Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Грек задумался.

Косыгин почти услышал, как в мозгу профсоюзного вожака со звоном разлетается левацкая картина мира – точно в нее, хрустальную, залепили из главного калибра.

– Это если сравнение не в пользу советского корабля? – уточнил грек. В черных глазах таяла надежда оставить хоть что-то от прежнего мира.

– В любом случае, – отрезал Косыгин. – В любом. Потому что – вещизм. Не идеи, а жратва, барахлишко, деньжата…

Помполит о греков почесал нос.

– Но в этом смысл профсоюзов. В этом смысл социализма! Хорошая жизнь для трудящихся.

Косыгин хмыкнул.

– У капиталиста всегда больше. Больше, чем у крестьянина, рабочего, командира авианосца, в конце концов. И какая шкурнику разница, что в обществе стало чуть лучше всем? Он хочет себе… Да, пока предел мечтаний призванного из деревни парня – форменка шикарней, чем у матроса американского флота и сытная кормежка трижды в день, опасность невелика, это мы обеспечиваем. Пока предел мечтаний комсостава – большая квартира с обслугой, а после отставки уютный домик на южном побережье, это тоже допустимо. Увы, чем дальше, тем больше шанс, что любовь к вещам заставит человека предать… Потому в социалистическом обществе человек должен любить справедливость. Или Родину. Или море. Или, на худой конец, власть.

Для человека, который вдруг выяснил, что вместо идейных союзников работает, скорей, на политическую противоположность, грек держится молодцом. Даже шутит, хотя и вымученно.

– Жену-то хоть любить можно?

Косыгин ухмыльнулся.

– Нужно. Для того нам и положены золото на рукавах, и квартиры с домработницами, и домики у моря в перспективе.

А еще для того, чтобы не приходилось думать о неположенной ерунде, именуемой бытом и целиком сосредоточиться на службе.

Глава 8
Вест и ост

20 марта 1941

Норфолк, порт, авианосец «Афина».

Косыгин идет вдоль строя – рука в белой перчатке прижата к виску, шаги стучат сухо, точно на каждом шаге каблук загоняет в палубу гвоздь. В голове неожиданно тяжело, помимо очерёдности положенных уставом действий, в висках тяжело крутятся мысли. Новый командующий совсем не похож на Лаврова, что выиграл бой у Салоник. Тому в голову бы не пришло перед выходом в поход устраивать смотр с построением команд. Врага били без надрыва, даже топиться собирались, был в бою такой вариант, и то в рабочем порядке. А здесь… Страсть, порыв, семафорный сигнал: «Экипажу поднять настроение». Зачем? Оно и так не низкое. Только-только выбрались со снулой, в оранжево-зеленых нефтяных разводах водицы порта, как – на тебе, стопори машины, от линейного крейсера отваливает катер под адмиральским флагом.

Команда – во фронт, командир докладывает и занимает место за правым плечом командующего. Тот вполоборота обернулся к строю, разглядывает комсостав. За добрых три месяца в порту не озаботился. Было, вызвал Косыгина, прямо сказал, что в воздушной войне ничего не понимает и не собирается, потому все на командире авианосца. Принижать полезность что корабля, что его командира, адмирал не собирался. Сказал:

– Теперь вы, Михаил Николаевич, мои глаза. И, заметьте, я не думаю, как глаз работает. Я им смотрю. От «Атины» жду того же.

Адмирал разворачивается к строю. Несколько слов – по-русски, и сразу же перевод по-гречески. Стихийный рев ничуть не напоминает уставное слитное, понятное «Ура!».

Всего ничего – выложил, сколько и чего отправляется в путь через океан. Двадцать четыре транспорта гружены под верхнюю риску, вокруг них замерли в охранном ордере корабли конвоя. Линейный крейсер, авианосец, крейсер ПВО, эсминцы, что привели чиниться подранков со Средиземного моря – дальнее охранение. Ближнее – для Косыгина – сюрприз, но теперь он понимает, ради чего министр вооружений воюющей державы торчала в Соединенных Штатах больше месяца. Корабли имеют сугубо мирный вид, не красавцы: толстоватые обводы, корма резко обрублена, даже стволы четырехдюймовых орудий кажутся грузовыми стрелами. Завидев, полез в справочник Джена – наизусть такой антиквариат не припоминался, хотя показался смутно знакомым. Верно: эскортные корабли, построены еще в империалистическую войну, выводились из строя, их продавали частным владельцам… но вот они здесь. Все восемь штук, что оставались в американском флоте, еще шесть выкуплены у хозяев. Не узнал сразу потому, что профиль поменялся: вместо трехдюймовой пушки на надстройке свили гнездо тяжелые пулеметы. Англичане, когда отдавали базы за полсотни эсминцев, этими корабликами побрезговали, а зря. Скорость в восемнадцать узлов, мореходность вполне достаточная, чтобы пересечь океан, пушек – как раз чтобы разобраться с подводной лодкой, если та сдуру всплывет, новенький противолодочный бомбомет позволяет поохотиться и на ту, что прячется на глубине. Что еще нужно эскорту конвоя?

Адмирал приветственные крики попросту впитывает.

Снова говорит: фраза по-русски, фраза по-гречески.

– Славному экипажу «Атины»… за освоение материальной части… от граждан дружественной страны…

Что?

Жаль, «кошки» выбраны все, больше ни одной нет в природе. Но Косыгин и «Брюстерам» с дарственной надписью «От рабочих Детройта» будет очень и очень рад. Да просто несколько новеньких райтовских моторов, в запас – великолепно. Пойдут даже с гравировкой «От буржуев с Уолл стрит» или «От гангстеров Чикаго». А может, доведется принять в противоторпедные були дополнительные тысячи литров высокооктанового бензина? Царский был бы подарок… Еще хочется новые радиостанции военного образца, зенитные «эрликоны» – и снарядов к ним побольше, побольше! О палубной же катапульте, хотя бы одной-единственной, командир авианосца не смеет даже мечтать…

– … полотно работы Рембрандта…

Косыгин выдохнул. Ничего полезного, исключительно – поднять настроение. Пусть картина стоит как десять «брюстеров» – если Клио немедленно не продала подарок, значит, не смогла по политическим причинам. Ничего хорошего… но и ничего плохого. Можно повесить где-нибудь, где даже рядовой матрос может полюбоваться.

– … «Афина».

Косыгин видит, как дернулась – самую чуточку – правая рука кап-два Колокольцева. Не стой командир авиагруппы в парадном строю, уже прикрыл бы лицо рукой. Грек-связист никак не обладает навыками Ренгартена, и как ни старается удержать лицо – видно, что ему хочется зажмуриться и не видеть содержимого тяжелой золоченой рамы. У помполитов физиономии скучкающие: опять им напоминать личному составу, что корабль назван в честь города. Особист щурится на картину, точно на портрет Муссолини. За сохранностью шедевра следить придется ему.

Афина на картине совсем не похожа на древнегреческое божество. Грустная девушка в доспехе семнадцатого века, и только. На шлеме, среди перьев ярко-алого плюмажа, таращит глаза сова. Тяжелые, тусклые блики на вороненом доспехе, край округлого железного щита… Михаил, как всякий моряк, в приметы, на всякий случай, верит. Нарисуй Великий голландец Афину-победительницу, что в радости потрясает копьем – загрустил бы. Не везет русскому флоту на «Паллад»! Хватит той, что в империалистическую войну погибла со всем экипажем.

Негоже хвалиться, идучи на рать.

По счастью, эта Афина – другая, печалящаяся.

Вдруг в голове всплыло – то ли слышал когда и забыл, то ли под влиянием адмирала внутри зашевелился нерожденный поэт:

"Когда на смерть идут – поют,

А перед боем можно плакать…"

Основательница Афин уходит мстить за разрушенный фашистами город.

Хорошая линия. Довести до помполитов… Первое, Афина есть мифологизированная основательница города, в честь которого назван корабль, и в этом качестве украсит собой… что-нибудь, что под главной броневой палубой, но не слишком испачкано смазкой. Второе, эта Афина – не Паллада. Нет, нет и еще раз нет, подходящий эпитет пусть найдут сами. Третье – картина передана в качестве частичного возмещения уничтоженных при фашистских обстрелах и бомбежках греческих культурных и исторических ценностей. Значит – свое, холить, лелеять, случись что – спасать, как японцы портрет императора. И четвертое… Пусть особист не глядит на совоглазую, как солдат на вошь!

20 марта 1941

Авиабаза ВМФ США Анакоста.

Никаким поездом Клио с девочками до Сиэтла не едут. Американский континент давно и прочно расчерчен трассами дюралевых птиц, перелетных-по-расписанию. Так быстрей, да и пассажирский «дуглас» – машина надежная.

Время прощаться.

Судьба проявила неслыханную для военного времени щедрость: муж моряк, жена политик – и больше месяца вместе! Судьба и понасмешничала: договаривались, пока война не закончится, детей не заводить – четыре недели спустя за Клио держатся две девочки, которых невозможно назвать чужими. Иван Ренгартен никогда бы не поверил, что уживется в одном доме с двумя маленькими шустрыми длинноволосыми существами. Однако…

– Если мы приедем домой первые, я буду тебя очень ждать, – ровно говорит Теодора, темноглазый арифмометр восьми лет от роду. Он с ней и возился, точно с расстроенным прибором: придумал, как наладить, куда сбросить горе, точно паразитные токи. Сейчас Дора каждый вечер пишет отчет родителям – обо всем, что произошло, подробно. Старательно выстукивает на машинке сухие казенные слова, не забывает шапку, нумерацию страниц, подпись.

Если есть хоть какой-то загробный мир, где ее настоящие отец и мать могли бы пребывать, их бюрократия просто не сумеет пройти мимо столь формальных сообщений. Передаст… или подошьет – в вечность.

Ирини, маленькая, все молчит, точно перешла в режим приема. Слушает ставший вдруг чужим мир, пытается его понять. К ней Ренгартен тоже привык, несмотря ни на какие выходки: совершенно неважно, сколько лет человеку, с которым есть о чем помолчать вместе.

К тому, что обе девочки теперь его приемные дочери, каменнолицый связист не привык. Разве, смеясь, заметил, что теперь он формально годен для загранработы: есть жена и двое детей.

За три месяца, кстати. В кадрах наркомата флота наверняка уже хохочут и пересказывают еще одну историю… Пусть их, байки тоже можно использовать в работе.

За смехом: «Этому девять женщин не надо, с одной управился, только три месяца у наркома выговорил!» – забудется, что девочки приемные. Это же белоглазый Ренгартен, каменнорожий остзеец…

Он может все.

Не может – не прощаться с семьей.

Ей на запад. Ему на ост.

Он давно перерос героические слова. Ни легкой смерти, ни малых ран он желать любимым не будет.

Пусть выживут – и он вернется к ним.

«Ты живи. Я встречу тебя любого», – обещает взгляд Клио. На правой руке жены висит Дора, на левой – Рена.

Их не бросили, но здесь и сейчас их мир уменьшается вдвое. С ними Клио – но она одна, это страшно и ненадежно. Рена снова молчит, не в силах сказать «До свидания». Дора ощупывает карман пальто, там отличная ручка с золотым пером…

– Теперь я буду писать тебе.

Ренгартен кивает.

Трап убран. Рука у козырька фуражки, громкий ветер от винтов пузатого самолета. В небе тает серебристый крестик. Ивану Ренгартену пора, он едва успеет вернуться к выходу добровольческой эскадры. Лицо у него, как всегда, безразличное. В голове, помимо эскадренных дел, занимательная мысль: если девочки долетят, а он прорвется – выйдет кругосветка, одна на четверых.

Глава 9
Байки нового флота

30 марта 1941

Атлантический океан, авианосец Атина

04.43.

Вахта не его, Михаилу Косыгину спать бы и спать, вахтенный стоит хороший, подстраховка не нужна, но – не судьба. Сон обрывает громкая трель. Михаил подхватился, доля секунды ушла на то, чтобы понять – будит его не взрыв торпеды у борта и не удар носа в чужой борт.

Всего лишь прямой провод… Трубок много, лампочка горит возле одной, на которой поверх французской гравированной латуни приклеена бумажка с крупными буквами: «Ходовая рубка».

– Товарищ командир, флагман передает командование дальним прикрытием.

Мгновение – осознать ситуацию. Ничего нового: адмирал гонит «Фрунзе» навстречу любой угрозе, словно эсминец. С другой стороны, раз топлива в избытке – отчего бы и нет? По советским понятиям линейный крейсер – корабль поддержки. Вот и поддерживает…

– Поднимаюсь.

Еще несколько мгновений – набросить пальто, надеть фуражку. Что до кителя и брюк – сойдут те, в которых командир давил койку. Трапы, один за другим. Сна ни в глазу не осталось. По дороге есть время вытащить из кармана шарф, набросить поверх пальто: белое пятно на черной форме ночью особенно заметно, а командир без шарфа то же, что и командир без фуражки: на мостике, вне боя, явление совершенно невообразимое.

Ходовой мостик мазнул по лицу ночью, словно рыбьим хвостом – наотмашь. Холодная сырость рвется в распахнутые окна. Верно, так лучше видимость. Косыгин вдыхает воздух мостика с наслаждением, почти затягивается им – диким, нефильтрованным, с привкусом сгоревшего авиабензина и власти.

Насколько тут лучше, чем в отфильтрованной от самого моря атмосфере боевого информационного центра! Пусть время – проклятая поколениями моряков собачья вахта, все равно хорошо.

Из тьмы, прикрытый с четырех сторон шторками, мелькает морзянкой ратьер. Точно такой же уже развернут в сторону флагмана. Почему не радио? Радиоразведкой занимаются не только советские линейные крейсера. Не исключено, что впереди по курсу подводная лодка неузнаваемой принадлежности и неназываемого флота раскручивает над рубкой антенну. Это так удобно: заранее узнать местоположение цели, а если повезет, и передача долгая – ее курс и скорость. Можно успеть занять выгодную позицию и наказать болтуна торпедой в борт.

Поэтому военная Атлантика молчит – или кричит, как резаная, голосами гибнущих судов.

SOS – «Спасите наши души».

RRR – «Нас топят».

И редко, очень редко, раздается торжествующий голос:

«Вижу врага! Все сюда, вижу врага!»

Чаще всего это голос американского самолета. Соединенные Штаты, конечно, не воюют, но черта с два они нейтральны! Как, впрочем, и Советский Союз.

Два дня назад сигнал «RRR», означающий атаку надводным рейдером, передал греческий пароход «Марафон». Пафосное историческое название для обычного грузопассажирского трампа оказалось пророчеством. «Марафон» отказался прекратить радиопередачу по сигналу с боевого корабля, его радист успел сообщить состав сил противника: линейный корабль и тяжелый крейсер, и координаты – раз пять. Потом – тишина, за которой прячется гул, с которым топки линкоров и крейсеров заглатывают мазут. Больше, больше, больше!

Немцы поспешно уходят от места атаки, англичане – перехватывают пути отхода. Нервы натянуты струнами, корабельные носы чуть сами не разбиваются о волны. Среди этой суеты неторопливо шествует конвой из сорока девяти судов, пять шеренг – в самой широкой двенадцать килей, в самой узкой – семь. Скорость – шесть узлов. В трюмах – грузы для британских Гибралтара, Мальты, Александрии, для греческих Пирея и Салоник. То, что куплено за золото. То, что взято в долг. То, что получено в подарок. Довезти нужно всё.

Вокруг транспортов – кольцо ближнего охранения, греческие эскортные корабли и буксиры-тральщики, британские эсминцы. Конвой общий, и охранение общее, а командует им англичанин, командир соединения из четырех старых эсминцев американской постройки и крейсера ПВО «Кэйро», корабля немолодого, но хорошо модернизированного. Шесть башен со спаренными универсальными орудиями, новенькая система управления зенитным огнем… В смысле отражения воздушных атак маленький крейсер типа «С» даст фору втрое большей «Червоной Украине». То, что англичанин выстроен совсем для других морей, никак не для Атлантики, что его на свежей погоде валяет, что ваньку-встаньку, а океанская волна не заливает разве что трубы и решетку радара близ топа единственной мачты, это ничего. Он идет в Гибралтар, оттуда будет вместе с греками прорываться на восток. Его ждет жаркая Александрия, и «Кэйро»-Каиру там самое место. Спокойные моря с древними именами нечасто будут хлестать волнами через низкий борт, а в кресты чужих самолетов будет так удобно целиться на фоне ясного южного неба. Сейчас – пусть британцы терпят, отрабатывают флаг командира эскорта. Против одиночных «кондоров» и подводных лодок сил у них достаточно.

Но у врага есть и надводные корабли!

Для борьбы с рейдерами предназначено дальнее прикрытие. Линейный крейсер и авианосец слишком жалко заставлять плестись вместе с транспортами и ловить направленные в строй торпеды. Крейсер, авианосец и четыре новых эсминца идут отдельно, выписывают ломаные линии противоторпедных маневров. Место дальнего прикрытия – в нескольких милях впереди конвоя, на самом опасном направлении. Теперь прикрытием командует Косыгин. Правда, не всем.

Мерцает ратьер с флагмана, доносит обстановку. Пять минут назад операторы радиоуловителя засекли прямо по курсу две отметки. Размер, предположительно, двадцать и десять тысяч тонн. Скорость, предположительно, шестнадцать узлов. Курс – точно! – в лоб конвою.

К гадалке не ходи – линкор или большой авианосец и крейсер или малый авианосец, идут экономическим.

Американцы так далеко не заплывают.

Англичане? Немцы?

В любом случае адмирал ведет основные силы вперед, на перехват. Выяснить – кто, и если враг – подкрасться, как Каннингхэм при Матапане, ударить… В ночной перестрелке авианосец – обуза, потому «Атина» и пара эсминцев сопровождения остаются на прежней позиции дальнего охранения.

Против подводных лодок двух эсминцев – достаточно. С другой стороны, и года не прошло с тех пор, как немецкие линкоры «Гнейзенау» и «Шарнхорст» перехватили и потопили британский авианосец «Глориес», который возвращался от берегов Норвегии под прикрытием именно что двух эсминцев. Условия, конечно, другие, и два эсминца ночью и с наведением по радиоуловителю – совсем не то, что днем на дистанции огня средним калибром. Только все равно неуютно.

«Фрунзе» уходит в ночь.

На «Атине» – боевая тревога, командир принял командование кораблем. Косыгин снимает трубку связи с боевым информационным постом. Интересуется:

– Напомните мне, какого типа у нас радиоуловитель? «Редут-3»? Тогда почему точно такой же уловитель на флагмане десять минут назад засек две цели и держит их, а мы изображаем сову в ясный день? Облачность, плохо проходит сигнал? А почему на флагмане хорошо проходит? Вы там хоть «Фрунзе» видите? Так. Значит – мы сова в пасмурный день, что-то видим, но щуримся. Делайте что хотите, но чтобы через десять минут вы мне доложили, что видите и флагмана, и вероятного противника. Ясно⁈ Работайте. По исполнении – доложить.

Выдохнул. Хорошо, все это не пришлось выкладывать по-гречески. Был бы эпический подвиг, хотя и достойный не столько Геракла, сколько хитрого Язона. Михаил начал изучать эллинскую речь всего полгода назад, сразу после салоникских событий. Первые греки отправились в Союз учиться управлять радиоуловителями еще позже, до первого выпуска им далеко, так что с «Редутом-3» возятся советские добровольцы.

Вообще занятия греческим оказались весьма благотворны для настроения на борту. Переход по Атлантике, в которой немецкие у-боты ходят стаями, точно треска, дело нервное. И если командиры, сменившись с вахты, будут продолжать думать об угрозе из-под воды и ждать торпеды – матросы это заметят. Такова особенность морской службы. Пусть Косыгин и перенес на «Атину» практику с линейного крейсера – объявлять команде все важные новости по трансляции, всё равно флотская привычка оценивать обстановку по поведению начальства никуда не делась.

Кроме того, в Атлантике другая обстановка, и того, что отлично работало на Средиземном море, здесь недостаточно. Здесь самое нервное время – ночь, режим маскировки точно упаковывает корабль в вату: в темноте с трудом различимы соседние корабли. Поначалу это не казалось Косыгину проблемой: одна из особенностей флотской службы в том и состоит, что никто, от трюмного в самом глубоком отсеке, до командующего флотом не видит всей обстановки. Её слишком много, чтобы воспринять нужны десятки человеческих глаз и ушей, а чтобы осмыслить – мозгов. Для того и придуман боевой информационный центр, искусственное существо, состоящее из людей, как люди – из клеток, и каждая такая клеточка знает только свой, маленький кусочек всего.

Включая и командира корабля.

Включая и командующего флотом.

Это, в общем, хорошо и нормально.

Проблема в том, что большая часть личного состава этой самой информации получает недостаточно, а главное – получает её не так. Слов, полученных по корабельной трансляции, по телефонам – мало, человеку для спокойствия нужно видеть и слышать врага самому. Увы, даже днём большая часть моряков не видит ничего, кроме своих машин и приборов, но есть и «зрячие» места – и от них информация о том, как обстоят дела, как-то просачивается. Именно что как-то: её берут из интонации голоса в телефонной трубке, из длины перерывов в сообщениях по трансляции, из выражения лица командира боевой части. Всё, чего человек не видит, ему дорисовывает воображение. И каждый моряк ведет отдельный бой на личном корабле.

Днём, и когда трансляция работает хорошо, то есть доставляет воображению правильные образы, всё в порядке, можно воевать. Правильные, кстати, вовсе не значит правдивые. На «Фрунзе» в бою у Салоник, например, все были уверены в победе даже тогда, когда в боевой рубке собирались топить корабль. Даже после цусимского разгрома находились моряки, которые лично видели потопление многих японских кораблей, и переубедить их было невозможно. Это – после дневного боя, люди, которые своими глазами видели боевую линию врага. Что говорить о тех, кто следит за противником по приборам и докладам? Или о тех, кто обслуживает механизмы корабля, и доступа к сведениям о противнике не имеет вообще?

Внизу могут успеть себя похоронить прежде, чем устранят повреждение. Косыгин хорошо помнит, что чувствовал, когда «Фрунзе» в шторм накренился почти до предела, за которым – опрокидывание. Он тогда был именно в информационном посту, глубоко под ватерлинией, и отлично понимал – если что, ему не выбраться. Все обошлось, креномер отсчитал градусы обратно, паники не было – в том числе потому, что все командиры держались спокойно.

У иных краснофлотцев, было, дрожали руки.

Смесь уверенности с некоторым фатализмом, верное слово, тон, решение, приказ – то, что сохраняет настроение на боевом посту. Если краснофлотец дергается, мечется, испуган и бел лицом – это бьёт по нервам, но это можно выдержать – и прекратить. Если командир – считай, пост выведен из строя. Прежде всего потому, что командир знает больше. Командир же корабля в восприятии команды знает всё, даже если на деле ничего не понимает и совершенно запутан. Почему Косыгин ночами спит – хотя дергают так, что впору отсыпаться днём? Потому, что сам факт порождает в команде бодрость. Первый после Бога давит койку – значит, опасность не слишком велика. Вот теперь его разбудили – и эта весть будоражит корабль, без всякой трансляции разлетается по самым дальним постам и отсекам.

Потому Косыгин решил немного помочь помполитам и восстановить старую флотскую традицию. Раз уж его, командира корабля, допускают в кают-компанию – то с него истории. Помимо прочего – отличная практика в греческом для него, дополнительное понимание того, что есть такое РККФ – для греков. А еще всем становится немного легче. Просто оттого, что у командира есть время и желание травить байки.

* * *

Начать стоило с того, что все советские товарищи знают, но до греков пока никто не довел. Байки про Шурку Сейберта – дело правильное и вполне допустимое, Александра же Андреевича Сейберта следует упоминать исключительно уважительно. Первый – фольклорный персонаж, дружеский шарж на второго, который – настоящий человек. Во всех смыслах этого словосочетания. Нужно сказать, что советский флот совершенно немыслим без обоих. Даже с учетом того, что и Шурок с некоторых пор двое – но это другая история, про неё позже.

Про Шурку Сейберта все истории не из коротких, потому что в неинтересных временах он не жил, и в неинтересных местах не бывал, по меньшей мере после того, как выпустился из старого Морского корпуса. Белая кость, просолёная кровь – предпоследний выпуск, прямо на улицы, на которых убивают офицеров. Вот как раз греческим товарищам о том, что такое революция на флоте рассказывать не надо, а то, как Шурка добирался до своего эсминца при золотых погонах и без красного банта на кителе – это тоже длинная история, и тоже другая. Да, бант он не надел не из пижонства, а потому что был против Февральской революции. Считал её недостаточно радикальной, и опасался, что ею, решительно недостаточной, дело и кончится.

По месту первой службы Сейберт прибыл вовремя, доложился – и пропал. Эсминцы – его любовь, первая и главная – только жене его не говорите, она хотя и знает, ревнует всё равно. И взаимная, да… На Волге они у него прыгали через перекаты, точно лошади через барьер. Для этого нужно единство с кораблем, какого у многих со своими ногами нет, ну или руками, если они растут оттуда же. Вообще, война на реках – это не история, это много историй, и некоторые из них можно прочитать в книжках, которые пишут советские моряки. Там будет и про то, как Шурка совместил рыбалку с тралением и лично вырезал из осетра подрывное устройство минного защитника, и про то, как был переведен с миноносца на вооруженные землеотвозные шаланды, как командовал ими в последнем морском бою Гражданской войны.

«Лейтенант, водивший канонерки…» – это сказано о нём. Поэтов он вдохновлял, хотя сам не понимал почему. Он вообще не видит в морской службе романтики. То, что для иных восторг, для Шурки – «неналаженность». Впрочем, некоторая неналаженность красной флотилии не помешала ей выиграть у белых Азовское море. Увы, послужить на мирном черноморье Сейберту не довелось, только и успел, что построить правильную фуражку в известной мастерской в Севастополе, как его вызвали в Москву, учиться в Морской Академии. В столице тогда было очень много неналаженности, и Шурка от неё постепенно зверел.

Самой злой неналаженностью было то, что флот постоянно сокращали: корабли на металл, людей на гражданку. Были, конечно, люди, которым уходить с флота не хотелось. Прежде всего те, которые вне рядов мгновенно превратились бы в «бывших» – бывших офицеров и бывших дворян, элемент подозрительный и бесправный. Потому им приходилось идти на должности пониже. Командир миноносца становился вахтенным начальником, вахтенный начальник становился на боевую часть, а то и отдельный пост. Так на советском флоте умерла британская система организации службы: мало офицеров и много старшин-специалистов, и сформировалась своя. Ну, товарищи греки видят, насколько на наших кораблях больше комсостав. В те времена доходило не то, что до боцманолейтенантов, но и до бывших мичманов в вестовых кают-компании.

Это, в общем, всё можно было пережить.

А вот корабли было откровенно жалко.

Вот «Иглам» нашим, и английским эсминцам, которые бывшие американские, уже за двадцать, а службу тянут прилично. Тогда же под нож зачастую шли корабли, которые не отходили и полстолько.

Тут Шурке на глаза попадается газетная заметка: норвежские браконьеры бьют рыбу и тюленя в советских водах. Морских сил на Севере тогда не было: два пограничных сторожевика и старый, с порт-артурским опытом, броненосец «Чесма». Сторожевики подчинялись ВЧК, а броненосец, хотя формально стоял на хранении и числился целым линкором, на деле ржавел на приколе: интервенты, отступая, взорвали на нём машины. Вот норги и повадились. Сторожевиков они не боялись, у них корабли защиты рыболовства были сильней. Шестьсот тонн, броня…

Картина: на Балтике корабли режут, потому что содержать не на что, на Севере сидят без рыбы, потому что наших промысловиков защитить некому. Норвежцы ведь не только сами ловили, они и нашим не давали. Сейберт увидел неналаженность, и у него взыграло. Сам не заметил, как за ночь родил доклад с обоснованием существования отряда кораблей с базированием на Мурманск, а с утра, вместо занятий в Академии, прорвался на прием к коморси, то есть командующему морскими силами. Наркома тогда не было: Сергеев только разбился во время испытаний глиссирующего катера. В политическом смысле положение флота было самое шаткое, это даже на внешности главкома отразилось.

Коморси был Беренс, который Сейберта знал и в ту же академию рекомендовал, и сам читал там лекции по организации морской разведки. В общем, Шурка Евгения Андреевича видел часто. Заходит в кабинет, а там вместо лихого офицера сидит какая-то унылая лошадиная харя… А коморси всего-то укоротил усы и обкорнал бородку. Шурка от удивления замер, точно в строю на адмиральском смотре, хорошо, рот не раскрыл. Тут Беренс ухмыльнулся и сразу стал похож на себя обычного.

– И ты попался! Надо будет при случае совсем побриться.

Плод тяжких всеночных трудов проглядел по-диагонали.

– В экономике, Сейберт, – сказал, – решаю не я. Но толкнуть это дело нужно… Ты готов доложить в ВСНХ? Прямо сейчас?

ВСНХ это Высший совет народного хозяйства, корпорация, которой подчинялась вся промышленность союза. Отдельно для привыкших к капитализму: сто крупных, национального масштаба, корпораций и под тысячу поменьше. «Юнайтед Стил», «Юнайтед Ойл» и «Юнайтед Фрут» разом.

– Да, – сказал Сейберт. Чуть удивился взвешивающему взгляду коморси, тот, кажется, не ожидал такой спокойной реакции.

– Тогда идем. Автомобиль ждёт.

Сгреб доклад в папку к другим бумаженциям и рванул, как эсминец на самом полном – без буруна, но хрен догонишь, и только если очень постараться, можно пристроиться в кильватер. Этим Евгений Андреевич, кстати, очень нравился партийным руководителям: энергичностью. По лестнице прыгал через две ступеньки – вверх тоже! – и плевать, что на виске бьётся нехорошая синяя жилка.

В авто Беренс плюхнулся по-советски, рядом с водителем, оставив барские места подчиненному.

– Продумай, что скажешь.

Сейберт и думал, но заметил: водитель выворачивает не к Варварской площади, где ВСНХ, а к Лубянке. В голове немедленно закрутились нехорошие фантазии. Чекисты не оставляли попыток подмять под себя если не весь флот, то хотя бы морской комитет по контролю, он же комкон, своих коллег и конкурентов. Спросил осторожно:

– Евгений Андреевич, у вас сначала дела в чрезвычайке?

– Наши дела, северные. Ты думал, я, коморси, к какому-то чинуше докладывать поеду? Нет, Александр. Мы сразу к председателю.

А председатель ВСНХ и председатель ВЧК – одно и то же лицо.

Дзержинский.

Это для товарищей греков Дзержинский – что-то далекое. Далекое-плохое для тех, кто слушал прежнюю государственную пропаганду или белых, далекое-хорошее для коммунистов. Советские командиры все разулыбались, особенно кто заканчивал сергеевское, для них Феликс Эдмундович один из основателей училища, утешитель сирот, привозитель подарков, источник справедливости. Он навеки остался в детстве светлым образом, и, в отличие от любимого нынешними детьми Деда Мороза, был живой, настоящий, горячий. Остальные слышали о нём от сослуживцев и друзей, и тоже только хорошее, и за плохое дадут кому угодно в морду.