Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16
Сделано хорошо!

30 марта 1940

«Остров» авианосца «Атина»

06.56.

Над авианосцем облаков не видно: столько самолетов кружит вокруг. По крайней мере, так кажется капитан-лейтенанту Аманатидису. Он – всего лишь вахтенный офицер «Атины», и он рад, что от него сейчас требуется лишь четко выдерживать курс и скорость: точно против ветра. В деле «Атина» управляется хорошо, не то, что при переходе на экономических машинах. Да, у бывшего французского авианосца два набора машин: поршневые, которые едят меньше топлива и работают во время простого перехода, и турбины полного хода, их пускают, когда надо поднимать или принимать самолеты. Или – точно маневрировать!

Французы, когда строили корабль, рассчитывали сэкономить на топливе.

Зря.

На экономическом ходу «Атина» почти не управляется, особенно если не повезет оказаться кормой к набегающей зыби – корабль рыскает, не хочет держать курс, рулей слушается с запозданием… Так идти – мучение, потому так никто и не ходит. Ирония: машины экономического хода пускают только тогда, когда нужно помочь турбинам, дать самый полный. Остальное время работают прожорливые турбины – под которыми, однако, корабль ведет себя почти образцово: «ходит за штурвалом», мгновенно входит в поворот, и так же быстро из него выходит. Причину капитан-лейтенант нашел на чертежах корабля. Внутренние винты, к которым подведены турбины полного хода, гонят воду прямо на рули. Внешние, от паровых машин, слишком далеко от рулей. Вот и весь секрет. К норову «Атины» Аманатидис уже и сам привык, и рулевых натаскал.

У командира авианосца хлопот куда больше. Микаилос Косигинос должен управлять разом кораблем и авиагруппой. То, что на авианосце есть старший помощник, а у аваигруппы – свой командир, ничего не меняет. Заставить тяжелый корабль в двадцать пять тысяч тонн работать как один организм с невесомыми птицами-самолетами…

– Мы поднимать всех – сразу разворачиваться, – предупреждает командир. – Далеко конвой отпускать есть плохо.

Косигинос уже весьма прилично говорит на демотике: бывает неправильно, даже смешно, но понять можно всегда. Похоже, иногда он специально коверкает фразу – чтобы вышла строго однозначной.

Сейчас он скинул пальто, но даже в кителе – вымок, точно за борт прыгал. Глаза совершенно шальные, на леера натыкается, случайно снес за борт слишком слабо привинченную к ограждению зрительную трубу… Не будь он все утро на мостике, на виду у вахтенного, грек бы решил, что советский командир махнул стакан «балтийского котейля», то есть коньяку вместе с кокаином. У русских, говорят, было распространено в Великую войну и в их гражданскую. Была такая история и в довоенном греческом флоте… Кое-кого, у кого рыло слишком измазалось в белом пушку, при Метаксасе расстреляли, но ходят слухи, что – не всех.

Вот только зрачки у командира нормальные, и говорит он своим обычным голосом.

Похоже, так на него действует необходимость принять двадцать два самолета и выпустить семнадцать. Одновременно!

Такую операцию никто не тренировал. Знали, что теоретически она возможна. Знали, что это – выигрыш получаса взлетно-посадочных операций. Знали – это один из немногих козырей «Атины».

Не успели. Подвела свойственная «старой школе» обстоятельность. Начинали с более простых вводных, до самых сложных не добрались, и по этому поводу не беспокоились. Казалось, доучимся, до Средиземного моря времени хватит…

Не хватило.

Нет даже жалкого получаса на то, чтобы поднять и принять самолеты раздельно: сразу за горизонтом воюют линкоры, и наш постепенно, огрызаясь, но уступает врагу.

Двухмоторные «кошки» падают на палубу, хрипят барабаны аэрофинишеров, орут на взлетном режиме двигатели: вот один из самолетов не захватил гаком трос – выясняется, что, кроме командира, некому рявкнуть в переговорную трубу, что ведет в ангар:

– Экспресс!!! У нас экспресс!

Авианосный юмор, уже бородатый: «эту станцию поезд пропускает».

Значит, будет разворачиваться, может быть – прямо над водой. Значит, нельзя, чтобы с катапульт внизу выстрелили очередной парой бочонковидных истребителей. Того и гляди, столкнутся.

Неудачливая «кошка», зло рыча, проходит напротив «острова».

– Продолжать запуск, – бросает в трубу Косигинос, и ниже, от бортов, выпрыгивают еще два «брюстера».

Посадка и взлет одновременно, столкновений нет, причина – командир. Косигинос успевает орать в три трубки разом, слушает – и слышит! – всех, крутит головой и замечает все, что связано с самолетами. Грустно это отмечать, но навыки летчика-истребителя ему сейчас помогают больше, чем опыт морского офицера.

Конечно, имеет значение и малозаметная мошка под самым облачным подволоком: командир авиагруппы все-таки отошел от привычки стартовать последним и теперь присматривает за операцией сверху.

Окрик – и две машины расходятся, чуть не коснувшись крыльями. Незадачливая «кошка» снова ждет очереди на посадку. Для тех, кто уже начал снижение, нет голосов в наушниках – только сигналы начальника управления посадкой. Пробег, захват троса, касание – все, на дырявые сковороды в руках летчика-отставника пилоту смотреть не нужно, они уже не для него, по палубе самолет ведут регулировщики…

Это важно, это нужно, но это штатно. В ангаре вообще могут не торопиться. Чудо делают двое: один в поднебесье, другой тут, только руку протяни. Чудо, которое выиграет полчаса и не стоит ни одной жизни… пока.

И когда локоть внезапно неуклюжего Косигиноса въезжает ему в бок, капитан-лейтенант Аманатидис лишь морщится и продолжает делать обычную моряцкую работу.

Не чудо, но без нее и чудес не будет.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.

06.57.

Формально БИЦ в пост радиоразведки информацию не дает. Другое дело, что люди Ренгартена не подключившись к корабельным коммуникациям все равно что не дышат.

Лейтенант-связист бесстрастно сообщает:

– Вы убиты, товарищи.

Так бы и было, если бы не приказ командира покинуть посты: только что немецкий снаряд снес главный КДП, взорвался внутри. Подволок отчасти прикрыл мостик, так что командующий жив, цел и уходить никуда не собирается. Зато экраны носового радиоуловителя показывают только помехи, а ниже, в посту борьбы за живучесть, уже отдают приказы о контрзатоплении отсеков, чтобы спрямить крен.

Две минуты артиллеристы пробирались по внутренностям корабля, сперва – к центральному артиллерийскому посту, что в основании надстройки, потом, под развороченной надстройкой, к посту радиоразведки. Всего две минуты! За это время немецкие линкоры успели дать пять залпов главным калибром, а средним советский корабль попросту засыпали. Тут и выяснилось, насколько схема бронирования «все или ничего» не любит расстрела накоротке!

Теперь «Фрунзе» тоже горит, и, пожалуй, поопасней немца, набрал воду, потяжелел, и бурун под носом у него уже не такой высокий…

Связист-каплей вскидывает руку.

– Ни слова по-русски. Только записки.

Радиоигра начинается.

Перед артиллеристами ложится листок с данными. Таблицы стрельбы для немецких орудий у них есть, спасибо все той же разведке. Нужно выдать хорошую поправку, чтобы вражеские снаряды ложились почти накрытием. Так, чтобы эллипс рассеивания их залпов лишь самым краешком не касался советского корабля.

Артиллерист выписывает цифры.

Разведчик с голосом, похожим на голос немецкого радиста, чуть склоняется к микрофону…

– Отставить! – орет каплей, запрещающим жестом скрещивает руки. – Отставить!

Щелчок – и корабельная трансляция объясняет, почему.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.58.

Иван Ренгартен чуть сгорбился у своей стереотрубы.

Игра больше не нужна.

Это хорошо. Будь здесь дотошная Дора, пришлось бы для нее специально уточнить: точно хорошо, хорошо очень и, пожалуй, очень-очень. С высокой степенью вероятности. Насколько высокой? Иоаннис пока не видит вариантов, при которых это плохо или хотя бы никак.

К чему обманывать врага, которого уже нет?

На «Шарнхорсте» перед концевой башней вспухает огненный шар, издали – небольшой и даже красивый. Белое пламя, как солнце над Гоби, золотое, как искры сварки, малиновое, как остывающая сталь… Пламя кружится, растет, закрывает собой весь корабль.

Только потом – тихий, придушенный толстыми стенами рубки, гром.

Надо было выстоять десяток-другой минут?

Так вышло, что враг не продержался и того.

Огонь вокруг погибшего корабля темнеет, превращается в дымное облако. Из него летят ошметки – куски обшивки, спасательные плотики, гильзы от снарядов, матросские койки.

На «Фрунзе» – тишина. Даже вентиляторы при воздушных фильтрах стараются тянуть воздух тише. И со вторым немцем – словно перемирие.

Щелчок трансляции.

– Всем, – говорит адмирал. – Сделано хорошо!

И вот тогда по всем палубам, по всем боевым постам понеслось «Ура!». Не только радость победы, еще и признание. Троекратным «Ура!» и свои корабли на дно провожают.

Ветер разносит дым – на поверхности ничего, только горит мазут. Командир «Фрунзе» приказывает перенести огонь на немецкий флагман. Ренгартен вспомнает особенности бронирования немца. Линкор же, новый… И – погиб так! Явно – детонация погребов, но отчего? Возле концевой башни не было пожара – значит, старый добрый русский двенадцатидюймовый снаряд образца одиннадцатого года справился с броней, самой толстой броней на немецком корабле.

Не обязательно было сквозное пробитие.

Может быть, насквозь прошел лишь небольшой кусок горячего металла, но его хватило. Может быть, и дыры в броне не было, только раскаленные осколки, которые снаряд выбил с другой стороны толстенного барбета.

Скорее всего, так и вышло… а как точно – кто и когда узнает, если под килем не семь футов из поговорки, а добрых четыре километра?

Случилось «золотое попадание», из тех, которые почти невероятны, но временами решают исход сражения. Оставшийся немец с «Фрунзе» на равных, но небо отсчитывает минуты до появления самолетов с «Атины». Немец остался один, без прикрытия, и зенитные зубы у него целы не все.

И он – знает об авианосце. Значит…

– Ловите его дальнюю связь, – приказывает Ренгартен. – Записывайте.

Сейчас линейный корабль «Гнейзенау» начнет прощаться с фатерляндом.

Что ему остается, кроме надежды на такой же «золотой снаряд», но уже в свою пользу?

Тем более, БИЦ сообщает, что возвышенная носовая устранила повреждения и готова открыть огонь, а у немца вместо передней башни – авангардистская скульптура.

Как говорит Валльян, «карельский монумент». Пикировщики в финскую войну такое делали из фортов линии Маннергейма.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.

07.01.

Последнее сообщение немцы шифровать не стали. Вышли на обычной волне, знакомой русским с испанской войны, дали позывные.

Такое сообщение не перехватить – себя не уважать! Теперь его пишут – и от руки и на стальную проволоку. Заодно переводят – здесь многие знают немецкий лучше русского. И видят, как из тире и точек, из четких букв в рабочих журналах и закорючек стенографической скорописи вытекает ненависть.

А еще – обида.

А еще – удивленное неверие в то, что веселая прогулка по Атлантике окончилась, а впереди – смерть или плен.

Но ненависти больше.

Да это же подло: чтобы какие-то русские и греки топили германские корабли!

Лучшие из германских кораблей.

Ладно бы англичане, их заслуги признали одной строчкой, коротко, сквозь зубы, но почти честно: «британский крейсер сражался до конца, эсминцы совершили отчаянные атаки.»

Зато самолеты с греческими опознавательными знаками и линейный крейсер под бело-синим флагом атаковали их «подло, без вступления в переговоры, без выставления каких-либо претензий, без объявления войны».

Вот когда фашисты вспомнили, что войны между Германией и Грецией еще нет! А когда «неопознанная» подводная лодка выпускала торпеды в украшенный греческими флагами борт пассажирского лайнера, война что, была?

Когда идущее через Атлантику в балласте греческое судно останавливают уже совершенно точно опознанные германские линкоры – они в своем праве. Зато когда после досмотра не желают доброго пути, а топят, экипаж захватывают – как это называется?

Это и есть фашизм: когда люди считают, что им можно все… но удивляются, когда получают в ответ то же самое. И тогда – истошные телеграммы в фатерлянд. Лозунги: «Да здравствует германский народ! Да здравствует фюрер германской нации!»

Переводчик с бесстрастным, точно у товарища Ренгартена, лицом, аккуратно записывает все. Отличный материал для пропаганды, но ничего важного прямо сейчас. Разве то, что подобная истерика по радио означает: немцы почти сломались. Можно понять, впереди смерть или плен…

Зато вот – интересное прямо сейчас.

«Гнейзенау» будет сражаться до конца и, по исчерпании возможности к сопротивлению, будет затоплен подрывными зарядами".

Смесь канцелярщины и пафоса – безусловно, но именно о ней Ивану Ивановичу и следует доложить немедленно. Противник дал четко определенное обещание своему командованию – и было бы совсем неплохо, если бы у него не получилось его исполнить.

Сообщение закончилось и началось сначала – передача идет по кругу.

Грек-переводчик еще раз пробегает глазами по тексту. Да, верно: все остальное или описание того, что уже было – сейчас неважно, насколько врут! – или лозунги. Обещание одно: затопить корабль подрывными патронами, оставить ведомству Геббельса хотя бы сомнительную зацепку: мол, корабль был затоплен не врагом, а собственным экипажем.

Почему немцам не попробовать штуку, которая получилась у русских? На «Фрунзе» чуть не каждый вечер поют: «Сами взорвали "Корейца», нами потоплен «Варяг»!

Действительно нужно доложить, и срочно.

Переводчик берется за трубку. О том, что его корабль все еще сражается один на один с более современным противником, у него и мысли не проскакивает.

30 марта 1940

Транспорт «Посейдония», мостик.

07.02.

Когда вдали громыхнуло, кто смотрел на дымовую завесу, кто на радиорубку, кто уставился на корабль коммодора.

– Есть один, – спокойно сказал капитан и ухватил тунцовую полоску с блюда. Одну из двух, что обозначали немецкие линкоры.

– А если… – штурман осекся по насмешливым взглядом.

– Никаких если. Двух линкоров для «Михаила Фрунзе» мало, – сказал Костас и принялся вытирать руки. От масла и рыбы, конечно. Чего им потеть? Все равно, если он ошибся – «Посейдония» обречена. Вместе с остальным конвоем.

Все сомнения – ненадолго, для ответов есть радиорубка. И если радист сам выскакивает на палубу, радостно орет и размахивает руками – значит, все в порядке.

Капитан не ошибся в старых знакомых.

Снова победа.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

07.02.

Командир «Фрунзе» выслушал приказ, поиграл желваками. За короткие минуты боя он отвык оглядываться на динамики трансляции. Все-таки хорошо, когда адмирал не выдергивает у тебя из-под задницы твой корабль!

Сейчас он отдал приказ неприятный – но, черт его возьми, оперативный. И, как ни неприятно это признавать, правильный.

– Курс на рандеву с конвоем. На позицию дальнего прикрытия.

Адмирал выучил урок. Как бы ни хотелось добить врага, главное – грузы для Греции. Для Греческого фронта, который скоро окажется в одном ряду с Северным, Северо-Западным, Западным, Юго-Западным, Южным…

Палубу дернуло.

Залп!

То, что «Фрунзе» отходит поближе к конвою, еще не означает, что он прекратит огонь. Никто не надеется на второе «золотое попадание», но выбить «Гнейзенау» зенитки и сбавить ход – можно и нужно.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

07.03.

Когда БИЦ доложил об изменении курса противником, адмирал только коротко откликнулся:

– Вижу!

Даже без оптики заметно, как темная черточка вдали стоновится короче. Поворачивает на «Фрунзе» и конвой. Ему все равно не уйти, прилипшая к небу мошка самолета-корректировщика тому гарантией, так хоть расстреляет снаряды по достойной цели. Дистанция, между прочим, пистолетная, так что с «золотой пулей» может повезти и немцам.

Адмирал оглянулся назад, на неровную стену дыма. Химические шашки на эсминцах заканчиваются, одними трубами хорошую завесу не выложить.

Где же самолеты?

30 марта 1940

Авианосец «Атина», полетная палуба.

07.11.

На палубе – шланги, их десять – по числу целых «кошек».

«Кошек» на палубе одиннадцать, но одну не заправляют: пикировщик лежит на палубе, шасси подломлено, за ним тянется след из щепы и сажи. Подранок дотянул до авианосца, но больше не взлетит. Машину облепили люди, заводят тросы. Стрела подъемника сдергивает самолет с палубы. Мгновение «кот» висит рядом с бортом, потом его отцепляют, и самолет тяжело рушится в воду. Было бы время – раскрыли бы броневую палубу и спустили раненую драгоценную машину вниз. Ещё позже – передали бы на корабль-мастерскую, пусть чинят.

Времени нет.

У оставшегося «безлошадным» пилота сухие, но пустые глаза.

В то, что погиб его товарищ, он все еще не поверил. Умом понимает, сам все видел – а вот… Зато его самолет при нем похоронили, и вот человек больше горюет по машине, а не по другому человеку. Или – по неспособности идти в бой вместе с эскадрильей?

Зато на мостике командир корабля на мгновение замер, оборвал фразу на полуслове.

Самолет. Кран. Надо было освободить палубу. И «кошку» можно было бы спасти, убрать вниз, а там и починить.

Нужны самолетоподъемники, которые бы не перекрывали взлетную палубу. Можно сделать сбоку – «остров» же есть?

Зато придуманные французами «разводные мосты» категорически неудобны…

Это потом, и на других кораблях.

Сегодня нужно воевать на том, что есть.

В ангаре остался последний запасной «брюстер-баффало», но толку предлагать пилоту машину, которую тот не освоил?

Тем более, что у эскадрилий, что летают на Эф-Два-А, тоже могут случиться потери.

А летчик… пусть ждет товарищей.

Как все тут, внизу.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

07.21.

Когда сидишь в кресле, залп воспринимается совсем не так, как подошвами. Мягче. Немец там, вдали, отвечает часто, слишком часто. Это не психология, это технический факт: главный калибр «Гнейзенау» способен давать три залпа в минуту, «Михаила Фрунзе» – два. Неприятно. Знаешь, что на твоем корабле уцелело больше орудий, что советские снаряды на четверть тяжелей, а все равно кажется, что враг бьет сильней. Когда попадает фашист – ты чувствуешь это по сотрясению корпуса, всем существом ждешь доклада от БИЦ, надеешься, что его не будет. Информационный центр сообщает не о всех повреждениях, только о существенных. Удар, сотрясение корпуса… Шестидюймовый фугас разорвался в полыхающей надстроке, в аварийных партиях есть убитые – несущественно, пока в сводке о повреждениях звучит спокойное: «возгорания контролируются».

Вокруг врага – пляска пены. При попадании иногда видно маленький огонек разрыва. Чаще – не видно.

Теоретически, немцам должно приходиться хуже. Практически – там решили, что корабль обречен, настроения это не поднимает. Их радиорубка гонит прощальную радиопередачу по кругу, морзянкой и голосом.

– В башнях номер один и номер три закончились снаряды образца одиннадцатого года, – сообщает старший артиллерист. – Переходим на облегченные.

Только что советские снаряды были на четверть тяжелее немецких? Теперь все наоборот.

Сотрясение. Достали главным калибром. Гаснет электричество, на долгую секунду – полная темнота, потом от смотровой щели отходит бронезаслонка, и серый, профильтрованный через бронестекло солнечный свет разгоняет темноту.

– Разрушен носовой генератор, – сообщает БИЦ. – Линии от кормового перебиты.

Заслонка закрывается, но на подволоке уже разгораются тусклые синие лампы аварийного освещения.

Снова сотрясение: линейный крейсер дал залп.

Партия в городки продолжается – пока не закончатся снаряды или не прилетят самолеты.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

07.30.

В синем свете аварийных ламп все кажется резче, чем есть на самом деле: и очертания приборов, и черты человеческих лиц, и обстановка. Впрочем, она достаточно плоха. Снизу только что доложили: крейсер настолько отяжелел, что под воду уходит главный броневой пояс. Главный, он же единственный. Верхнего нет совсем, сняли еще в тридцать седьмом, на первой модернизации. Перешли к американской схеме «все или ничего». Ну вот, «все» уходит под воду, наверху остается обычная конструкционная сталь, уже дырявая. Те самые несущественные повреждения, о которых БИЦ не докладывал, а центр борьбы за живучесть просто направлял аварийные партии – затыкать те, что пониже, деревянными пробками и щитами. Через эти вода будет сочиться, но если туда прилетят еще снаряды – в новые дыры будет хлестать.

Можно сказать, что до этого «Фрунзе» колотили, топить же начнут сейчас.

С другой стороны, и это – забота первого помощника. Косыгин, в отличие от нынешнего, сразу предложил бы метод решения. Сейчас проблему вынужден решать командир.

На слова свет не действует, но и они кажутся особенно резкими.

– Запас плавучести? Резерв мощности помп? Так…

Мнет рукой подбородок.

Решился.

– Приказываю: произвести затопления отсеков левого борта, которые обеспечат крен, достаточный для того, чтобы пояс вышел из воды.

Снимает другую трубку. Сейчас порадует артиллеристов: им придется вносить еще одну поправку. И все-таки так – лучше, чем картонным бортом к врагу.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

07.33.

Залп: сотрясение под ногами, гром, из орудий вырываются витые жгуты пламени и дыма.

Залп: огненные точки вдали, далекий рокот, шелест над головой, пенные круги на воде.

Мы – им два, они – нам три.

Мы девятью, они шестью. Мы кренимся и почти тонем, у них неугасимым пламенем полыхает пожар.

Залп. Туда.

Залп. Обратно. И, на закуску, еще один.

Залп. Вокруг них легло хорошо, но и только.

Залп. Их снаряд прошивает башневидную надстройку двумя этажами выше мостика, выходит снаружи – такой медленный, что ему, адмиралу, половина штаба будет клясться, что видела немецкий «чемодан» собственными глазами! Взрыватель сработал с нужным замедлением, и над морем в полукабельтове от «Фрунзе» вспухло грязно-серое облако…

Залп. Кучно… И, кажется, не все снаряды встали пенными надгробиями самими себе, кажется, какой-то впился в сталь. Что натворил – отсюда не видно.

Залп?

Когда в положенное время немец не выплеснул огонь, не у одного командующего сердце пропустило удар.

Неужели снаряд, который не дал всплеска, сумел поразить разом две башни на разных оконечностях корабля?

Залп – ноги пружинят. Медленные секунды – и всплески вдали. Все в воду, но главное – ответа нет!

Только шестидюймовки.

Так что – ура?

Звонок из рубки. Механический голос Ренгартена. У немцев, видимо, повреждены провода внутренней связи, коротковолновый передатчик призывает башни среднего калибра стрелять точно. Мол, теперь честь корабля зависит от них.

Так что натворил снаряд?

Адмирал смотрит на часы.

Скорее всего, именно провода и перебил, и только.

Башни замолчали не из-за повреждений. Высокая скорострельность немецких орудий имеет и недостаток.

Быстрей пустеют погреба.

У «Фрунзе» тоже заканчивается боезапас, но стрелять практическими, как при Салониках, пока не приходится. Их место в погребах линейного крейсера заняли боевые снаряды. Что до учебных, то они, конечно, есть – только не за броней. В конце концов, если вражеский снаряд попадет в цельную стальную болванку, она не взорвется, потому хранить её можно где угодно, а в погреб затаскивать лишь для учебы.

Мелочь?

Нет, десять выстрелов на ствол.

Не лишних – дополнительных.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

07.45.

Два корабля продолжают сходиться.

Молча.

Советский линейный крейсер расстрелял все заряды – и половину ресурса стволов.

Немецкий линкор – и то и другое в ноль.

Как там говорил адмирал – городки? Партия закончилась, обе стороны потратили каждую биту, а главные фигуры всё не выбиты.

Линкоры идут почти параллельными курсами. «Фрунзе» неторопливо отходит, «Гнейзенау» так же медленно надвигается на конвой. У немца наверняка есть немного шестидюймовых снарядов – отбивать минные атаки, расстреливать транспорты конвоя. На «Фрунзе» берегут последние боеприпасы к стотридцатимиллиметровкам.

Эсминцы и «Червона Украина» пока не суются в схватку гигантов. Рано. У них будет шанс, хороший шанс, когда немец подойдет к конвою поближе. Или – когда по цели отработают самолеты и выбьют «Гнейзенау» последние зубы.

Советский линейный крейсер избавился от пожара, зато кренится, вращающееся кресло норовит завернуться набок, и Ренгартену приходится держаться рукой за броню. Штурмана отмечают сокращение дистанции – немец, наконец, освободил рули, и скорость у него теперь больше. Так что, если и мелькали в лихих головах адмирала и командира мысли насчет тарана, теперь они точно перешли в категорию несбыточного.

Ну и верно, двадцатый век на дворе.

Сейчас бой нужно заканчивать. По старинке – эсминцами или, по новой моде, авиацией. Так, когда-то, веке в пятнадцатом, применяли самые первые полевые пушки – давали один залп перед боем, когда противник подходит – и, если успевали перезарядить, второй – по отступающим.

На большее не хватало скорострельности.

Сейчас такая ситуация сложилась на море: в промежуток между ударными волнами самолетов уложился полноценный линейный бой.