Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Пятый, свет!

У пятого и шестого осветительные бомбы. Этим пикировать не надо, они полого снижаются, внизу повисает на парашютах пара ярких огней.

Эскадрилья разделяется – для верности стоит зайти с разных направлений. Пять пар выстраивают вокруг цели круг – будет «звездная атака». Еще две машины готовятся снимать. Время!

Самолет сваливается на крыло. Вход в пике непривычно прост. Не нужно регулировать шаг винта, не нужно прикрывать жалюзи, что пропускают к жарким моторам холодный воздух. Все делают автоматы. Валльян к ним до сих пор не привык, как и к тому, что на самолете нет тормозных щитков.

Как пикировщик «кошка» проста в управлении, но тактически строга.

Никакого пижонства с воем – «кошка» падает молча, только рычат моторы, помогают земной тяжести. Цель растет в прицеле, стрелка альтиметра отматывает круги – вниз, вниз. Надо следить за спидометром: «кошка» падает не в пустоте, но разгоняется быстро. Самолет куплен до завершения полного цикла испытаний на пикирование: иными словами, пока разогнаться так, чтобы скорость перестала расти, никому не удалось. Может случиться и так, что скорость падения будет нарастать до тех пор, пока струи воздуха не сорвут обшивку, пока не оторвутся крылья…

Стрелка спидометра подрагивает и медленно-медленно ползет вперед. Тело теряет вес, кровь приливает к голове. Скоро бросать. Не с трех тысяч, ниже: командир обязан показать класс.

Рука легла на рычаг, который освобождает бомбу. Нажатие – и управляемое оружие превратится в снаряд. Нет никакой разницы, выпущен он из ствола орудия главного калибра или выпущен на волю из-под брюха самолета. Скорость у самолета уже вполне пушечная… Кто там не верит, что барон Мюнхгаузен летал на ядре и остался жив?

Для пилотов пикировщиков это – работа.

Яркий, как новогодняя елка, корабль растет в прицеле. Вот-вот – и пора!

В уши бьет голос.

– «Город» – «Третьему». Отставить атаку! Отставить атаку! «Город» – «Третьему»…

Стрелка крутится, отмеривает падение, чуть выше и позади ведомый почти закончил наведение на цель. Отвечать авианосцу некогда, Валльян прижимает тангенту и орет на волне эскадрильи:

– Отставить атаку! Всем – отставить атаку!

Сразу – ручку на себя, чтобы не впаяться в волны. Перегрузка – такая, что, как ни напрягай шею, в глазах темнеет. Спину вдавливает в кресло, руки немеют, Валльян их после выхода из пике чувствует не сразу. Минуту-другую они – словно протезы, и страшно приказать одной разжаться: а вдруг не послушается? Или – послушаются обе?

Меняется голос моторов, автоматика сама выставляет нужные обороты, открывает жалюзи для ночного воздуха. Как только в мир возвращается звук мотора, а темнота откатывается от глаз, из горла вырывается хриплое:

– Всем – откликнуться.

И лишь на одиннадцатом отклике вновь начинает биться сердце. Из пике вышли все… Тогда взгляд замечает, что стекло спидометра перечеркнуто трещиной, стрелка замерла на невероятной цифре в четыреста девяносто узлов. Может, было и больше, но прибор сдох раньше.

Пальцы ожили, теперь не страшно оторвать одну руку от ручки. Щелчок – частота переключена. К ушам снова прорывается:

– «Город» – «Третьему»…

Валльян прижимает ларингофон к горлу. По старой привычке – и для верности.

– «Третий» – «Городу». Есть отставить атаку. Что случилось?

Вздох облегчения наушники передали четко, да и голос поменялся. Позывной прежний, авианосца, но говорит, похоже, сам командир.

– Георгий, ты чуть американца не потопил! Сухогруз, «Стил Аркитект», семь тысяч тонн… Со страху развил шестнадцать узлов, орет на весь мир, что его топят «Кондоры»!

Вот тут кап-три стало холодно, несмотря на теплый воздух из трубок системы обогрева.

– «Город», мы вышли из зоны учений⁈

Если так – эскадрильей ему больше не командовать, и поделом. С его опытом ночных полетов уклониться на сотню километров в сторону?

– Вы на месте. Заблудился американец. Или не заблудился…

Цензурные слова у Валльяна нашлись не сразу. Предупреждали же! И американская береговая охрана – гарантировала!

Хорошо, тангенту не прижал – к чему материться на половину атлантического побережья? По радио ушло спокойное:

– Разрешите продолжать выполнение учебно-боевой задачи?

– Не разрешаю, – откликнулся авианосец голосом Михаила Косыгина. – Идите домой, на сегодня полеты окончены. Бомбы сбросить в точке…

Не цеплять же ими аэрофинишеры?

Садиться оказалось легче, чем взлетать – низкое солнце поглядывает в спину похмельным глазом, тень от «острова» смирно лежит вдоль борта, ветра нет. Корабль развернулся носом к берегу, подставил корму, от которой бежит взбитая винтами пена… Обзор вперед-вниз из кабины отличный. Управляющий посадкой стоит столбом, только руки раскинуты в стороны: знак «идете правильно». Комэск взлетал первым – сел последним. Снизу метнулось тяжелое тело – кот. Ночью казался серым, утром, в багрянце восхода, рыжий.

Вверху он всегда молчит, на палубе немедленно заявил:

– Яааау!

Верно, пике вышло то еще, да и кормить животину надо.

Глава 7
«Афина»

19 марта 1941

Бывший «Беарн», командирский салон.

Широко жил французский комсостав на авианосце, широко. При лихорадочной модернизации пришлось сузить. Радисты, зенитчики, обслуга катапульт… Экипаж прирос на полторы сотни душ, каждой из которых положены восемь часов сна в сутки.

Вот и произошло освобождение площадей, чуть ли не более злое, чем в Москве двадцатых, разве под раздачу попали не «бывшие» люди, а механизмы.

Подъемная ходовая рубка? Ею кто-нибудь когда-то пользовался? Один раз, на сдаточных испытаниях?

Носовая и кормовая казематные батареи? На авианосце? Для чего?

Сверкание сварочных аппаратов. В носу встают новые переборки: площадь высвобождена, но не для людей. За счет сноса ненужных механизмов удлинят ангар, в нем будут жить самолеты.

На нижнем этаже ангара тоже переделки. Французы там самолеты держали в ящиках, рядом стояли станки. Теперь рядом с авианосцем стоит бывший банановоз, ныне плавучий авиаремонтный завод «Пирейас». Оборудование с «Беарна» для Греции – манна небесная, самолетов у нее стало много, а чинить их было нечем. Теперь есть!

Только это совсем необязательно делать прямо на борту авианосца.

Расселив самолеты, занялись людьми.

Летчиков поджали лишь чуть: французы жили по двое в каюте, советским добровольцам и по трое хорошо. Косыгин мерял шагами кубрик на галерейной палубе, мечтал срезать: тогда в носовую часть ангара можно было бы ставить самолеты, у которых крылья сложены «домиком». Увы, куда переселить палубную команду и авиамехаников, придумать так и не удалось. И так живут, как при Сюффрене и Вильневе: рундук, подвесная койка… Восемнадцатый век, и только! При этом у командира – двухкомнатные жилые апартаменты, плюс кабинет, плюс салон, и – французы же! – персональный камбуз, отдельный даже от офицерского.

Все ясно, не было у мсье ни броненосца «Потемкин», ни февраля семнадцатого…

В одну из бывших командирских комнат вселился старший помощник, его каюта ушла летчикам. Камбузы, благо рядом, объединили. Принимать пищу из общего котла вне зависимости от должности – традиция старше советского флота. Кабинет и салон остались за Косыгиным: нужны. В кабинете он работает, в салоне – проводит совещания, как сейчас. Только возгораемую мебель выкинули, поставили железную.

Сейчас – разбор учения. Что вышло, что нет, кто виноват, кто все спас…

Спас – это про кап-три Валльяна. Он тоже виноват, ухитрился перепутать древнюю угольную лохань водоизмещением в полторы тысячи тонн и теплоход на семь тысяч. Позор, но ему не приходится стоять навытяжку и отвечать на вопросы белого от злости командира.

Косыгин зол – чудо, что из ноздрей дым не валит. Сам при параде, уши прижаты фуражкой, на кителе сверкает орден за Салоники. Это для греков, чтоб видели и осознали, что мозги им полощут не просто сверху вниз, но по праву более умелого.

Самые виноватые на борту – радиоразведка. Уловителями не поймали ничего, хотя «Редут-три» должен был засветить и настоящую цель, и американца. Его заполошный писк в эфире:

– Топят! Топят! – поймали на флагмане.

Поймали, отстучали пеленг американской береговой охране, получили координаты… Все это время на авианосце не знали ничего, и эскадрилья пикировщиков спокойно выходила на неправильную цель.

Ясно, что на «Фрунзе» службу связи ставил лично Ренгартен, потратил на это полгода, на авианосец же легенда флотской инструментальной разведки заглядывает по возможности, урывками от прочих дел.

Все равно – стыдобище.

На этом фоне улиточья скорость запуска с катапульт, и машинное, в котором после получаса паспортного хода начались проблемы – дело житейское. Внутреннее.

Атака американского корабля – внешнее. Провокация. На флоте такими определениями ради красного словца не разбрасываются, если командир говорит – значит, особый отдел роет, и, скорее всего, невоюющие союзники – тоже.

Именно поэтому в начале разговора Косыгин был бел, как столбик пепла на забытой между пальцев сигарете. Именно поэтому о просчетах крылатого народа не было сказано ни слова. Наоборот – благодарил перед лицом всех командиров боевых частей, обещал доложить командующему эскадрой об умелых и своевременных действиях капитана третьего ранга Георгия Кирилловича Валльяна. Комэску пикировщиков в эго тоне почудился намек на представление к награде.

Почему нет? Такой выход из пике стоит иного прорыва сквозь зенитный огонь…

Когда совещание закончилось, командир окликнул пилотов.

– Товарищи авиаторы, вас попрошу задержаться.

Все-таки морское училище накладывает неизгладимую печать на лексикон. Косыгин, хоть и успел до революции походить в реальное училище, кровь от крови рабочего класса. Однако после училища и у него проскакивают слова, которые вне морских кругов не звучали лет двадцать – а теперь выползают на свет вместе с выпускниками сергеевских училищ. Косыгин правила поведения в обществе, сведённые в знаменитую на флоте «синюю книгу, вызубрил, впросак не попадёт, но сойти за офицера и джентльмена может только благодаря жене. Те, кто заканчивал сергеевское – по "синей книге» живут.

Когда в салоне остался лишь крылатый народ, командир авиагруппы и три комэска, Косыгин потер руки. Сейчас он стал розов, точно пропустил стакан беленькой. Да и сигарету, наконец, ткнул в пепельницу.

– Сейчас, – говорит, – разберемся по гамбургскому счету, без бескрылых. Сначала повторю: благодаря мощной шее Георгия Кирилловича мы остались белые и пушистые, как его котейка. Нарушитель цел, разве палубу придется драить, ибо там обгадилась все команда, от шкипера до трюмного матроса. Еще бы нет! Судно идет себе, куда зафрахтовали, и о том, что должно потонуть ради антисоветского скандала, на борту знает мало кто. Может, никто вообще… Тут наш Георгий Кириллович говорит «пятому»: «Свет!». И становится свет! В небе, среди ночи, четыре солнышка на парашютах, и сверху, с воем, на теплоход валится полсотни «кондоров». Вот каким, Георгий Кириллович, вас увидели с подставной цели: чёрным, четырёхмоторный и в крестах. Как там за борт не попрыгали, причем три раза? Первый, когда вы начали пике, второй – когда вышли прямо над трубой и третий, когда старший лейтенант Илатовский запечатлел объект на фото. Я знаю, американцы пробуют топмачтовое бомбометание, но ночное топмачтовое фотографирование – это, безусловно, наше советское изобретение. Так вот, Георгий Кириллович, ответьте мне… Почему. Вы. Это. Безобразие. Разрешили!

Постукивает кончиками пальцев по столу, но в углах глаз уже не молнии – смешинка. Раз командир называет по имени-отчеству, значит, пропесочивает по-свойски. Не как командир корабля подчиненного ему «товарища капитана третьего ранга», не по-помполитьи, как коммунист, тогда назвал бы по фамилии, «товарищем Валльяном», но и не как брат-пилот, тогда бы звал по имени.

Сейчас разговаривают два флотских командира «старой школы».

Что до сути дела…

– Доказательство, – сказал Валльян. – Вдруг на судне сломали бы чего и обвинили нас? Или рванули под днищем подрывной заряд? Фотоаппарат на машине Илатовского смотрит вниз, повернуть никак. А если это не провокация, а просто береговая охрана проспала… Пусть запомнят греческие звезды!

Косыгин медленно кивает.

– Понимаю, – сказал. – Понимаю, я сам летчик. Если вы не докажете свой профессиональный уровень, вы негодный командир эскадрильи, а если не позволите его показать другим – командир плохой. Вроде тех, что во время оно Чкалова зажимали, вместо того, чтобы пристроить к правильному делу.

Он чуть приподнял уголки губ. На мгновение – и снова серьезен. Нет, даже зол.

– Это я понимаю, Георгий Кириллович. А вот вы… Вы понимаете, что рискуете людьми? А главное – ради чего рискуете? Что, нельзя было заснять американское корыто хотя бы с полукилометра? То, что оно не тонет и не собирается, было бы заметно. Против провокации – достаточно. Чего ждать от вас дальше? Заведете любовницу и у нее над домом будете высший пилотаж крутить, как наш вольнонаемный инструктор поступал в Китае?

И как регулярно поступают американские пилоты.

Командир перевел дух.

– Хорошо, пока Георгий Кириллович думает, что ему ответить на мой вопрос, я у Василия Архиповича нашего спрошу, у Нелаева: почему его орлы отмечены в пролетах под линиями телеграфных проводов? Я понимаю, что американцы освоили этот метод самоубийства не хуже, чем прыжки с небоскребов, но советским истребителям, надеюсь, движения нью-йоркской биржи глубоко безразличны? Нужно показать, что наши лучше летают? Доказывайте, но в учебных боях.

Он уставился на Колокольцева.

– Слушай, товарищ капитан второго ранга, приказ. Каждому отличившемуся в воздушном хулиганстве устроить три боя с Джереми О’Тулом. Кто ни разу не сфотографирует тыл инструктора – о должности ведущего в паре может забыть, про места командиров звеньев и не говорю. Кто преуспеет – молодцы, пусть со своими парами и звеньями гоняют пикировщиков и штурмовиков. Пора нам вспомнить, что такое воздушный бой. Вопросы есть?

– Есть. Топливо.

Вечный вопрос советской авиации. Достает, несмотря на нефтепромыслы Баку, на множество совместных с американцами перегоночных заводов. Но именно сейчас – нет его, родного. Есть американское, которое стоит долларов, которых у СССР и Греции всегда не хватает. Потому самолёты летают за счёт цистерн пришедшего из Мурманска танкера, авиационного бензина там уже на донышке.

Косыгин хмыкает.

– Вы забыли, что теперь греки? Есть соглашение, топливо нам поставят по ленд-лизу, прямо из хранилищ местной базы. Оно безвозмедно арендовано… до сожжения в наших моторах. Бесплатное оно, Саша. Дармовое. Вам небо дают, без ограничений, а вы – под столбами летаете.

Косыгин оглянулся на дверь. Там, через переборку, командирский кабинет. Такой же стол – сталь под сукном, поверх – бумаги. Аккуратные стопки высотой до подволока.

– Счастья своего не понимаете! У меня-то бумажки. Два летных часа в неделю – все что есть, и то в Москве ворчат, что много. Эх!

Аж рукой махнул.

– Может оно и дармовое, – заметил Колокольцев, – но не бесконечное.

– На облет столбов хватает? И на пролет между труб линейного крейсера?

Этот камень – в огород штурмовиков.

– Отработка новых боевых приемов, – сообщил комэск Чучин. – Я тут кое-кого из американцев разговорил, как раз по поводу топмачтового… Может получиться хорошо.

Говорил, как и всегда, неторопливо и весомо.

– А может получиться плохо! Особенно, если один из ваших «брюстеров» снесет-таки «Фрунзе» трубу. Адмирал у нас душка, сказал мне пару ласковых, и только, но вам я выдам побольше. Николай Николаевич, если лично вам так уж нужно отработать таран корабля самолетом, то у нас для этого есть специально закупленный металлолом. Кстати, вы в курсе об эффективности зенитного огня на дистанциях менее трехсот метров? Судя по выражению лица – знаете, только, как всегда, говорить не торопитесь. Нам, Николай, некогда ждать месяцок. Через месяц – нам с немецкими пикировщиками драться. И с итальянцами, куда без них…

Он помотал головой. Продолжил:

– Готовьтесь работать эрэсами и пулеметами. И – воздушный бой!

Хлопнул ладонью по столу.

– Георгий Кириллович, что надумали?

Валльян прищурился.

– Это на вопрос про полеты над домами любовниц? Вернусь из командировки, буду просить командование разрешить отлетать комплекс пилотажа на глазах законной супруги. В остальном обязуюсь поддерживать моральный облик, достойный командира Красного флота!

– Это к помполиту. А мне что скажете?

Пришлось комэску-три пожимать плечами.

– Действия старшего лейтенанта Илатовского полностью одобряю, приказ о фотосъемке отдал я… Готов нести ответственность. Освещение в момент фотографирования было совсем не ночным. Вы сами сказали, Михаил Николаевич: «четыре солнца».

– Сказал… – Косыгин снова стучит пальцами по столу. – И вашими действиями, а главное, их результатом, доволен. И – я чкаловых не зажимаю. Но не смейте потерять хоть одного человека! Хоть один самолет. Я ведь не только с эскадрильи сниму: отстраню от полетов, и будете сидеть под палубой, пока товарищи будут драться с «юнкерсами» и «мессерами». Понял?

– Да, Михаил Николаевич. Понял.

У Валльяна вид, будто пер себе в атаку, чужая палуба в прицеле, навстречу, как положено, густые трассы – и оказался ниже зенитного огня. И теперь выйти из пике куда страшней, чем падать вниз, а выходить надо…

19 марта 1940

Вашингтон, Массачусетс авеню, 2221

Иван Ренгартен словно в прошлое провалился, лет так на пятнадцать, в шкуру Акселя Берга, тогда не Героя и не адмирала. Нужно организовать греческую службу радиоразведки – а ничего нет! Почти как в Союзе в двадцатых, с маленьким отличием: есть опыт. Остается повторить.

Партия хороших коммерческих приемников, детали россыпью – и тех, что чаще горят, побольше. Были бы руки – из одноканального приемника можно сделать двухканальный. Не хватает устройств записи? Можно выучить людей. Сам Иван понимает японскую морзянку-катакану, которую гонят сквозь эфир со скоростью сто знаков в минуту. Грекам пока достаточно так же легко читать латинницу и цифровые шифрогруппы.

Новое большое здание посольства пришлось как нельзя кстати – в двух комнатах верхнего этажа поселился радиопост, прибавилось площадей у шифровальщиков. Обычная для разведки штука: оборудование, которое продала страна пребывания, в ней и используют.

В Америке, но не скажешь, что против нее. Греческий опыт развертывания сети постов радиоразведки на основе техники коммерческого класса подарен заокеанскому другу до того как получен. Ленд-лиз, безвозмездная аренда, стоит дорого.

Сейчас пост на верхнем этаже посольства не столько шпионит за союзником на у него же закупленной технике, сколько изучает эфир.

Потом, может быть, американцы еще скажут грекам спасибо, если посольскому посту удастся перехватить передачи фашистских разведок. Пока получается узнавать лишь голоса некоторых посольств, но один из радистов скользит карандашом по бумаге, записывает передачу.

Дежурный докладывает:

– Британское посольство, шифровка.

В голосе – легкое недовольство. Английские шифры грекам не по зубам. Хорошо, есть добровольческая эскадра! «Фрунзе» – корабль радиоразведки едва не в большей степени, чем линейный крейсер.

Первой была «Парижская коммуна» – когда линкор шел с Балтийского моря на Черное, точность определения координат станций в Европе возросла на порядок. Так что на линейном крейсере есть не только радиопеленгатор, но и штат дешифровальщиков.

– Код?

– Военно-морской.

Грек старается не показать осуждения, но его Китае стрелки с ядом не метали, лицо слишком живое. Ему обидно. Он честно передает добровольцам все шифровки, что закрыты военно-морским кодом. Обратно – тишина. Сколько греческим товарищам ни говори, что английский военно-морской код два, в отличие от, скажем, дипломатического, советской разведкой еще не вскрыт – подозрение остается.

Ренгартену остается уточнить:

– Код два?

– Никак нет, код раз.

Код раз – другое дело.

Этот вскрыт, как борт итальянского крейсера при Салониках. Главное – его читают немцы. Значит, сообщение рассчитано на то, что его перехватят. Для дезинформации слишком явно. Англичане хотят сказать что-то врагу, и не только врагу. Шифровку перехватят не только немцы.

Начинается игра. «Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь». Неясно, что рассчитывают выиграть англичане, но Ренгартен уже выиграл.

– Код раз? Его мы прочтем.

Через несколько часов с «Фрунзе» доставят расшифровку, и греки начнут доверять советским коллегам чуть больше.

Вечером он положил расшифровку на стол жене. В ответ – даже вопросительного взгляда нет. Читает. Рефлекторно дернула руку – спасти от мужа письменный прибор. Когда Иоаннис ждет, он любит что-нибудь покрутить в руках. Вещи, которым не посчастливилось занять его пальцы, исчезают навсегда.

– Чтобы надежно спрятать вещь, – говорит он, – надо самому не знать, куда ее подевал.

Голос виноватый и веселый разом, на лице – ничего.

Таким был и в тридцать пятом. До фашистского переворота, до того, как исчез на пять лет – и вернулся с намертво прилипшей маской на лице.

Борьба за спасение авторучек, чернильниц, пресс-папье – то немногое, что осталось от прошлых Клио и Иоанниса. Они и нынешние уживаются, но тем больше ценят тянущуюся из прошлого ниточку. Правда, правила игры поменялись. Тогда они знали, что любят друг друга. Сейчас – не уверены, осторожничают.

Потому первое покушение на канцелярский прибор всегда неудачно. Раньше – хватал без разговоров, машинально. Зато растрепа в алом шарфе и без шляпки не стеснялась. Тогда ее узкая ладонь лупила по вороватой руке, что плетка – сейчас боится прикоснуться. Выпады, отдергивания…

Немой разговор.

– Родная, эта ручка тебе не слишком нужна?

– Где-то в столе есть вторая… Но только одна!

– Так можно я изничтожу хотя бы карандаш?

– Можно, их у меня много.

Хвать!

Это между делом, главное для Клио – чтение шифровки.

Складывает бумагу вдвое, откидывается на спинку стула.

– «Пенелопа» и «Одиссей» – мы?

Иоаннис кивнул, молчит. Клио вздохнула. Исподлобья глянула на мужа, словно вестник виновен в неприятностях.

– При Салониках англичане нас спасли.

– Им было выгодно.

– С Эпиром и Додеканезами тоже помогли, начали наступление на Триполи. Три согласованных удара – лучше, чем два.

– Им было выгодно.

– Они помогли нам с детьми.

– Им было…

Сейчас муж Клио – эхо, напоминает очевидное.

Очень может быть, что удочерение Ирини и Теодоры оказалось невзорвавшейся бомбой. На запрос Иоанниса о девочках Афины и Москва ответили хоровыми поздравлениями. Прежняя фамилия и метрики новых детей четы Ренгартенов значения не имеют, важно, кем они вырастут.

Если им дадут вырасти.

Еще утром все казалось ясным, Клио улыбалась, хотя в глазах после тяжелого разговора – поблескивало. Девочек нельзя бросать одних – значит, ей ехать вместе с ними, северным путем, вдоль кромки льдов. Американский тяжелый крейсер идет в Мурманск, отрабатывать взаимодействие. По дороге – острова, пятна авиационного прикрытия: сперва – аэродромы Исландии, потом – аэродромы Шпицбергена. Дополнительная защита – флаг, красные полосы надежней греческих синих.

Корабль похож на уменьшенный «Фрунзе», ничем не напоминает пассажирский пароход, лишних страхов не будет. На нем даже корабельные самолеты есть, что Ирини должно очень понравиться. Клио, разумеется, едет с девочками. Оставь их в Америке или отправь одних – сколько ни объясняй, поймут одно: их бросили.

Утром это было лучшим решением.

Сейчас, после неправильной шифровки – не факт.

Может быть, англичане рассчитывают, что немцы так ненавидят Клио, что уничтожат крейсер? Еще один толчок США в войну?

Может быть, англичане рассчитывают, что греки перехватили передачу и воспользуются их путем, вокруг Африки? Безопасней, но долго, и крейсер не дадут: все заняты. Политический выигрыш от такой комбинации – мелкий, газетная буря: «Мы доставили гречанок домой».

Может быть, они проверяют, кто читает их старый код, и греки уже значатся в списке? Старый код так легко списать на ошибку исполнителя, простую халатность.

Халатность тоже может быть. Англичане не боги интриг, они просто умеют держать неподвижной верхнюю губу.

Но делать-то что?

Клио подняла взгляд на Иоанниса.

У нее запас хитростей закончился. У него…

– Советский Союз, – сказал он, – ведет большую торговлю с Соединенными Штатами. В том числе – на Дальнем Востоке. Из Владивостока до Севастополя поезд идет дольше, чем от Мурманска, зато его точно не торпедируют.

– Так.

Клио вскочила из-за стола, быстрым шагом дошла до двери, развернулась.

– До Сиэтла – поезд. Дальше… самолет?

В отличие от Европы, северное побережье Тихого Океана пестрит дружескими аэродромами. Беспосадочный перелет не нужен. Американский Ном, русский Петропавловск, многочисленные военные базы…

Для такого перелета не нужен специально подготовленный стратегический бомбардировщик. Обычный пассажирский «Дуглас» подойдет замечательно.

Хороший вариант.

20 марта 1941

Норфолк, порт, авианосец, недавно называвшийся «Беарн»

Греческий корабль не может называться «Беарн», тем более «бывший Беарн». Вопрос о названии по кабелю гонять никто не стал. Решили на том же военном совете: назвать корабль в честь героической и многострадальной столицы эллинов, Афин.

Солидно, узнаваемо, не занято, хорошо дополняет систему. Выдающиеся люди – эсминцы и подводные лодки, броненосцы – острова. Линейные крейсера – героические корабли, «Фрунзе» назван в честь самого себя, но еще советского. Почему авианосцам не разобрать города, начиная с главного?

О том, что имя столицы на демотике двусмысленно, вспомнили лишь после того, как здоровенные буквы «Αθήνα» украсили борт, а в бумагах поползли транскрипции. Названия кораблей не переводят, передают, как звучат. В англоязычных бумагах значится не «Athens», а «Athina». В русских – «Атина». Греки хотя бы уточняют:

– Город или богиня?

Иностранцы даже не спрашивают. Экипаж привык. Помполиты используют путаницу как повод, чтобы разбавить доклады о проблемах личного состава делом скорее веселым, чем беспокоящим. Да, помполитов на авианосце два. Один окормляет моряков, другой летчиков.

Корабельный – грек.

Авиационный – советский доброволец, достался апвиагруппе в наследство от штата полка.

Сейчас в салоне Косыгина – помполит по корабельной части. Архетипичный образец современного грека: чернявый, носатый, шустрый. Мундир на нем – что на ишаке седло: и великовато, и несуразно, но к месту. Что очень характерно для нынешней Греции – член партии с ноября сорокового, то есть вступил после переворота. До осени – один из руководителей профсоюза моряков загранплавания. Пять лет назад Метаксас профсоюз запретил, но тот преспокойно продолжал работать, только штаб-квартира переехала в Лондон.

Сейчас уже бывший эмигрант рассказывает, что с интересом узнал от коллеги, что означает слово «осина», которым советский товарищ, капитан третьего ранга Нелаев именует корабль. Устюжанин, окает, как дышит.

– В Греции тоже можно различить уроженцев разных мест – по выговору. Я был рад узнать, что игра слов не несет отрицательного смысла, но теперь, похоже, его акцент прорезался почти у всех добровольцев. Мой русский коллега уверяет, что это нормально, но…

– Это не нормально, – сказал Косыгин. – Это хорошо. Военные моряки часто дают кораблям дурацкие прозвища, а потом переживают из-за суеверий. Вот у англичан «Корейджес» и «Фьюриес» прозвали «Аутрейджесом» и «Спьюриесом», и что? Оба потоплены, причем если «Храбрый-Возмутительный» только раз, то «Гневный-Фальшивый» дважды: и тот корабль, что вступил в войну, и тот, что спустили ему на замену. Право, пусть лучше каламбурят про богиню-воительницу или дерево. Дерево не тонет.

И улыбнулся.

Помполит «от греков» всплеснул руками.

– Как я завидую своему советскому коллеге! У него – отборный личный состав, объединенный единой общей идеей, я же должен находить слова для метаксистов, буржуазных либералов и коммунистов одновременно. Приходится учитывать искренне верующих христиан и тех, кто такими старается выглядеть, скептиков-агностиков и воинствующих атеистов. Сейчас всех держит в строю ненависть к внешнему врагу, но каждая трещинка – лишняя. В экипаже многие считают осину проклятым деревом. Повесился Иуда, выдала Богородицу при бегстве в Египет… А ведь им, наверняка, новое прозвище корабля переведут. Да еще с антирелигиозными проповедями!

Косыгин встал. За дверью командирского обиталища, как и положено, скучает вестовой. На парня приятно смотреть: форменка советского образца, бескозырка не с дурацким помпоном – с ленточкой. На ней – золотые буквы.

«Αθήνα»

Еще вчера было: «Добровольческий отряд».

Успели!

Вестовой, разумеется, грек – как все, кто не имеет отношения к самолетам. Косыгин немного владеет эллинской речью. Не Гомер, но на короткий приказ его знаний хватает.

– Вышеславцева ко мне. Быстро.

Вспомнился помполит с «Фрунзе», мало того, что отменный знаток человеков, так еще грек. Этот бы доводил генеральную линию до коллеги на родном, а не на английском. Пожалуй, Иван Патрилос подмял бы любого из нынешних политических наставников личного состава, и работу за них двоих сделал бы проще – так у мощного мотора лобовое сопротивление меньше, чем у двух послабей. Но если такого зверя нет в наличии? Значит, два помполита должны работать вместе, задача у них одна, хотя методы почти противоположные. Наш работает с неплохо спаянным коллективом, у которого за плечами есть победоносная война. Он огранивает алмаз или точит клинок. Грек – пытается залить кучу камней цементом, чтобы хоть не развалилась.

Ничего. У двухмоторного «груммана» пропеллеры вращаются в разные стороны, но так выходит даже лучше.

– Сейчас придет Вышеславцев, – сказал Косыгин. – И вы с ним договоритесь. Не как «с советским коллегой», а как с боевым товарищем, командиром с вашего корабля, только из другой боевой части. Вам, хотите вы или нет, придется учитывать фактор советских добровольцев. «Проповедовать» они перестанут, такую задачу я перед Вышеславцевым поставлю. Но… вот вы в курсе, например, что есть левый и правый уклон? Или – как поддерживать веру в курс на социализм при визите в процветающее буржуазное общество, которое выставляет напоказ не язвы, а прелести? Вот скажите, если основной разговор в кубрике крутится вокруг сравнения качества кормежки на американском авианосце и на нашем, обсуждение, чья форма удобней и разное такое – это хорошо или плохо?

– Я сказал бы, что это обычно, но… Для советского корабля это не так?

– Для советского корабля это почти катастрофа. Для помполита, если он не только что назначен – признак полностью проваленной работы.