Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11
Старая игра

В темноте тают тени кораблей. Прищурься – и покажется, что сквозь ночь еще видно светлое пятнышко – восьмиконечная звезда, белая на шаровом, знак победы. «Неопознанная» подводная лодка три дня назад пыталась атаковать силы охранения из надводного положения, по обычной для весны этого года тактике волчьих стай. Ночь, черная рубка субмарины невидима во тьме безлунной ночи – зато зеленое пятно на экране радиоуловителя операторы рассмотрели отлично, хотя и не на предельных пятидесяти милях, а в предпоследний момент. Последний потратили операторы, чтобы проорать оценку водоизмещения – как у немецкого у-бота седьмой серии. Оценку скорости – соответствует максимальной надводной для него же. Дистанция как раз для торпедного удара. Курс – атакующий!

В такой ситуации адмирал не стал проверять, как и что, так и торпеду в борт можно получить. Линейный крейсер и авианосец огонь не открыли, не стоило показывать самые лакомые цели. Зато крейсер постарался сорвать атаку, загнать противника под воду. Вместо этого – вспышка пламени, подкрашенные багровым силуэты кораблей. Доклады: цель исчезла с экранов радиоуловителя. Акустики с линейного крейсера и эсминцев цель не слышат.

На всякий случай точку, где последний раз видели отметку противника, хорошо обработали глубинными бомбами. Тишина…

С конвоя та же «волчья стая» собрала дань – два транспорта, один – британский танкер, другой – греческий зерновоз. Грек разломился пополам, корма затонула сразу, носовая часть продержалась на плаву достаточно, чтобы выжившие члены экипажа сумели спастись. Танкер загорелся. Как ни жаль судно, которое можно было бы спасти, как ни жаль драгоценный груз, – костер осветил конвой, в отблесках пожара немецкие подводники ясно различают цели – значит, добить, и быстрей! Танкеры живучи, и эсминец не пожалел на подранка трех торпед.

Зарево отлично разглядели и на «Атине». Пять миль – не такая большая дистанция.

Утром море становится пустым и наружно безопасным: немецкие лодки, едва заслышав шум воздушного патруля, проваливаются в воду и даже перископов не показывают.

Эсминцы претендуют на уничтожение одной подводной лодки – акустики слышали и записали звук разрушения прочного корпуса, и повреждение двух – акустики отмечали близкие разрывы, но контакт был потерян. Достижения записали на англичан: итальянцы «волчьими стаями» не охотятся в принципе, и то, что греки старательно бомбили субмарины формально невоюющего с ними государства, было решено не выпячивать. Что до лодки, которую удачно обстреляла и, предположительно, потопила «Червона Украина», то ее решили считать одиночной итальянской. Победу крейсеру зачли, уж больно знатно полыхнуло. Уже через час корабль красовался восьмиконечной греческой звездой на надстройке, внутри звезды, в красном круге расположилась белая же цифра: «1», а чуть ниже аккуратно, по трафарету, выведено: «Атлантика, 1940».

Это не число потопленных, на море победа – не личное достижение, а плод общей работы многих кораблей. Это число результативных боев. У того же «Фрунзе» в звезде на надстройке красуется «2». За потопление франкистского крейсера «Балеарес» во время испанской гражданской войны и за бой при Салониках, во время которого сам линейный крейсер не потопил ни одного вражеского корабля, зато обеспечил уничтожение пяти, в том числе двух линкоров – греческими эсминцами и английской эскадрой.

Потери, награды – пока кораблям, не людям, – а конвой идет вперед. Кэптен Уолкер, который командует охранением, уверяет, что больше двадцати кораблей эскорта – это не хорошо, не распрекрасно даже. Это мечта! Обычное сопровождение для полусотни транспортов – эскортная группа из эсминца и четырех суденышек поменьше: корветов, шлюпов или вооруженных траулеров. Один из кораблей перед выходом непременно сломается, второй сунут подменой в другую группу… А три эскортника как ни расставляй, со всех тридцати двух румбов конвой не прикроешь. Так бывает обычно.

Сейчас у кэптена есть все, что даже в сладких снах не снилось! Например, четыре тральщика-буксира. Поломки – дело почти неизбежное, но теперь не нужно бросать потерявшее ход судно на растерзание врагу: могут чиниться и на ходу, обязательные для конвоя шесть узлов маленькие, но мощные кораблики обеспечивают.

За самолеты, которые весь светлый день висят над конвоем – не тремя эскадрильями, но хотя бы парой – даже отсемафорил удовольствие ратьером.

Косыгин понемногу приспосабливается к ритму жизни эскортного авианосца: ночью спи урывками, от тревоги до тревоги, днем нужно учить авиагруппу – и учиться самому управлять ею с борта корабля. Михаил шутит: он вроде киплинговского «солдоматроса», моряк, а также пилот. Для того и нужен, чтобы командовать одновременно кораблем и его главным оружием, тремя эскадрильями самолетов, с островной надстройки. Командир авиагруппы в советском варианте – человек летающий, рассчитывать, что он во всякое время останется на борту, нельзя. Остается умение мгновенно засыпать хотя бы на несколько минут, днем – самые злые папиросы, какие удалось сыскать. Термос с кофе идет в ход ночью, когда здесь, на мостике, курить нельзя.

Огонек демаскирует.

Разговаривать – можно. Опять же, практика в языке. На «Атине» почти все, кто не летает, греки. Да и получше понять, как мыслит твой старший помощник, никак не лишнее дело. И нелегкое.

Скажи кто Михаилу Косыгину полгода назад, что вскоре он будет командовать греческим авианосцем, при этом вахтенный штурман окажется настоящим, кондовым фашистом – счел бы несмешной шуткой. Совершенно невероятное сочетание!

Тогда, полгода назад, Косыгин твердо знал, что Греция – буржуазное государство, и советскому человеку на греческой службе делать нечего.

Флот Греции авианосцами не располагал. Коммунист с фашистом на одном мостике – уже анекдот, причем политический. Разве что в рукопашную им схватиться…

И вот, любуйтесь: ночь, мостик первого и пока единственного авианосца советской Греции, позади дышит теплом единственная труба, спереди лупит по лицу мерзейший втречный ветер – а рядом стоит искренний почитатель диктатора Метаксаса, немного каратель и самую чуточку палач. И на физиономии у него прописано не желание вцепиться в горло командиру-краснофлотцу, а тоска по недоступной до утра сигарете.

Симпатичный, компанейский человек, душа кают-компании. Матросы говорят, от него даже наряды вне очереди получать не обидно – только стыдно и всем, кроме проштрафившегося, смешно. Личное дело – залюбуешься.

Круглый сирота, родителей не помнит, фамилия понтийская: Аманатидис. Сколько себя помнит, столько и по морям ходит, в военном флоте с пятнадцати, юнгой, матросом, старшиной. В тридцать пятом, когда большая часть греческого флота восстала против фашистской диктатуры Метаксаса – арестовал офицеров, отбил три абордажа со стороны других кораблей.

Потом – расстреливал, сперва – попавших под горячую руку пленных, потом – мятежный эсминец. Активный член метаксистской молодежной организации, направлен в морское училище, вышел штурманом. После чистки на флоте карьера шла быстро. Служил на старом миноносце, потом на новейшем, на «Базилиссе Ольге», под командованием тайного коммуниста, Теологоса Стратоса, отчего переворот решительно поддержал.

Как говорит он сам: «Неважно, какие партии. Важно, какие люди.»

Пожалуй, его можно назвать бывшим фашистом.

Так же, как наркома флота Галлера – бывшим царским палачом. В девятьсот пятом, в первую русскую революцию, Лев Михайлович во главе морской роты давил волнения в прибалтийской глубинке. В популярных книжках поминают трогательное: как царский офицер отпустил матроса-коммуниста вместо того, чтобы расстрелять. Что поделать, Лев Михайлович и Гегеля, и Маркса с Энгельсом к тому времени прочел в оригинале, и убивать хорошего, по его мнению, парня за то, что он сторонник некоей экономической теории, лейтенант Галлер счёл излишним. Эстонским крестьянам, палившим усадьбы немцев-помещиков, так не повезло. Хотя и там морские роты больше пороли, чем вешали.

Через двенадцать лет будущий нарком сделал другой выбор. У грека все получилось куда быстрей.

Греческий помполит в характеристике пишет: Аманатидис склонен к волюнтаризму и авантюризму. В беседе с глазу на глаз уточнил, что этот грамотный и профессиональный офицер склонен искать себе опору в виде сильной личности. Вождя. Сперва таким для него был Иоаннис Метаксас, фашист – и Аманитидис был фашистом. Диктатор умер. Место кумира занял адмирал Стратос – и офицер пошел за ним.

Сейчас Аманатидис отчего-то мрачен. Подозревает командира-коммуниста в недоверии? Устал от вечной невозмутимой веселости? Или тень на лице – всего-навсего от подсветки компаса?

Косыгин подавил ухмылку. Он командир, а мысли у него старпомовские. Теперь никогда не избавится от привычки просчитать чужую душу.

– Что за отметки сорвали нашего командующего вперед? Ваше мнение?

– Мое… – штурман убирает руки с приборной тумбы, задумчиво теребит подбородок. – Пожалуй… «Шарнхорст» и «Гнейзенау». В крайнем случае – любой из них и «Адмирал Шеер».

Косыгин чуть прищурился. Ход мыслей бывшего фашиста ему нравится.

– Обоснование?

– Это худший вариант. Засветки большие, на десять-тридцать тысяч тонн, одна меньше другой, ход узлов так пятнадцать… Я обязан предполагать, что это большие боевые корабли, идущие экономическим ходом. Тогда это линкор и крейсер. Я обязан допускать возможность ошибки оператора или прибора. В худшую сторону – выходит, два линкора. Опять же, я должен предполагать, что это противник. Итальянцев я здесь не жду, значит, здесь оба немецких линкора.

Косыгин кивнул. Потому адмирал и вышел вперед на линейном крейсере, а не послал на разведку эсминец.

– Есть одна тонкость, – сказал он. – Но для нее нужен радиоуловитель…

Ждать, пока снизу не доложат о внезапном прозрении, пришлось пятнадцать минут. Много, но не критично: до возможного боя остается еще минут двадцать пять. Радиоуловитель, наконец, рассмотрел противника, но с размером отметок определиться так же точно, как на «Фрунзе», не вышло. Увы, способность читать всплески на двух экранах разом – скорее искусство, чем наука. На флагмане и специалисты лучше, и сам Ренгартен имеется… Для «Атины» и грубая оценка: «десять-тридцать тысяч тонн, две цели» – достижение.

Скоро удалось понять, что курс и скорость у целей прежние.

Косыгин, положив трубку, ухмыльнулся – широко и, спасибо темноте, зловеще.

– Вот оно. Поведение отметок без изменений.

Штурман отметил позиции противника на планшете.

– Они не видят наших, – сказал. – Или у них радиоуловителей нет, тогда я ошибся, и слава Господу. Или у них техника и операторы хуже, чем у нас.

Косыгин помнит: у «Шарнхорста» и «Гнейзенау» должны быть радиоуловители. На последних британских фото они щеголяют характерными «кроватными сетками» на мачтах. Если это они, то они должны видеть «Фрунзе». Они – наверняка – тоже рассматривали снимки, только не свои, а греческого линейного крейсера. Они знают, что он их видит, но могут делать вид, что не видят. Хотят показать: «мы – не мы»?

Старая игра.

«Мы знаем, что вы знаете, что мы знаем, что вы знаете, что мы…» Продолжать можно до бесконечности. Кто не угадает, когда пора закончить – рискует получить внезапный залп в упор, с дистанции, на которой броня – картон.

Ухмылка Михаила Косыгина становится еще шире, не до ушей уже, а за уши. Он знает: командующий не просто любит такие игры. Он в них всегда выигрывает, с самой Гражданской.

30 марта 1940 года.

Атлантический океан, линейный крейсер «Фрунзе».

05.03.

Первый удар линейный крейсер нанес не снарядами – прожекторами. Нужно было увидеть тихих гигантов – если враги, ударить раньше, чем они, если союзники – удержать руку. Хорошо, у старшего артиллериста не дрогнул палец на спуске.

В перекрестии лучей – не боевые корабли, а здоровенные танкеры под норвежским флагом. Один чуть больше, другой поменьше. Понятно, почему идут не в составе большого конвоя – с их скоростью так безопасней.

Вот адмирал с облегчением и разочарованием выдыхает:

– Союзнички.

В боевой рубке «Фрунзе» разом становится тепло, даже жарко. Сухие хищные лица становятся мягче, кое-кто щеголяет улыбками. Шорох неуставных фраз. Боя не будет, и кто-то уже сочувствует союзнику, которого напугали, и который – как докладывает пост радиоперехвата, уже отбивает в эфир свое «RRR». Остановлен надводным рейдером, координаты. И надо бы представиться, пожелать спокойного плавания…

Вместо этого злая звездочка ратьера требует прекратить работу радиостанции, бьет по ушам предупредительный выстрел.

– Я не хочу получить внезапный залп от «Роднея» или «Худа», – говорит командир корабля, капитан первого ранга МихайлОвич.

– Верно, – припечатывает адмирал.

Жалко норвежцев? Себя жальче.

К тому же… танкеры есть танкеры, а у адмирала под рукой ходячий справочник с каменной рожей. Он уже почти минуту изучает залитые желтоватым светом прожекторов суда, и вот-вот вынесет приговор.

Иван Ренгартен с ответом не торопится. Шагает в сторону, кладет руку на плечо прожектористу.

– Ну-ка, пройди светом вдоль борта большому… Еще разок, ниже. Еще ниже. Есть!

В ярком пятне – куда там дневному солнцу – видны буквы, черные по черному борту. То ли колер чуть иной, то ли свежая краска выделяется на старой, то ли прежний цвет чуть-чуть просвечивает. Когда-то буквы на борту были белые или светло-желтые, пока их не замазали. Без единого лишнего взмаха кисти. Аккуратно, экономно. Слишком аккуратно и экономно. По-немецки.

Старое название корабля легко читается.

«Альтмарк».

– Эскадренный танкер германского флота, – сообщает Ренгартен. – Двадцать тысяч восемьсот тонн водоизмещения, двадцать один узел. Дизельная двигательная установка.

Он один замечает, как губы адмирала безмолвно выговаривают: «Хочу».

Михайлович громким, сипящим от восторга шепотом начинает команду:

– Досмотровые партии…

Осекается от одного взгляда адмирала. Тот глядит с той же веселой сумасшедшинкой, с какой, верно, водил против белых канонерок и миноносцев вооруженные землеотвозные шаланды.

– Призовые экипажи, Сергей Александрович, – поправляет адмирал командира флагмана. – Танкеры уже наши. Немцы топили греческие суда в балласте? Имеем право на репрессалии.

Войны с Германией пока нет, но немцы топят греческие корабли, и отнюдь не только подводными лодками. Несколько дней назад адмирал сам велел сообщить по всем советским и греческим кораблям: надводные рейдеры противника захватили три транспорта под бело-синим полосатым флагом. Суда шли поодиночке, без груза, и под положения международных законов о военной контрабанде не попадали. Если бы немцы соблюли право и пожелали идущим во вражеский порт в балласте трампам спокойного плавания – у советских добровольцев сейчас были бы связаны руки, хотя и не до конца, топливо они смогли бы забрать, с последующей оплатой, но вот сами танкеры пришлось бы отпустить.

Вот еще один аргумент в пользу того, чтобы не нарушать обычаи ведения войны первыми. Того и гляди, вылезет боком, да еще как!

Командир флагмана исправляет ошибку. Призовой экипаж – не просто досмотровый, здесь морской пехотой не обойдешься, нужны моряки. Штурман, механик – присмотреть за родным экипажем, чтобы ничего не испортили. Скоро в советском флоте прибавится мичманов с опытом самостоятельного командования…

Адмирал между тем ждет новых подарков судьбы.

– По второму-то кораблю что скажете, Иван Иванович?

Ренгартен безразлично мажет взглядом по профилю.

– Норвежец, десять тысяч тонн. Три однотипных судна, два в прошлом году ушли от немцев в Англию, один не успел. Интересно, что держит ход на три узла выше проектного. Подозреваю модернизацию для использования в качестве судна снабжения.

Истошное радио и норвежский флаг – лишь способ втереться в доверие, избежать досмотра. Адмирал энергично потирает руки.

– Вот так, – говорит командиру крейсера. – Надеюсь, твои орлы не дадут немцам испортить мои корабли.

Легкий скрип талей. Стук катерных моторов. В уже не чужие борта целятся стволы биноклей и стереотруб. Орудия тоже, но их не видно… Сейчас – это неправильно.

Адмирал склоняется к уху сигнальщика, трещат жалюзи ратьера – и вот один из двух эсминцев сопровождения подсвечивает «Михаила Фрунзе».

Только что экипажи немецких танкеров видели лишь широко расставленные слепящие точки, и все, что они могли понять о светящем в глаза корабле – что он не свой и что он здоровенный. Могла оставаться надежда, что это враг сравнительно слабый, например, вспомогательный крейсер, переделанный из пассажирского лайнера – до тех пор, пока еще один луч света не выхватил прославленный, ненавистный всякому фашисту профиль линейного крейсера, черный на черном. Тяжело двинулись башни главного калибра, сопровождают цель, словно корабль, разом с адмиралом, негромко, но убедительно грозит:

– Не балуй… Мы тебе не эсминец.

Призовые партии готовы.

Скрип талей, стук катерного мотора.

– «Альтмарк», – говорит адмирал, – штучка шаловливая.

Это верно. В позапрошлом году англичане раз перехватили этот самый танкер, так немец не пустил досмотровую партию, угрожая навалиться на шлюпку и раздавить. Тогда британский эсминец встал с немцем борт к борту и пошел на абордаж. Стрелять не мог: дело было в норвежских водах, тогда нейтральных, под бдительным присмотром хозяев. Англичанам пришлось оставить сам танкер врагу – зато они забрали с него пленных соотечественников.

Сейчас стрелять нельзя по другой причине. «Альтмарк» и его меньший товарищ нужны Советскому Союзу, Греции и Великобритании разом. Нужны позарез. Потому командир «Фрунзе» уже прикидывает, как, если что, становиться борт-о-борт, не дав себя таранить, не дав слишком сильно повредить любой из кораблей. В мозгу мелькают схемы из «Рассуждений по вопросам морской тактики» Макарова – царский адмирал погиб еще в русско-японскую, но из всех книг, в которых подробно рассмотрен таранный бой, его «Рассуждения по вопросам морской тактики» самая свежая.

Неужели танкеру доведется уже второй раз пережить абордажную схватку с боевым кораблем? Двадцатый же век…

Да, двадцатый. Немцы смирно лежат в дрейфе.

Вот маленькие фигурки советских моряков поднялись на борт большего танкера, вот они и на меньшем. Дело сделано. Везение – баснословное, невозможное, против любой статистики! Или…

Командир корабля поднимает трубку, и невольная улыбка немедленно покидает его лицо. Голос – механический.

– Товарищ вице-адмирал… Радиограмма с «Афин». Они видят две отметки, от десяти до тридцати тысяч тонн, скорость порядка тридцати узлов.

Командующий рванулся к столику с прокладкой.

– Пеленг? Дистанция?

Выслушал ответ, ткнул в карту пальцами – вместо линейки и циркуля.

Замер.

У него за спиной стоят с десяток командиров, ждут приказа, но даже всезнающему Ренгартену сказать совершенно нечего.

Пытаясь прикрыть конвой от возможной угрозы, «Фрунзе» забежал вперед слишком далеко. Он захватил суда снабжения немецких рейдеров, но сами рейдеры в это время выходят к конвою. И «Фрунзе» не успевает вернуться до того, как на транспорты начнут падать снаряды.

Не успевает закрыть собой, как должен.

Теперь, что бы ни случилось, он, адмирал, проиграл. Сейчас, считанные минуты, он еще может выбрать проигрыш.

Приказать конвою рассредоточиться, чтобы корабли было неудобно расстреливать? Так потом придется собирать уцелевшие суда добрые сутки, и сколько их, лишенных прикрытия военных кораблей, за это время перетопят подводные лодки и самолеты врага?

Начать радиоигру, показать себя в эфире, чтобы враг услышал и отошел? Возможно даже начать переговоры, как все еще невоюющие стороны, вернуть немцам танкеры в обмен на неприкосновенность конвоя?

Или?

Адмирал снова глянул на карту. Безнадежно.

И горизонт – темен. Хотя…

– Когда рассвет?

Выслушал ответ, глянул на часы. Снова принялся топтать пальцами карту. Ищет шанс.

– Иван Иванович, как у немца с радиоделом? На какой дистанции они нас увидят?

Уставился в белесые глаза. Заминка – не потому, что Ренгартен не знает ответа на вопрос, потому, что формулирует действительно правильный ответ.

– Они не смотрят, – сообщил Ренгартен. – Точными данными по их оборудованию не располагаю, оценочно нас могут засечь на таком же расстоянии, что и мы их. Но их радиоуловители не работают. Иначе я бы знал.

Иначе радиоразведка «Фрунзе» поймала бы чужой сигнал давно. Наверняка удалось бы определить пеленг. Вот расстояние – другое дело, для этого нужна триангуляция. Вторая точка есть: «Атина». А вот переговариваться с авианосцем нельзя, радиомолчание.

Адмирал прав, если крупный корабль выключает радиоуловители – это, скорее всего, немцы. Англичанам, как и «Фрунзе», куда опасней не поймать отметку от подводной лодки вблизи, чем дать понять чужому рейдеру, что на расстоянии до трехсот миль обретается нечто крупное: может, крейсер, а может, и линкор.

Командующий медленно кивает.

– Если немец откроет глаза?

– Услышу.

– Хорошо.

Адмирал отвернулся от карты, закрыл глаза. Внизу для чего-то ворчит боевой информационный центр, который и должен бы считать варианты, но сейчас бой решается, как во все предшествующие времена, чувством и соображением одного человека. Одного, который опирается на всех остальных.

– А если так? – бормочет командующий. – А так? А если…

Перед ним пробегают варианты, которые когда-то не смог предусмотреть и вычислить штаб.

Развернулся к ждущим приказа командирам.

– Есть вариант, – сказал негромко. – Работаем. Курс двести шестьдесят три. Самый полный. Полное радиомолчание, только радиоуловитель. На сообщения с конвоя и «Афин» не отвечать. Косыгин справится.

В конце концов, адмирал передал командование прикрытием Михаилу Николаевичу, а не командиру той же «Червоной Украины» именно потому, что знает: кап-два Косыгин хороший, агрессивный командир. И сейчас гораздо важней то, что агрессивный, чем то, что хороший…