Текст книги "Некромант. Начало войны. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Владимир Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

«Толкай!..»

И вдруг… мы оказались на вершине.

Здесь были телевизионные камеры, газетчики и радиожурналисты, фотографы, а среди них Тим, Дон и Ли с Амандой. Ли карабкался на столб с надписью «Вершина Сискийю». Люди стремились пожать мне руку. Все говорили одновременно.

Тим хотел обсудить со мной оставшуюся часть этапа, спуск в долину, в Калифорнию.

«Не сейчас, — ответил я ему. — Только не сейчас».

Сейчас нужно было сделать другое — оглянуться назад, на облака над Орегоном, и вспомнить о ветрах и о дожде и вообще обо всем, что нам пришлось сообща преодолеть, и еще посмотреть вперед — туда, где нас ждали Калифорния и солнце. Теперь было самое время сказать про себя: «Мы справились», — время ощутить гордость за всю команду — ведь у нас было так много причин и столько поводов, чтобы все бросить, а мы не сдались.

Я немного посидел молча, ощущая значение случившегося. Затем забрался в домик на колесах, опустил занавески, лег на кровать и дал волю слезам.

Глава 7
ОГОНЬ СВЯТОГО ЭЛЬМА

Почти всюду их сопровождала Песня.

Никто не предполагал, что она станет символом турне «Человек в движении». Уж во всяком случае, ни автор музыки Дэвид Фостер, ни поэт Джон Парр, написавший к ней текст, никогда не помышляли, что она станет всемирным гимном инвалидов. Это была мелодия, написанная для фильма «Огонь святого Эльма», — с нее он и начинался.

Разве что…

Дэвид Фостер, самобытный «маленький парнишка из Виктории, что в Британской Колумбии», уже становился одним из самых больших знаменитостей в мире поп-музыки, когда в 1985 году ведущий комментатор Ванкуверского радио и телевидения Терри Дэвид Маллиган попросил его написать песню для того самого Рика Хансена, что собирался объехать вокруг света на своем кресле-каталке. Фостер уже являлся обладателем награды «Грэмми», которую он разделил вместе с Лайнелом Ритчи. И теперь кто-то хочет, чтобы он взялся писать еще одну песню?

«Я ответил ему, что у меня нет на это времени, — говорит Фостер. — Но примерно тогда же мне нужно было сочинить что-то триумфальное для одной сцены в «Святом Эльме», где герой мчится на машине в горах, и, представьте себе, я подумал о Рике, о том, как он силой собственных рук преодолевает эти подъемы, понимаете? В результате родился этот маленький, двухминутный музыкальный отрывок.

Впервые с Риком я встретился, когда играл перед ним этот отрывок, после того как он добрался до Калифорнии, а с Джоном Парром я вообще никогда не встречался. Но тем не менее именно мы вдвоем работали над музыкой к фильму, в котором речь идет о нескольких молодых людях, пытающихся определить, чем им заняться в жизни и куда направиться, и у Джона возникли затруднения со стихами для одной песни, которая должна была стать лейтмотивом фильма. И я ему сказал: «Я знаю как раз такого парня…» Потом я показал ему видеопленку с Риком в кресле-каталке, и его словно прорвало».

Джон Парр, в то время совсем еще неизвестный английский сочинитель и исполнитель песен — ему еще только предстояло завоевать славу, — отчетливо помнит, как все это было. «Я встретился с Дэвидом за день до того, как мы должны были сочинить эту песню. У меня возникли серьезные затруднения, и он сказал мне: «Если тебе не хватает вдохновения, ты должен встретиться с этим парнем, Риком Хансеном, который собирается объехать на своей каталке вокруг всего света. И тут все встало на свои места».

Действовали они, по словам Фостера, довольно бесцеремонно: меняли слова, подгоняя текст «под Хансена», а не под героев фильма, для которых предназначалась эта песня. «Послушайте слова, — посмеивается Фостер. — «Вы сломили мальчугана, но мужчину не сломить… И помчусь я вокруг света. Дай мне только пару колес…» Черт побери, да во всем этом фильме нет ни одного эпизода с креслом-каталкой!»

Затем, во время окончательной аранжировки, продюсер услышал эту мелодию и говорит: «Помните небольшой отрывок, который вы написали для сцены в горах? Почему бы вам не перенести его в начало фильма как песню-пролог? Звучит так, как будто специально для этого написан».

А через несколько недель после выхода фильма на экраны этот «маленький музыкальный отрывок» — теперь он назывался «Темой из фильма “Огонь святого Эльма”» — стоял на первом месте в хит-парадах по всему миру.

Где бы они ни выступали и ни рассказывали о создании фильма и музыки к нему, Фостер и Парр вспоминали о том, как их вдохновила история о парне в кресле-каталке, — они настолько этим увлеклись, что даже возникли определенные осложнения: под угрозой оказались их надежды на получение награды Академии киноискусства. Когда песня выдвигается на соискание этой награды, она должна быть написана исключительно для фильма. Но ведь это было не так?

На этот вопрос у Джона Парра был интересный ответ.

«Я не собираюсь умалчивать об этой истории, — сказал он. — Я долго находился в тени. Мне было тридцать лет, когда впервые надежда на успех замаячила передо мной. И конечно, я мог только мечтать о выдвижении нашей песни на соискание столь высокой награды. Я мог только мечтать о получении «Оскара». Но еще дороже для меня эта история. И если ради нее нам придется поступиться премией, значит, так тому и быть».

Присуждение «Оскара» «Теме из фильма “Огонь святого Эльма”» так и не состоялось. Зато на дорогах, улицах и автострадах тридцати четырех стран она постоянно сопровождала Рика Хансена: услышав ее, он улыбался и чуть сильнее нажимал на колеса. Тот самый Рик Хансен, с которым Джон Парр никогда не встречался лицом к лицу…

«Черт побери, куда ты прешь на этой штуковине? А ну, давай-ка к обочине, вылезай из нее и пересаживайся в этот фургон, и немедленно!»

Эти слова были первыми, которые я услышал в штате Калифорния. А тот, кто их выкрикивал, был полицейским из калифорнийской службы патрулирования автострад. Не скажу, чтобы он сиял от радости. М-да, они всегда славились своим дружелюбием, эти ребята из калифорнийской дорожной полиции.

А впрочем, что они тут потеряли? Мы знали, что не имеем права ехать по автостраде 1–5, сразу после пересечения границы штата, и что должны были немедленно остановиться. Но ведь граница находилась у подножия этого длинного, чудесного крутого спуска, по которому я мог легко скатиться вниз с вершины Сискийю и таким образом одолеть сразу пару миль. Это было специально отмечено на нашей путевой карте.

И опять ошибка. Оказывается, граница проходила по самой вершине со стороны Калифорнии. А я уже успел одолеть половину спуска, даже сделал остановку, чтобы поменять спустившее колесо. И в итоге оказался в окружении примерно шестнадцати «дымков».

«У вас есть разрешение на вождение этой штуковины?» — спросил меня один из них.

«Не знаю, — ответил я. — Спросите у тренера». Может быть, это был не самый умный ответ, хотя со стороны могло показаться иначе. Просто я ехал туда, куда мне говорили ребята из команды. Но в глазах полицейских я был всего лишь очередным нарушителем — пешеходом, осмелившимся оказаться на скоростной автостраде.

Да, я не оговорился — пешеходом. В Калифорнии нет точного юридического определения кресла-каталки, и там отказываются признавать ее в качестве разновидности велосипеда, поскольку у нее отсутствует передаточная цепь. Каталка приводится в движение силой рук. Итак, если мое кресло не было велосипедом, а в соответствующих инструкциях отсутствовало определение, к какой группе транспортных средств относится кресло-каталка, то кем прикажете считать этого парня, который в нем сидит?

Ясное дело! Конечно же, он пешеход! Так что давай-ка, приятель, сворачивай к обочине, и поскорее! Нам так и не разрешили двигаться по главной автостраде, пока мы не покинули Калифорнию.

Съезд с автострады находился у подножия холма., Если бы они разрешили мне добраться до него своим ходом, я мог бы одолеть еще 1000 футов за счет инерции. Но нет, мол, извините, не положено. Я должен был немедленно пересесть в домик на колесах.

Мы спустились вниз, потом свернули на боковую дорогу, и тут Тим решил, что нам следует сделать остановку на одной из этих придорожных стоянок для отдыха, а потом уже я вновь смогу продолжить путь в коляске. Еще одна глупая ошибка. Если бы мы проехали мили 2–3 по этой дороге, она бы вывела нас на вершину плато. Но так как мы начали движение из нижней точки, мне пришлось преодолевать 2 тысячи футов в гору только ради того, чтобы не выбиться из графика.

На исходе дня мы въехали в местечко Маунт-Шеста. Стоял теплый, тихий, прекрасный вечер, на небе сияла огромная, роскошная луна, и мы еще долго бодрствовали — праздновали нашу победу над этой горой, при одной мысли о которой начинало стучать в висках.

На следующее утро мы двинулись к Реддингу, но вскоре пришлось взять тайм-аут на весь день. На этом настояла Аманда. Она уложила меня животом вниз на настиле около бассейна и спустила трусы, чтобы оголить мою натертую задницу и подставить больные места под ультрафиолетовые лучи, что было одним из наиболее действенных способов лечения. Я лежал, отдыхал и при этом шипел от негодования.

В подобных остановках таилась опасность. Сейчас это было вызвано необходимостью, но ведь будут и другие причины — болезнь, травмы, поломки снаряжения, — все это могло вынудить нас еще не раз делать остановки. Но нам нужно было проявлять осмотрительность: чем больше у нас будет оснований для подобных остановок, тем легче мы будем идти на это, ведь это так легко — перевернуться утром на другой бок, и спи себе дальше. Вот почему с самого начала я дал себе зарок: если и придется принимать подобное решение, то только в кресле-каталке. Как бы плохо мне ни было, я все равно встану с постели и сяду в каталку, даже если придется сойти с этапа после всего лишь одного километра пути. Иначе мы никогда не доберемся до цели.

Меня по-прежнему серьезно беспокоило положение дел с командой. Тим в известной степени начинал справляться с нагрузками, но Дон все еще сомневался в нем. Меня же беспокоило состояние Дона. Мне казалось, что он сам не до конца уверен, что поступил правильно, согласившись отправиться в турне, но считал себя обязанным участвовать в нем и дальше из соображений верности делу, лояльности и гордости, нежели потому, что это было наилучшим решением для него самого. Он такой тихий парень, что, когда он рядом, его и не всегда заметишь. Большую часть времени он проводил неподалеку от домика на колесах, спал в нем и, можно сказать, даже жил там, тогда как большинство из нас радовались любой возможности оказаться в отеле.

Мне становилось не по себе от одной мысли, что мы можем потерять его, — ведь это был такой отличный парень, можно сказать, находка для всего нашего турне. Но прежде всего он мой друг, и именно это было главной причиной моих волнений. Я отъехал с ним в сторонку и по возможности мягче предложил ему принять окончательное решение. Я сказал, что нет причин стыдиться, и что он может оставить нас, если ему так будет лучше, и что нет смысла насиловать себя, если это ложится тебе камнем на душу, и так все восемнадцать месяцев. Он заверил меня, что хочет оставаться с нами, и, по-моему, этот разговор помог внести ясность в наши отношения.

Но долго в таком взвинченном состоянии я оставаться не мог. Погода стояла прекрасная, до нас дошли сведения о том, что Дэвид Фостер написал песню о «Человеке в движении», и Аманда решила остаться с нами. Она должна была оставить нас, когда мы доберемся до Сакраменто, но потом снова вернуться и присоединиться к нам на весь остаток пути от Аризоны.

После всех моих беспокойств хотя бы это было облегчением. Она хотела постоянно быть с нами не меньше, чем того хотел я сам. Когда мы это выяснили между собой, оставалось только сообщить об этом ребятам из команды и посмотреть, как они на это отреагируют. Если бы ее присутствие среди нас вызвало у них негативную реакцию, мы могли столкнуться с серьезной проблемой. Но Аманда так быстро вписалась в нашу группу, сняла с их плеч такую значительную долю нагрузки, что это не вызвало ни малейших возражений. Напротив, ребят раздосадовало то, что ей предстояло оставить нас, пускай даже на непродолжительное время. А мы катили к Сан-Франциско, нас ждала встреча с мостом Золотые Ворота, с Голливудом — и с Дэвидом Фостером — он обещал продемонстрировать нам песню, которую посвятил нам. «Вот было бы здорово, — подумал я, — если она окажется настоящим “хитом”…»

Калифорния встретила нас ежедневно сияющим солнцем, обычными проблемами поиска компромисса между моим телом и каталкой, обычными ошибками команды — и моими собственными, и теми, что совершали ребята, — и на редкость упорными встречными ветрами. Однажды мне пришлось принимать детишек из детского сада: они мне пели песни, принесли свои рисунки, подарки и даже деньги, катались, сидя у меня на коленях, и таращили глазенки, когда я делал резкий поворот на двух колесах. А на другой день, когда из-за нас возникла пробка в движении, какая-то раздраженная дамочка, высунувшись из окна машины, сделала нам красноречивый знак безымянным пальцем. Проезжая мимо школы неподалеку от Сакраменто вслед за полицейским эскортом, я услышал приветственные крики ребят и почувствовал прилив благодарности, но тут какой-то мальчишка выскочил на дорогу, взглянул на мое кресло и заорал:

«Да мой ящик из-под мыла лучше, чем эта куча дерьма!»

Я лишь прикусил язык и улыбнулся. Уже тогда я научился не обращать внимания на подобные выходки.

Дорога в Сакраменто преподнесла мне еще один урок. Встречный ветер дул с такой силой, что, когда я взглянул на Тима — он ехал на велосипеде рядом со мной, — мне показалось, что он жмет на педали, нагнувшись под углом сорок пять градусов, и при этом чуть ли не стоит на одном месте. Скорость у меня упала до шести миль в час вместо обычных девяти, появилась боль в локте и плече, но впереди нас ждала назначенная встреча, и мы не хотели на нее опоздать. Поэтому в первый и последний раз за все турне я позволил себе приотстать и пристроился позади к домику на колесах, чтобы воспользоваться более разреженным воздушным потоком.

Я шел за ним примерно 8 миль. Домик на колесах прикрыл меня от ветра, создал необходимый поток воздуха, в результате чего моя скорость поднялась до обычных 9 миль в час и мы поспели к назначенному мероприятию вовремя; я же себя чувствовал словно жулик. Оставалась лишь одна возможность исправить положение. Я сбросил одну треть пройденных таким образом 8 миль и вычел соответствующее количество миль из общей суммы пройденного пути, чтобы свести на нет полученное при этом преимущество. Но меня продолжали мучить угрызения совести. Ведь я отправился в путь, чтобы объехать мир, толкая колеса своими руками, а не за счет чужого воздушного потока. Отныне и впредь мы решили: главное внимание — этапам на каталке, все остальное — на втором месте. Конечно, мы будем делать все возможное, чтобы поспевать всюду в назначенное время, но только не за счет компромиссов или каких-либо неблагоприятных последствий для нашего турне. И я поклялся, что никогда больше не буду пристраиваться за домом на колесах.

И вот мы на очередном приеме от имени граждан города — все так же, как и в Сакраменто, где нас приветствовали в Капитолии столицы штата. Тогда пресса нам уделила еще больше внимания — Бог свидетель, мы в этом нуждались, — а я получил очередной урок. Нам предстояло научиться быть по возможности покладистыми, научиться говорить «нет» и при этом улыбаться, а также создавать ситуации, способные привлечь к нам внимание средств массовой информации и обеспечить необходимую рекламу.

Все правильно, я не ошибся, употребив слово «создавать». Этот урок мне преподнес один ветеран репортерской службы в тот день, когда мы пересекли мост Золотые Ворота. Выезд на мост был намечен на десять тридцать утра, после того как спозаранку нам пришлось преодолеть 23 мили по горам, которые могут прийтись по душе разве что горному козлу. Мне почему-то забыли сказать, где сделать остановку, вот я и пролетел, словно ракета, мимо группы репортеров радио, телевидения и газет, причем понял это, лишь когда завернул за угол. Они подбежали ко мне и уговорили вернуться назад и заново проехать последние ярдов сто на съезде с моста, причем дважды — пока каждый из них не сделал хотя бы по снимку. Когда все это закончилось, тот самый репортер отошел со мной в сторону и дал такой совет:

«Каждый раз, как увидишь репортеров, в особенности если они с телевизионными камерами, замедляй ход. Ну, изобрази что-нибудь на крайний случай, но обязательно замедли ход и дай им возможность хоть что-нибудь сфотографировать. Больше одной попытки они делать не станут, а если упустят момент, то и сами останутся ни с чем, и ты вместе с ними!»

Изобразить что-нибудь? Так, значит, все, что мы видим на экранах телевизоров, поддельно и ненатурально? Вот и еще одной иллюзии пришел конец.

Но мы научились играть в эту игру. Взять, к примеру, позирование перед фотографами, или, как мы окрестили их в нашем графике, «фотопозы».

Фотографы, постоянно сопровождающие нас, имели массу возможностей снимать все, что им захочется. Но большинство газет или телевизионных станций обычно присылало своего корреспондента на маршрут, тот ставил свою машину у обочины и быстро успевал отснять один кадр, пока мы проносились мимо. В основном они снимали меня, когда я быстро несся вниз по склону, при этом даже улыбаясь и помахивая рукой. А потом люди смотрели на такие снимки и думали: «Смотри-ка! Ему даже не приходится работать руками. Он просто мчится по инерции. Подумаешь, какое дело!»

Вот и пришлось мне придумать свой «толчок для прессы», известный также под названием «Пыхтение на публику». Применялся он во время спусков, когда вокруг появлялись репортеры с камерами. Я начинал толкать колеса, как будто это мне стоило чудовищных усилий. Фотографы ни разу не заметили в этом чего-то необычного, а у нас в результате оказывался снимок, гораздо более точно отражающий ту работу, которую мне приходилось проделывать в каталке. Совесть у меня была чиста. Кому как не мне было знать, как нелегко это было на самом деле.

Мы по-прежнему в основном укладывались в 70 миль в день, хотя временами ветер дул с прямо-таки неистовой силой, температура падала, и при всем желании мы не проходили больше 35–40 миль. Каждый новый день приносил свои огорчения. То меня начинали раздражать действия команды, то ребята злились на меня. Иногда мы ложились спать, готовые разорвать друг друга на части, и вообще задумывались, как долго все это может продолжаться.

Пожертвования, которые к нам поступали, в среднем составляли один доллар на милю пути. Если так пойдет и дальше, то к финишу мы могли собрать 25 тысяч долларов. Далеко с этим уедешь, не правда ли? Тим пытался решить эту проблему своеобразным методом. Я слышал, как во время остановок на отдых он, бывало, говорил представителям прессы:

«Да, нам по-прежнему перепадает по доллару на милю. Прямо не знаю, как сказать об этом Рику. Его это так расстраивает. Ведь он из кожи вон лезет, чтобы все было как лучше, крутит по 70 миль в день, только представьте себе: по 70 миль в день! — а люди проявляют такое равнодушие. Ну что я могу ему сказать? Скажите, что?»

После такого разговора возникали весьма значительные шансы, что в вечерних газетах или в тех, что выходили на другой день, появятся репортажи, акцентирующие внимание на разочарованиях или огорчениях участников турне «Человек в движении». И это были полезные, правдивые статьи. Но если бы мы вовремя об этом не позаботились, подобные сообщения могли вообще не появиться ни в газетах, ни в радиорепортажах. Очевидно было одно: патента на «Пыхтение на публику» у меня не было.

Как бы там ни было, мы продолжали двигаться вперед. Дистанция в 24 тысячи 901 целую и 55 сотых мили была столь гигантской, что просто не имело смысла тратить нервы на обдумывание. Зато этап в 23 мили укладывался в моем сознании. Именно так я и поступал раз за разом, пока мы не достигли Лос-Анджелеса. А по пути, едва успевая делать остановки, мы прямо с полей умудрялись прихватить лимоны, апельсины, орехи, цветную капусту, салат, брюссельскую капусту и множество прочих фруктов и овощей. Я все боялся, что ребят вот-вот поймают, и представлял, какой скандал разразится тогда в прессе:

ЧЛЕН КОМАНДЫ «ЧЕЛОВЕК В ДВИЖЕНИИ» ПОЙМАН НА КРАЖЕ АПЕЛЬСИНОВ.

Такого я допустить не мог. Если уж кому-нибудь придется застрелить одного из них, то этим человеком буду я. Если только сначала они не прикончат меня.

Мы все спорили по поводу Шейлы — потянет она или нет работать по связям с общественностью. И все больше приходили к убеждению, что хороший, способный человек оказался не на своем месте. Это была трудная работа — приходилось постоянно следовать по маршруту одной, впереди от основной группы, постоянно разговаривать с незнакомыми людьми и добиваться организации мероприятий, к которым большинство из них относилось без всякого интереса. Но кто-то должен был все это делать. И я сказал Тиму: «Послушай, если при обсуждении этой работы, когда она ей поручалась, у Шейлы не возникло ни малейших сомнений, а теперь она не способна с ней справиться, немедленно замени ее. Даже не откладывай это на завтра».

Мы решили дать ей еще один, последний шанс. Она должна была отправиться впереди нас в Лос-Анджелес и организовать встречу с Дэвидом Фостером.

Сам факт, что Фостер создавал песню, которую он посвящал нам, был чем-то вроде чуда, и это лишний раз доказывало, что мечты не обязательно должны умирать, если есть воля и решимость воплотить их в реальность. Еще в самом начале, когда мы только замышляли это турне, я задавался вопросом: как бы сделать так, чтобы привлечь к нашему делу внимание широкой публики? И каждый раз в голову приходила одна и та же мысль: «А как насчет популярной грампластинки, забойной сорокапятки в стиле «рок» да еще видеоклипа?»

Первым, к кому я обратился с таким предложением, был Дон. Он был музыкантом. Дон играл в оркестрах и участвовал в студийных записях. Так почему бы ему не попробовать себя? Когда он ответил мне, что сомневается в своих способностях, я ему сказал: «О’кей, тогда давай поищем настоящую «звезду». Кто у нас «самый-самый» в Канаде?»

«Дэвид Фостер».

«Во-во, — ответил я, а потом переспросил: — А кто это такой?»

«Это самый известный композитор-песенник в Канаде и один из лучших во всем мире».

«Отлично. Так пускай он этим и займется».

Можно было найти сколько угодно причин, чтобы считать глупостью саму подобную мысль. Но в жизни всегда нужно ставить перед собой большие цели. Во время одного благотворительного танцевального вечера я обратился с вопросом к Терри Дэвиду Маллигану — это известный всей Канаде радио- и телевизионный комментатор, — знаком ли он с парнем по имени Дэвид Фостер.

«Конечно, знаком», — ответил он.

«Так как бы нам уговорить его написать песню о нашем турне?»

«Хм, предоставьте это мне», — сказал Терри.

Маллиган не забыл о своем обещании. Фостер действительно написал песню. И вот теперь на предстоящей пресс-конференции мы должны были встретиться с ним и прослушать ее. Все должно было состояться без «проколов».

Но требовалась определенная организация. Дэвид собирался присутствовать на встрече. Нужно было позаботиться о том, чтобы его должным образом представили. Он сам собирался сыграть свою песню. Значит, это нужно было подать соответствующим образом. Журналисты тоже должны присутствовать, поскольку там будет Дэвид. Кто-то должен был организовать «толкучку» — это когда даешь интервью всем сразу, вместо того чтобы говорить с каждым журналистом по отдельности, в противном случае мне пришлось бы отвечать на вопросы всю ночь, а на следующее утро нужно было рано вставать и снова отправляться в путь.

И вот мы приезжаем туда, и Шейла не находит ничего лучшего, как объявить: «Позвольте мне представить вам Дэвида Фостера. Он хотел бы продемонстрировать музыкальную композицию, посвященную турне “Человек в движении”».

Умереть можно! Это парень — величина, а мы ведем себя с ним, как будто он какой-то замухрышка.

Дэвид встает и говорит: «Для тех из вас, кто не знает, кто такой Дэвид Фостер, сообщаю следующее: я и есть тот самый композитор, который только что разделил награду «Грэмми» с Лайнелом Ритчи. Кстати, я захватил с собой демонстрационную кассету с записью музыкального отрывка, который я написал, вдохновившись личностью Рика Хансена. А теперь я хотел бы продемонстрировать его вам».

Он вставляет кассету в магнитофон, а тот не работает.

Тут все засуетились, начали пробовать всякую другую технику. Наконец Дэвид достает маленький «уолкмен-сони», который он случайно захватил с собой, а с магнитофоном — два крошечных динамика. Потом он поставил всю эту систему на стол, и вот так мы впервые услышали «Огонь святого Эльма» — столпившись гурьбой вокруг стола вместе с композитором и семью из восьми журналистов, мы пытались кое-как расслышать эту прекрасную мелодию.

В довершение ко всему журналисты накинулись на меня разом и, что называется, прижав к стенке, потребовали отдельных интервью. А что же произошло с нашей идеей «свалки»? Кто-нибудь понимает, что происходит? Понимая, что деваться некуда, я повернулся к Тиму и сказал: «Это работа не для Шейлы. Уволь ее. И немедленно!»

А знаете, кто все исправил? Этот самый парень-«звезда», самый среди нас знаменитый человек, который нас до этого и знать не знал, а тем не менее так любезно согласился прийти на пресс-конференцию, обернувшуюся к тому же полным провалом. Он пригласил нас в тот же вечер в свою студию, где мы могли присутствовать при записи аккомпанемента к пластинке Викки Мосс (как потом выяснилось, она подруга Уэйна Грецки), и лично от себя выписал нам чек на тысячу долларов.

И еще, не сказав мне ни слова, он тут же в студии организовал для меня один телефонный разговор.

«Привет, малыш», — раздался чей-то голос в трубке.

«Кто это?» — бодро ответил я.

«Лайнел Ритчи. Послушай, старина, по-моему, то, что ты делаешь, просто здорово. И если я чем-нибудь могу помочь, не стесняйся, скажи Дэвиду».

Дэвид Фостер, Лайнел Ритчи и я — в одной компании! Вот это да! Какой великолепный вечер! Мне хотелось подарить что-нибудь Дэвиду на память, хоть как-то его отблагодарить. Один из наших спортивных костюмов мог прийтись как нельзя кстати, но у нас под рукой не было ни одного неношеного. И вот, когда мы сидели в машине, я стащил с себя свой собственный, в котором весь день просидел в кресле, и подарил его Дэвиду. По-моему, он был искренне обрадован.

У Дэвида на этот счет имеется еще более интересная версия.

«После того как мы закончили прослушивание, Рик позвал меня с собой в машину и начал там раздеваться. Он сказал, что хочет, чтобы я взял его одежду. Я стал отказываться, но он настаивал. Представляете, не успели мы толком познакомиться, как в тот же вечер этот парень тащит меня к себе в машину, раздевается до трусов и вручает мне свою одежду! „Ну и ну! — подумал я. — Все ли у него дома?“»

Но главное, он написал эту мелодию, эту потрясающую музыку, и сумел заразить вдохновением поэта Джона Парра, сумевшего найти к ней слова. Мы не знали, как это было, но тогда, склонившись над столом, впервые знакомясь с ней, мы слушали песню, которой было суждено возглавить списки самых популярных песен Северной Америки и прогреметь по всему свету.

Дэвид и Джон получили свой «хит», а турне «Человек в движении» обрело свой походный марш.

На всем пути по Лос-Анджелесу нас сопровождал полицейский эскорт, мы дали несколько интервью, как «живьем», так и по телефону, потом я пересел в новое кресло, которое сконструировал Питер Брукс, — похоже, оно мне подходило лучше прежнего — и понеслись дальше на юг, к Сан-Диего, вдоль одного из самых красивых в мире пляжей. И однажды утром, почти на въезде в Сан-Диего, мы сделали нечто такое, чего я ждал все эти недели.

Мы круто повернули налево и устремились на восток.

Если бы нам давали по доллару за каждого из тех, кто сигналил клаксоном, махал руками или выкрикивал нам приветствия на пути через Соединенные Штаты, мы были бы богаче арабских нефтяных шейхов. Но это были лишь приветствия, а не деньги. В среднем поступающие средства были значительно выше, чем раньше, но самих пожертвований было сравнительно мало, и случались они с большими перерывами.

«Главное — привлечь внимание людей, — постоянно твердил я себе. — Ты заставляешь их задуматься. Вслушайся в эти приветственные возгласы, посмотри на эти лица и запомни все это. Но если бы к этой озабоченности еще бы и деньжат, мы бы вовсе не возражали».

Перед нами была новая и далекая цель, неподвижно маячившая вдали, и нас от нее отделяло всего лишь пространство континента: этой целью был Майами в штате Флорида — последняя остановка на первом этапе осуществления моей мечты. Если я доберусь до Майами, то всем тем, кто сомневался и говорил «поживем — увидим», придется признать, что у нас есть шансы осуществить задуманное. От Ванкувера к Сан-Диего, а потом через всю территорию Соединенных Штатов к Майами. Если мы сумеем сделать это, то никто не посмеет назвать нас кучкой людей, замахнувшихся на невозможное. Мы станем серьезной экспедицией, поставившей перед собой выдающуюся цель.

Итак, стиснув зубы, мы двинулись к намеченной цели. Калифорния, Аризона, Нью-Мексико, Техас, Луизиана, Миссисипи, Алабама, Флорида — мы вгрызались в эти штаты, в один за другим, пока не проходили их насквозь, видели Америку такой, как это удается мало кому из американцев, и по мере продвижения вперед узнавали многое о самих себе.

Легких участков на этом пути не было. Войти в обычный повседневный ритм было само по себе достаточно трудно. А удержать взятый темп было еще труднее. Тим, Дон, Ли, Аманда (она присоединилась к нам в Фениксе) и я ехали в автофургоне, Нэнси мчалась гонцом впереди, помогая заранее оповестить прессу и организовать приемы к нашему прибытию. Но всем приходилось сражаться с непогодой, мне — с каталкой и с собственным телом, а временами мы все сражались друг с другом. И надо всем довлело ощущение угнетающего однообразия. Где это мы — в Аризоне или в Нью-Мексико? Вскоре мы с трудом могли определить разницу, да нас это особенно и не волновало.