стал непрерывно сигналить лампочкой вызова медсестры и орать, требуя, чтобы кто-нибудь пришел перевернуть меня. Но никто не пришел, и всю ночь напролет я пролежал, уставившись в лужу собственной рвоты.

Невозможно постоянно сохранять присутствие духа (быть смелым). Иногда просто необходимо выплакаться.

Но таким Рика Хансена никто не видел. Таким он был по ночам. Дневной же Рик всегда был заряжен со знаком плюс, всегда полон энергии и излучал непреклонную веру: все это временное явление. Я был бойцом. Перелом? Так на то она и кость — срастется! Однажды я вывихнул лодыжку. Ну так зажила ведь? Я писал письма Дону и другим друзьям по школе, говорил, как мечтаю начать ходить снова и что ждать уже осталось недолго.

Я искренне верил в это. Я настолько в этом не сомневался, что, когда ко мне приходили люди, чтобы меня приободрить, я так распалялся, что им и сказать было нечего. Ведь я скоро буду дома. Скоро вернусь в школу. Э, да здесь отличное обслуживание! Старые друзья из Абботсфорда, кузены и кузины, мои тренеры школы Колумнитза в Уильямс-Лейке — все были такими печальными, вот мне и приходилось выворачиваться наизнанку, чтобы как-то их развеселить.

Когда в первый раз в дверь просунулась голова Боба Редфорда — он был моим тренером по волейболу, — я ткнул в него пальцем и заорал: «Это все из-за тебя! Ты должен был отправить меня на отборочные игры!» Но его так просто не проймешь. Он тут же парировал мой выпад, а когда успокоился, я его ошарашил прогнозом на будущее. «Эй, нет проблем! — сказал я тренеру. — В следующем семестре я снова буду в команде! Извини, что не смогу играть уже в нынешнем, но можешь не сомневаться, я вернусь!»

Я был жестким пареньком. И вовсе не собирался позволить всей этой чертовщине согнуть меня. Что норовистый коняжка: уж если закусит удила, не вырвешь! Мои друзья, врачи, медсестры, другие больные — все были под сильным впечатлением. Какой же он умница! Какой милый! А что, может быть, главное в этом пареньке — его смелость?

А потом приходили родители, и я накидывался на них, как оглашенный. Тогда я не знал, почему так получается. Они сидели рядом, старались утешить меня как могли. Моего отца, Марвина, временно перевели из Телефонной компании Британской Колумбии на работу в Ванкувер на то время, пока я нахожусь в госпитале. Они приходили ко мне каждый день, и для них это был сущий ад. Все накопившееся у меня в душе отчаяние, вся злость, что такая несправедливость, такая ненужная, страшная участь постигла именно меня, — все это обрушивалось на их головы. Весь остальной мир лицезрел дневного Рика — юношу-героя. Моим родителям доставался озлобленный, терзаемый страхами ночной Рик, который выискивал способ, как бы отомстить судьбе, на ком бы или на чем бы выместить свое отчаяние. Они стоически мирились с этим. Не знаю, чего уж им это стоило. Я был слишком поглощен собой, чтобы понять это.

Каждый божий день, через каждые два-три часа я пытался вновь и вновь — а вдруг на сей раз получится? Я вперивался глазами в пальцы ног и взглядом гипнотизировал их: А ну, шевелитесь! Ну подвигайтесь же! Хоть чуть-чуть! Потом разум брал свое, и я понимал, что это невозможно, что надеяться можно лишь на непрерывный, неустанный труд. И все-таки шевелитесь, черт бы вас побрал!

Они оставались неподвижными. Ни малейшего движения. Наверное, я мог сойти с ума, если бы там не было, на что отвлечь внимание. Однако Королевский госпиталь Британской Колумбии имел некоторые дополнительные прелести: здесь было множество хорошеньких, надушенных, прелестных девушек из колледжа медсестер, проходивших практику в госпитале.

Вообще-то присутствие там было палкой о двух концах. Взять, к примеру, пятнадцатилетнего парнишку, только начинавшего проявлять интерес к девочкам у себя дома, когда случилась эта катастрофа. Девочки мне нравились. Я даже пригласил одну из них на свидание. Она мне ответила отказом, потому что, по ее словам, я был слишком застенчив. Черт возьми, да ведь у меня попросту еще не было времени, чтобы от этого избавиться. Да, ребята, девушки, конечно, милашки, но по мне поскорее бы в спортзал и — кидать баскетбольный мяч по кольцам. А вместо этого я торчу в госпитале в окружении роскошных восемнадцатилетних девиц и подвергаюсь угрозе полнейшего морального разложения. Себя они мнили вроде как моими старшими сестрами. Я же думал, как бы с ними… Конечно же, я думал о них.

Помню, как однажды кто-то из моих друзей принес мне несколько самоклеящихся плакатиков с надписью «Рик, вперед!» — ну чтобы подбодрить меня. А когда молоденькая медсестра, ну прямо куколка, — ее звали Уэнди — нагнулась, чтобы поправить мне простыни, я слегка пошлепал ее по попке.

— Рик, — сказала девушка, — не дури!

Я извинился — но она не знала, что у нее на заднице красуется одна из этих нашлепок, пока кто-то не спросил ее, кто этот Рик? Она посмотрела в зеркало — так оно и есть: ниже поясницы отчетливо красовалось имя этого пятнадцатилетнего парнишки.

С первого дня в больнице я начал ставить перед собой определенные задачи. Я дал себе зарок, что к 26 августа — это мой день рождения — распрощаюсь наконец со «стрикером»; так оно и было. Свое шестнадцатилетие я встретил в нормальной койке, причем сидя. На первый взгляд ничего особенного, а для меня — целое достижение. Я помню, как меня положили на эту койку с наклонной спинкой и начали медленно ее поднимать. При этом они заметили: «Ну что ж, вот сейчас вы потеряете сознание, такое со всеми случается». И вот меня подняли на шестьдесят градусов, потом на семьдесят, а я все не «отключаюсь». Впервые после того, как я сидел, прислонившись к ящику с инструментами в кузове грузовика, я снова был в вертикальном положении.

— Кусок торта! — скомандовал я врачам.

Мы опять положили судьбу на лопатки. А в тот же день вечером мой кузен тайком притащил банку пива (всего одну, больше у него в кармане не поместилось), и я выпил ее через соломинку, чтобы растянуть удовольствие. Эй, малыш, ведь тебе стукнуло шестнадцать! Ты же сегодня появился на свет. Так что ни о чем не думай. Не бери в голову.

И вот настал черед кресла-каталки. Я чувствовал себя словно заключенный, досрочно выпущенный на свободу. К тому времени я успел познакомиться с парой ребят примерно моего возраста, которые попали сюда на какое-то время в результате случившихся с ними аварий. Одного из них звали Майк Озан, он сломал ногу, когда его «фольксваген» «потерпел поражение» от грузовика с прицепом. Вместе мы выбирались иногда из госпиталя, чтобы побывать на вечеринке с друзьями, пропустить несколько стаканчиков пива, вообще немного развлечься. Или я договаривался, чтобы мы смогли отправиться на матч по волейболу или баскетболу.

Студентки-медсестры понимали, как это важно для нас — посмеяться и вообще немного повеселиться с ребятами нашего возраста за пределами больничных стен. Лично для меня это означало возможность на какое-то время забыться и снова стать нормальным человеком. Главное, что в эти минуты мы были не в больнице. В один из таких дней Майк настолько забылся, черт бы его побрал, что, когда мы дурачились и возились друг с дружкой, он дотянулся до переднего колеса моей каталки и перевернул меня навзничь, так что спиной я сбросил чайник с кипятком.

Время от времени девушки тайком забирали нас к себе в общежитие. Вот было здорово! Они были старше нас не больше чем на пару лет. Мы разговаривали, слушали пластинки, строили различные планы. На какое-то время мое кресло-каталка становилось самым обычном креслом и пропадала необходимость постоянно бороться. Сама дорога к девушкам уже доставляла немало радости.

Путь проходил через туннель, который соединял квартиры медперсонала с нашим этажом в госпитале. И проходил он мимо морга. Думаю, это было сделано специально, чтобы отбить охоту у визитеров, нарушавших внутренний режим. Кроме того, лифт, поднимавшийся с этажа, где жил персонал, автоматически останавливался на главном этаже, дверцы открывались, и его пассажиры представали пред взором дежурной медсестры.

Они придумали уловку. Дверь отъезжала в сторону, и перед взглядом блюстительницы порядка представали три студенточки — они стояли рядком и скрывали из поля зрения двух пареньков, прятавшихся за ними. Так что сами можете догадаться, что творилось на душе у шестнадцатилетнего парня, у которого никогда особенно не хватало времени на девчонок и вокруг которого теперь порхают эти девицы. Внезапно во мне проснулся глубокий интерес к женщинам, и одновременно меня охватила глубочайшая грусть. Ведь я был калека. В том смысле, что у меня не работали ноги, а какой девушке захочется встречаться со мной, да к тому же совсем зеленым юнцом из провинциального Уильямс-Лейка? А что, если мои дела так и не поправятся? А что, если..?

Нет, так дело не пойдет. Я этого не допущу.

С появлением каталки многое изменилось. Я обрел способ передвижения. А с ним и определенную независимость. На ней я накручивал мили, катался взад-вперед по коридорам больницы, а когда мог — и на улице. Я научился делать поворот вокруг собственной оси, набирать скорость, откидываться назад и поднимать передние колеса в воздух, словно на мотоцикле. Но ни на минуту меня не оставляла мечта о баскетбольном мяче. Страсть к спортивной борьбе крепко сидела во мне, вот только выхода для нее не было. И все-таки я продолжал тренироваться.

Примерно месяца два я провел в ортопедическом отделении. И вот настала пора принимать решение. Пришло время переходить на более обширную реабилитационную программу. В те дни в реабилитационном центре Дж. Ф. Стронга места для меня не нашлось, но новое отделение для таких, как я, там уже строилось. Мне предложили отправиться домой и переждать там некоторое время либо остаться в Королевском госпитале Британской Колумбии в отделении М-1 — так у них обозначается отделение интенсивной реабилитации, где в основном долечиваются пожилые пациенты. Доктор Хант посоветовал мне остаться. Он сказал, что такой совет дал бы и собственному сыну. Так что я решил остаться.

По прибытии в М-1 меня поместили в палату, где было четверо или пятеро мужчин. Рядом со мной лежал старик по имени Джо — он упал и сломал бедро. Джо то и дело выкрикивал: «Джесси! Джесси! Я люблю тебя, Джесси!» Еще там был паралитик, звали его Боб. Славный парень лет сорока, он постоянно напивался и вообще в основном был предоставлен сам себе. Не скажу, чтобы обстановка там способствовала душевной бодрости, но со временем меня перевели в отдельную палату. Вот здорово! Настолько здорово, что, задержись я там на более длительный срок, мог бы вообще застрять в этой западне.

Итак, у меня была собственная комната, и вообще вся обстановка создавала ощущение эдакой защищенности и безопасности. Еду мне приносили. Кругом хорошенькие медсестры. Иногда я тайком удирал из госпиталя в ближайшую пиццерию, сидел там, писал письма. Друзья брали меня на матчи по баскетболу, а родители отвозили домой, когда к ним приходили гости. У меня начинал складываться свой собственный, очень безопасный, замкнутый мир. И ничто не заставляло меня искать выхода в подлинный, реальный мир, не будь у меня такого желания. У меня его и не было.

Совсем забыл сказать, что я был оптимистом, но не слепым. По опыту всей своей жизни я знал: будешь работать, не щадя сил, добьешься чего хочешь. А хотел я снова встать на ноги, работал до изнеможения — и все без толку. Хуже того, никто мне ничего не рассказывал, даже мои подруги-медсестры.

Вот я и залез тайком в помещение, где хранились карточки больных. Я выбрал для этого время ночью, когда в ординаторской никого не было, въехал туда на каталке, выдвинул ящик с карточками на букву X и прочитал свою историю болезни. Там было написано: «Острый паралич, перелом позвоночника (в обл., прилегающей… ниже… грудины) — 10 и 12». Цифры 10 и 12, как я узнал позднее, обозначали места перелома позвоночного столба.

Я положил папку на место, закрыл ящик и выехал из ординаторской. Потом разыскал сестру и спросил ее, что означает слово «острый». «Безнадежный», — ответила она. Итак, теперь я знал: парнишка, который думал, что ему все по силам, был безнадежным паралитиком.

Я отправился к себе в палату, чтобы все обдумать. Но для начала стащил пару банок пива у старины Боба.

Глава 2
«Я ПРИШЕЛ СЮДА НЕ ВАНЬКУ ВАЛЯТЬ»

Когда Авриль Корбе описывает Рика Хансена, она всегда встает и начинает ходить. На ногах у нее скобы, костыли плотно вдвинуты в подмышки, она упорно ковыляет по бесконечным холлам (коридорам), и ничего ей при этом не надо, разве что какой-нибудь предлог, чтобы проковылять еще дальше.

Авриль Корбе — физиотерапевт, а врачей этой профессии не минует никто из больных. Здесь и временно нетрудоспособные — они проходят курс специальных упражнений, чтобы укрепить поврежденную конечность, прежде чем отправиться домой и возобновить нормальный образ жизни; и те, чье дело безнадежно, — натянувшие по самый кончик носа больничное одеяло и в прострации доживающие дни; и упрямцы вроде Хансена, для которых слово «поражение» хуже последнего ругательства.

Физиотерапевты выслушивают историю каждого пациента — от бесконечной череды жертв дорожных происшествий до тех, чья судьба связана с невероятными обстоятельствами, которые, казалось бы, начисто исключали подобный поворот судьбы. Здесь и пьяница, который умудрился заснуть, раскинув ноги на железнодорожных рельсах, а теперь с трудом овладевает протезами, притороченными к его культям. Здесь и курильщик «травки», который залез на дерево, растянулся на высокой ветви, чтобы полюбоваться звездами, заснул и глубокой ночью свалился вниз. Здесь и юнец, забывший поставить машину на ручной тормоз, — он почувствовал, что машина движется, когда начал тискаться со своей подружкой на заднем сиденье и не мог вовремя дотянуться до ручки, а машина тем временем набрала скорость и свалилась со скалы.

Со временем все это перестает их удивлять. Но бывают же случаи…

«Я работала в госпитале Дж. Ф. Стронга, когда туда привезли Рика, — вспоминает Авриль Корбе. — С первой секунды он сражался. Прямо из кожи вон лез, это даже раздражало. Стоило надеть ему скобы, как он просто не сидел на месте, а ведь мало кто может долго с ними простоять, разве что самые неуемные. Весь день, где бы я ни была, он неотступно следовал за мной, одному Богу известно, сколько он умудрялся проковылять. Помню, как однажды я на него накинулась и говорю: „Не смей этого делать! Уходи прочь и сиди где положено!“ Да только бесполезно. Просто он не вписывался в нашу систему, или она была не для него. Он как-то по-особому смотрел на вас, когда вы старались чем-то помочь ему, словно хотел сказать: „Вижу, ты стараешься ради меня“. А потом он мог заметить: „Да, это я понимаю, и вообще я на твоей стороне. Но знаешь, что-то во мне говорит: ты просто обязан это сделать!“ Скажет тебе такое, а потом возьмет и снова встанет».

Авриль Корбе считает себя человеком крайне удачливым.

«Физиотерапевты — не самая популярная публика, потому что, когда работаешь с больными, приходится проявлять требовательность, заставлять их делать упражнения, с тем чтобы попытаться лучше подготовиться к битве, которая ожидает их в будущем. Временами эти процедуры могут быть весьма болезненными, но другого выхода нет. Помню, как однажды я работала с группой на мате и один больной сказал: „Бог ты мой, как я ненавижу эту Авриль“ А другой добавил: „Во-во, точно. Давайте устроим вечеринку и соберем всех, кто ее терпеть не может“. А первый ему в ответ: „Нет уж, придется арендовать такой огромный зал, что у нас денег не хватит“».

В течение нескольких месяцев ей приходилось иметь дело с двумя пациентами, каждый из которых стоил другого. Одним из них был Хансен. Второго звали Кнут Нордли. «Летающий» лыжник из Ванкувера, он разбился во время полетов с гигантского трамплина в Айронвуде, штат Мичиган. Полеты на лыжах — это практически те же прыжки с трамплина, только с одним существенным отличием. Самый дальний прыжок с трамплина во время Олимпийских игр равен 90 метрам. А рекордный полет на лыжах — 160 метрам. В мире существует всего пять таких трамплинов, и для участия в соревнованиях требуется особое приглашение.

«Кнут рассказывал мне, что уже во время спуска по горе разгона он знал, что упадет. Ветер был настолько силен, что даже концы лыж задирались, — рассказывает Авриль. — Итак, ему нужно было решить, как упасть с наименьшим риском травмы. Он принял решение и в итоге стал паралитиком. Падение было настолько ужасным, что компания Си-би-эс включила соответствующие кадры в заставку к программе „Спорт — это зрелище“ перед началом показа основного материала. И в больнице, когда показывали эту программу, он иногда усаживался перед телевизором и смотрел на собственное падение.

Так вот, по-моему, он тоже начал вставать с кресла раньше положенного. (Что верно, то верно. „Я решил от него отказаться, — бывало, говорил Кнут. — Для меня очень важно убедиться, что я могу стоять“.) Он находился в нашем отделении еще до Рика и считался своего рода уникумом, но стоило здесь появиться Рику, и я с первого дня убедилась в их сходстве. Они знали, чего хотят, и ничто не могло помешать им добиться своего…»

Я покинул Королевский госпиталь весь в слезах. Здесь все было так знакомо, так уютно: даже свое шестнадцатилетие я встретил в этом госпитале. Там остались мои новые друзья и медсестры, к которым я успел привыкнуть и даже привязаться. Там я был в безопасности. Переезд в госпиталь Дж. Ф. Стронга означал расставание с удобной, беззаботной жизнью и выход в мир, к которому я был не готов. Но сборы были недолгими, и вот я уже мчался на своей каталке навстречу тому, что представлялось скопищем моих тревог, собранных в один огромный узел.

Новое здание еще только достраивалось, поэтому всех нас разместили в старом больничном корпусе — это было темное, унылое здание вроде казармы из старых фильмов про войну. Про войну-то я вспомнил не зря: словно именно на нее с самого начала я и попал.

Они там обучали такому, о чем даже говорить унизительно, — как управлять собственным мочевым пузырем и кишечником. Позднее я понял, что одним из факторов жизни реабилитационного больного является следующее правило: запри свою гордость в раздевалке, а забрать ее можешь, когда будешь уходить. Но ничего не поделаешь! Меня, шестнадцатилетнего парня, учили, как ходить в уборную. Я злился, я был вне себя от негодования, и все это лишь укрепляло меня в убеждении, что, покинув Королевский Колумбийский госпиталь, я совершил ужасную ошибку. Никакой это не реабилитационный центр. Просто место, где теряют время. Во всяком случае, мне так казалось.

С той минуты, когда я вкатился в двери этого заведения, я дал себе зарок: надо выкарабкаться отсюда, и притом как можно скорее. Для моего пребывания здесь повод был лишь один: научиться управляться с функциями своего организма в той мере, чтобы отправиться домой. А иначе зачем все это нужно? Очевидно, многие придерживались иного мнения. Были там и такие, кто старался изо всей мочи, вроде меня, но кругом было полным-полно ребят, которые были ко всему безучастны. Больница стала их домом. Здесь они чувствовали себя в безопасности — как это было со мной в Королевском Колумбийском госпитале. Страховка по инвалидности никуда не денется, жизнь — ту, что ждет их впереди, — ковром из роз уж никак не назовешь, так что зачем надрываться? Расслабься и отдыхай. Откинься поудобнее, а там будь что будет.

Такая жизнь была не для меня. Должна была в ней быть какая-то цель, а мне казалось, что люди, заправлявшие этим заведением, не позволяли мне в полной мере работать для ее достижения. По крайней мере так энергично, как мне того хотелось.

Мой реабилитационный курс состоял из трех основных предметов: трудотерапии, физиотерапии и лечебной гимнастики. Два последних предмета мне нравились. Именно ради того, чтобы стать сильнее физически и лучше владеть своим телом, я здесь и находился. Но начальники отделения хотели прогнать меня еще и через курс трудотерапии. Они назойливо требовали, чтобы я занимался в столярной мастерской, выпекал печенье и занимался прочей ерундой. Все это я воспринимал с присущей мне «выдержкой».

Когда я был здоров, я никогда не помышлял о резьбе по дереву или выпечке из теста! Это напрасная потеря времени. Я же спортсмен! Да вы с ума сошли! Я этого не потерплю!

Конфликт разгорался. Они настаивали на своей ТТ (трудотерапии), а я упирался: «Не буду, и все. И не надейтесь! Я здесь, чтобы выкарабкаться! Я здесь, чтобы научиться управлять своим телом. Я не намерен тратить время на какие-то коробочки и печь печенье, и все тут!»

А через несколько лет, во время турне «Человек в движении», еще на отрезке маршрута в Канаде, мне вновь пришлось вспомнить об этой стычке из-за печенья. Автор какой-то газетной заметки процитировал меня (правда, я не помню, чтобы делал подобное заявление, а впрочем, все возможно) — и посыпались возмущенные письма от физиотерапевтов. И они имели на это основания. Но это было высказывание взрослого человека, вспоминавшего впечатления своей шестнадцатилетней юности. Ты взрослеешь, а возмужание отчасти в том и заключается, что начинаешь понимать: взрослые не такие уж глупые люди, за каких ты их принимал в юности. Теперь я понимаю, насколько важную роль играют все стадии реабилитационного процесса, осуществляемого как целостная программа. Я тогда знал только одно: наикратчайший путь домой лежал через восстановление формы, а эти люди мне лишь мешали.

И я победил. Они отступили, вероятно, и я им так же надоел, как и врачам в Королевском Колумбийском госпитале, которым пришлось вытащить шланг у меня из носа. Хорошо, хорошо, Рик! Только, пожалуйста, заткнись! Я полностью сосредоточился на физиотерапии и гимнастике. Но первое время толку было мало — все равно что биться головой о стену. Притом что намерения медиков были самые наилучшие, они ну просто никак не могли поверить, что подобный подход к делу является правильным, и, поскольку менять свою точку зрения они не собирались, их участие было не особенно вдохновляющим. Вот что, однако, забавно: месяца через три я действительно мог испечь печенье. Шоколадное. Пошел на кухню и сделал. Вся суть в том, что я его испек потому, что сам того захотел. Вот этой-то сути они так никогда и не поняли.

А уж как я с ними воевал из-за скоб на ноги! Дело в том, что эти скобы лишают вас возможности ходить. Представляют они из себя нечто вроде очень жестких пластмассовых башмаков, привинченных к двум металлическим штырям, которые крепятся к наружным сторонам голени. На уровне коленей находятся шарниры, которые защелкиваются, когда встаешь, а сверху — кожаные ремни: на них вся эта штуковина крепится к верхней части бедер. В результате ноги обретают необходимую жесткость, что позволяет человеку стоять, если он, конечно, опирается на костыли. Люди с травмой верхней части позвоночника пользоваться ими не могут. Тот, кто их носит, должен применить усилие, чтобы поднять и вытолкнуть вперед совершенно беспомощную нижнюю половину своего туловища. И дело тут не в силе, хотя и она вам потребуется. Дело в технике. Скобы эти неудобны, поскольку приходится все время таскать с собой костыли, а как средство передвижения они не идут ни в какое сравнение с коляской ни по скорости, ни по легкости в обращении.

Однако, научившись пользоваться ими, я мог бы вставать. С ними я мог бы подниматься по лестнице. И вместо того, чтобы смотреть на окружающий мир снизу вверх, я мог бы смотреть ему в глаза, как равный. С той минуты, как я услышал о том, что такая штука существует, я решил ею овладеть.

Кое-кто в госпитале Дж. Ф. Стронга пытался меня отговорить, но, как только я попал в гимнастический зал, тамошние физиотерапевты раскрыли мне все преимущества этого приспособления. Врача, которая «вела» меня, звали Авриль Корбе — она была выше всяких похвал, а в гимнастическом зале со мною занимался Тадеуш Каспржак — он безошибочно чувствовал мои настроения и никогда не позволял мне надолго впадать в уныние. Тэд перебрался в Канаду из Польши пару лет назад, и, как я узнал позднее, я был первым пациентом на его новой работе. Начальство отделения решило, что, поскольку в прошлом он был волейболистом, это поможет нам сблизиться. И они не ошиблись. Дело у нас пошло сразу, и Тэд оказал мне неоценимую помощь в технике владения скобами, особенно когда стало ясно, что я взялся за дело всерьез.

На это ушло определенное время. У меня сложилось впечатление, что у администрации на этот счет была собственная политика: поскольку скобы явно не лучший способ передвижения, ни к чему особенно приучать к ним больных. Лучшее свидетельство тому — слова Авриль.

— В госпитале Дж. Ф. Стронга, — говорит она, — от вас требуют подчинения тамошней методике. Сначала вас держат в кресле от трех до шести месяцев, а потом, как конфетку на сладкое, дают попробовать скобы.

Ну, а я хотел сцапать эту «конфетку» без промедления.

— Забудь об этом, — говорили врачи. — Скобы — вещь непрактичная. С ними слишком много хлопот. Ты никогда ими не овладеешь.

А я слушал да посмеивался: ведь уже много месяцев кряду я пользовался ими.

Все началось еще в Королевском Колумбийском госпитале, когда я впервые сел в кресло-каталку. Подвижность означала дополнительную возможность добиваться улучшения моего состояния в целом, и я работал не покладая рук — подтягивался на брусьях в гимнастическом зале, развивая силу мускулов, накручивая мили на каталке по коридорам больницы, или просто у себя в палате сидел, уставившись взглядом в пальцы ног, по-прежнему отказывающихся шевелиться. Врачи понимали, что я взялся за дело серьезно и отступать не намерен. А потом кто-то заметил, что когда меня переведут в госпиталь Дж. Ф. Стронга, то, наверное, позволят подняться на следующую ступеньку и дадут попробовать скобы.

— Скобы? Мне на ноги скобы? И что, я смогу в них встать?

— С костылями сможешь. Но если честно, это вовсе не…

Слова не доходили до меня. Зачем тянуть время, если мне все равно предстоит овладеть скобами? Ведь пока меня туда переведут, целые месяцы могут пройти. К чему терять столько времени? Почему бы не взяться за дело сразу же?

У них не оказалось в наличии скоб. Не проблема, мы их сделаем! Я пустился на самую бессовестную лесть, и, кажется, это подействовало. Вскоре обе мои ноги закатали в гипс, затем эти гипсовые башмаки разрезали на две половинки — сложенные вместе, они плотно «сидели» у меня на ногах. А закрепляли мы их при помощи бинтов и перевязочных лент. Вот так нежданно-негаданно у меня появились собственные «заказные» башмаки-скобы.

Первым делом нужно решить, что делать с пальцами ног. Ими я совершенно не владел. Мне удавалось оторвать ногу от земли — напряжением мышц рук я приподнимался на костылях, но ступни при этом утыкались вниз и тащились по полу, так что я то и дело рисковал их поранить. Тогда с помощью бинтов мы придали моим ступням положение, как у футболиста, бьющего по мячу. Когда я был босиком, мы привязывали к большому пальцу веревку, подтягивая ее вверх, пока не приподнимутся все остальные пальцы, и привязывали другой конец чуть ниже колена. Если я носил кроссовки, то же самое проделывал с носком туфли.

Может быть, мои импровизированные башмаки особого вида и не имели. Но в один прекрасный день я забрался между параллельных брусьев и встал. Мои руки дрожали, и не помню, как долго я там простоял, но я-таки стоял на собственных ногах, и никто при этом меня не поддерживал. Для меня это было все равно что стоять на пьедестале победителя Олимпийских игр. Словно я только что выиграл золото.

То взлеты, то падения — такова уж эта реабилитация. Я сумел победить систему и заполучить башмаки-скобы, но я не мог справиться с одиночеством.

Мне старались помочь. В декабре мы переехали в новый корпус; здесь все разительно отличалось от прежнего и в смысле общей атмосферы, и в смысле оборудования, и, невзирая на мою нелюбовь к системе и на то, что мне приходилось буквально с дракой все время добиваться своего, должен признаться, что и госпиталь и персонал были что надо. И со мной они обращались по-доброму. (Уже потом, когда казалось, что идея тура «Человек в движении» умерла, так и не успев появиться на свет, у меня появилась еще одна возможность убедиться, насколько они были добры.) Но и отсюда, казалось, никто так страстно не рвался на свободу, как я.

Лечебный день начинался в 8.30 утра и заканчивался в 4–4.30 пополудни. После этого все стихало. Словно кругом все заснули. Временами в коридорах и холлах можно было слышать только один и тот же звук: уип… уип… уип… Это парнишка Хансен, как сумасшедший, сражался со ступеньками лестницы, отрабатывая технику ходьбы в скобах, — всего там было четыре пролета, — неустанно внушая себе, что каждый шаг вверх или вниз приближает его на шаг к дому.

Мне было бы куда легче, если бы рядом со мной был кто-то, с кем можно было бы поговорить или обменяться шуткой, просто чтобы заставить время бежать побыстрее. В Королевском Колумбийском госпитале мне давал такую возможность один мальчик по имени Дэн Уэсли. Ему было лет двенадцать, когда он попытался «зайцем» вскочить на подножку поезда и угодил под колеса. Обе ноги у него были ампутированы «под самый корень», дальше просто некуда. Дэнни только что получил свои протезы и как раз начинал учиться овладевать ими. Мы с ним на пару дурачились в холлах больницы — устраивали гонки на наших приспособлениях для ходьбы. Его штуковина была снабжена четырьмя колесиками, поэтому он передвигался чуть медленнее меня. Помню, как однажды я успел проскочить в дверь и захлопнуть ее прямо у него перед носом. Как говорится, каждый развлекается как может!