Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17
Легкой смерти, господа!

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

07.51.

Скорость все еще позволяет держаться между немецким линкором и конвоем – значит, надо стоять. Не огнем, так хоть собственным бронированным телом закрыть суда.

А еще слушать, как БИЦ отсчитывает кабельтовы – уже не между «Фрунзе» и «Гнейзенау», а между эсминцами и немцем. Им друг друга не видно, между ними полоса дыма, которую по мере способности подновляют уже другие корабли. Глаз легко выхватывает приземистые профили. Поверх низкого борта – коробчатые надстройки, единственная тонкая труба торчит спичкой, орудия-«сотки» без щитов кажутся грузовыми стрелами. Из труб валит жирный дым: химических генераторов у старых сторожевиков типа «Игл» нет.

Зато им и в греческом флоте достались гордые имена хищных птиц.

«Эланос» – дымчатый коршун, славно коптит небо – на переходе склонность его котлов недожигать топливо была минусом, сейчас, скорее, плюс. Узнать легко: у него только одна «сотка», на корме. Еще одну пушку американцы за межвоенные годы куда-то приспособили, и теперь на этом конвойнике вместо нее стоит еще один бомбосбрасыватель.

«Киркос» – лунь.

У этого не хватает единственной зенитки, вместо нее – целая батарея пулеметов. Лучше, чем ничего… Зато обе «грузовые стрелы» развернуты в сторону немца. Дружный высверк залпа, почти бессмысленный. Стрелять из «сотки» по линкору – примерно то же, что колоть слона булавкой.

Другое дело, что снаряды уже долетают!

В кильватер «Киркосу» держится «Петритис», сапсан, – и верно, самый быстрый из птичьего дивизиона, за длинные для корабля два десятка лет ухитрился сохранить целых семнадцать узлов полного хода из восемнадцати проектных. Замыкает строй «Псараэтос», скопа. Тоже бьет из пушек.

Сообщений о попаданиях пока нет.

Немец в ответ доворачивает уцелевшие башни. Вразнобой двигает стволами, словно разминает их перед боем. Но ему же нечем стрелять?

Залп!

И легло – близко.

Залп!

Накрытие.

Залп!

Корпус «Фрунзе» содрогается – раз от удара, и второй… Снизу валит густой, как сливки, пар. Линейный крейсер исчез, осталась только надстройка, что торчит, как утес, над плотными молочными клубами. Доклад БИЦ:

– Первое котельное отделение повреждено.

И, долгим мгновением позже:

– Разобщающие клапаны закрыты.

Значит, успели. Из других котлов не уйдет пар. «Фрунзе» сохранит ход. Именами тех, кто именно успел, адмирал поинтересуется после боя. Сейчас ему доложат другое.

– Скорость полного хода – двенадцать узлов.

Ниже, в рубке, из которой теперь вообще ничего не видно, командир слушает более подробный доклад. Сколько потеряно лошадиных сил, сколько можно компенсировать, подняв давление в оставшихся выше безопасного.

Залп!

Облако внизу редеет, сквозь него взлетают пенные шапки водяных столбов. По мостику хлещет вода вперемешку с осколками.

Залп!

Море – гитара, корпус крейсера – струна, которую дергают одиннадцатидюймовые пальцы адмирала Лютьенса.

Чем может ответить «Фрунзе»?

Лишь тем, что опять – выстоял. Голос из боевого информационного центра – голос свыше:

– Авиагруппа «Атины» идет к цели.

– Ударная группа? – переспрашивает адмирал. – Сколько машин?

У командующего унесло фуражку, бритая голова блестит от соленой водицы, пальто промокло насквозь – а ему здесь, в ледяной Атлантике, жарко.

Он уже понял, откуда снаряды – перетащили из погребов той башни, которую еще до начала артиллерийского боя выбили летчики. Полный боекомплект. Половина от того, что немцы уже выпустили. «Фрунзе» не выдержать еще полстолько.

Залп. Накрытие. Снова потоки воды сверху.

Внизу – синий свет аварийного освещения, фосфорные указатели приборов. Лица людей кажутся металлическими. Операторы БИЦ – часть корабля. Если крейсер погибнет, им наверх не успеть. Тишина: молчат даже вентиляторы. Воздух еще не успел стать спертым. Только дежурный ровным голосом повторяет доклад.

– Вышла вся авиагруппа. Тридцать восемь машин.

30 марта 1940

«Посейдония»

07.56.

Самолеты идут низко, разве мачты крыльями не задевают.

Истребители на «Посейдонии» раньше особо и не замечали. Это «кошки» ходили над головами, «бычков» на судах конвоя видят куда реже, и то на высоте. Бывало, прожурчит звено моторами, и только… Все понимали, что истребители будут незаменимы, когда конвой пойдет к Греции, мимо италийского сапога, что и сейчас они нужны: ведут разведку, высматривают сквозь окна в полу кабин чужие подводные лодки. Только одно дело понимать и совсем другое – прочувствовать.

Весь поход Эф-два-А были – «маленькие». Что-то вроде ласточек в ясный день – симпатичные безобидные точки наверху.

Зато теперь по ушам бьет слитное рычание, знакомое – двигатели у «бычков», оказывается, точно те же, что у грозных двухмоторников. И «маленькие» – это когда на высоте, а когда брюхо истребителя чуть не царапает мостик – вполне большие.

Тогда капитан Костас впервые рассмотрел эрэсы – на направляющих под крыльями самолетов. Слишком маленькие, чтобы нанести серьезный ущерб линкору. С другой стороны…

Когда самолеты отошли подальше, Агамемнон спросил штурмана:

– Слышишь?

Тот кивнул.

Сверху, над облаками, тоже поют металлические птицы. Много. Как бы не втрое больше, чем прошло понизу.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

07.58.

Где место командира авиагруппы в бою?

Там, где лучше видно своих и врагов?

Там, где можно насшибать супостатов на личный счет?

Кап-два Колокольцев подкрутит ус и ответит:

– Где тонко.

Там, где может не получиться, где не вышло в прошлый раз.

Сейчас командирский «брюстер» ведет за собой штурмовую эскадрилью, у самого под крыльями тоже висят реактивные снаряды.

Эрэсы Александр Нилович не любит. Слишком простецкое оружие, не требует ни особого мастерства, как бомбежка с пикирования, ни особого мужества, как атака торпедоносца. Целиться? Через тот же прицел, что у пулеметов. Заход в атаку – без изысков, обычный полет на небольшой высоте, и не нужно, как торпедоносцу, долго выдерживать курс и скорость под огнем противника. Именно поэтому Колокольцев на конференциях летного состава чуть китель на груди не рвал, проталкивая ракеты.

Будет война, одними летчиками с довоенной подготовкой не обойдешься – и чем воевать молодым, которые еще не умеют толком пикировать? Будет война – и торпедоносец, смертоносный против не способной сопротивляться мишени, под огнем может и не прожить нужные для прицеливания сорок секунд. Еще один плюс – эрэсы подвешиваются под любой самолет, включая истребители.

Что мы сейчас и наблюдаем: ромб из четырех троек несется над самой водой, тридцать метров – не высота. Внизу – мачты и трубы конвоя, дым. Сейчас именно «маленьким» снизу машут руками, желают победить – и вернуться. На судах конвоя ведать не ведают, что эта эскадрилья наносит всего лишь подготовительный удар. Остальных они не видят: облака.

Александр бросает взгляд на часы.

– «Кот»-раз: ждать. «Волк»-раз: ждать.

Внизу воздух плотней, скорости меньше. Те, кому наносить первый удар, выйдут к немецкому линкору позже всех.

Транспорты позади, внизу эскорт. Один из тральщиков пускает фальшфейер в сторону цели: враги вот там. Хорошо, можно уточнить курс…

Оживает радио:

– «Ворон», уточняю пеленг на противника…

Авианосец далеко, но где немцы – видит на радиоуловителе. Тральщик – помнит по счислению. Колокольцев больше верит прибору. Значит, еще одна поправка.

Мгновение слепоты: самолет прошел сквозь завесу. Впереди враг.

– Я «Ворон», атакую.

Пузатые «бычки» несутся чуть выше, чем их могут достать всплески от орудий среднего калибра. Навстречу зенитные автоматы линкора выбрасывают паутинные нити. Кажется, будто кокпит разрисовали дополнительной разметкой. Ничего, вывернемся!

А еще – напомним тем, кто наверху, над свинцовым подволоком облаков.

– «Кот»-раз: ждать. «Волк»-раз: ждать.

Эф-два-А-два крутятся, дергаются из стороны в сторону, сбивают врагу прицел. Короткий взгляд назад. Все еще живы. Под брюхом бегут кабельтовы, по два удара сердца на каждый. Последняя миля! Уворачиваться от выстрелов больше нельзя, пора целиться. Немцы лупят навстречу из всего, что есть. Выстукивают в небо пороховые облачка автоматы, горят непрерывным сверканием стволы двадцатимиллиметровок и злые точки пулеметов…

Прежде, чем приникнуть к прицелу, Колокольцев прижимает ларингофоны к горлу.

– «Волк»-раз: атака! «Кот»-раз: ждать!

С управлением авиагруппой – все. Теперь нажать кнопку на рукоятке, и уже по своим трассам навести эрэсы. Два рычага, каждый отвечает за пару реактивных снарядов. Дым и огонь из-под крыльев – и сразу ручку на себя, потом переворот. «Бычок» – хороший самолет, послушный, летать на нем приятно, но все он делает чуть-чуть медленно. Противозенитный маневр – тоже.

Самолет дергает. Удары по крылу.

Огня нет, значит, бак не задет.

Поживем…

Георгий оглядывается вовремя, чтобы увидеть, как на линкор падают истребители-бомбардировщики. Как раз, когда он из всех стволов стреляет по штурмовикам.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.05.

Вой двигателя, вой раздираемого воздуха. Ручка наливается тяжестью – на нее давит хвост. Брось управление, и самолет сам выйдет из пике, правда, брюхом вверх. Не зря американцы прозвали этот истребитель «бычком». Задумчивый кораблик! С ним все надо просчитывать наперед, иначе всюду опоздаешь. По линкору тоже стоило бы примериться заранее. Высмотреть добычу через окно в полу кабины, заранее прикинуть, как заходить на супостата – и только тогда работать ручкой, отдавая упрямому самолету команды чуть-чуть заранее. Так, чтобы он переставал артачиться точно вовремя. Стоило бы, но что ж поделаешь: облака помешали. Пришлось сваливаться на крыло по команде снизу.

Комэск Николай Чучин идет первым, за ним, гуськом, остальные пятнадцать истребителей-бомбардировщиков. Они умеют пикировать, но основное их призвание – воздушный бой. Нет, если очень надо, вторая эскадрилья может изобразить «звездную атаку», но качество удара пострадает. Повторять за ведущим проще, чем рассчитывать атаку самому от и до. И если на этот раз штурмовики отвлекут огонь на себя, все будет хорошо.

Еще хорошо, что фотоконтроль результатов атаки сейчас не нужен, все отлично видно с кораблей. Это – четыре дополнительных бомбы вдобавок к основным шестидесяти. Не так уж и мало, а?

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

08.06.

Пожар в первом котельном не успел толком разгореться. Затопить отсек нельзя, но аварийные партии сумели задушить огонь углекислотой, так что теперь с мостика вновь – отличная видимость. Атака штурмовиков – из-под крыльев хлещет багровым, на все море разносится злобный вой. Фугасы отлично разрываются о воду, на немца словно накатывается волна из огня, дыма и пены. Впечатляет, но это – лишь подготовка.

Главная атака начинается сверху. Небо замазано темно-серым – на его фоне самолеты в средиземноморской окраске видны как перевернутые буквы «Т». Издали они вовсе не кажутся грозными – зато всплески от бомб опытный военно-морской глаз оценивает верно. Примерно соответствует обстрелу средним калибром…

Первым машинам повезло, проскочили, не попав под обстрел. Уже когда головной самолет нырнул в облака, трассеры и шрапнельные облачка впились в цепочку «бычков», пытаются оторвать хотя бы одно звено. Там, вверху, верно, трудно терпеть огонь, никак не отвечая, и некоторые пилоты ответили уже своими шутихами. Цветные росчерки трассеров идут совсем не туда, куда попадут бомбы, отвлекают пилота от прицеливания – но лучше пусть летчики угостят врага огнем пулеметов, чем сбросят бомбы раньше, чем нужно.

Не все бомбы превращаются в водяные столбы и пену – некоторые расплескиваются о палубу «Гнейзенау» желто-алыми вспышками. Одна, вторая, третья…

Все.

Последний «бычок» уходит в облака.

– Десять процентов попаданий, – замечает адмирал. – Очень неплохо.

Но и это – только подготовка.

Начало главного удара адмирал упускает – глаза следят за тем, как в облака втягивается лента из «бычков», а «звездный налет» уже начался.

Адмирал не видел, как эскадрилья пикировщиков из походного ромба разлеталась широким кольцом. Не слушал их переговоров с «островом» на авианосце, когда пилоты уточняли позицию относительно «Гнейзенау». Начало пикирования тоже оказалось скрыто в сером мареве. Первые две секунды после выхода из облачности – просто прозевал, а каждая секунда в конце пикирования «кошки» – триста метров пути.

До сброса бомбы – десять секунд, и еще столько же, чтобы уйти обратно вверх.

Одному из пилотов не повезло: он выскочил почти оттуда же, откуда атаковали «бычки», самолет сразу оказался в перекрестье трассеров, поддернул нос вверх. От брюха досрочно отделилась быстрая жирная точка – переделанный в бомбу бронебойный снаряд.

Остальные выдержали курс до конца и отпустили бомбы на волю внизу, в двух секундах падения до цели.

Две секунды – и станет ясно, сколько из них придутся в цель.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.08.

«Кошка» без бомбы и «кошка» с бомбой – два совсем разных самолета. Дополнительные семьсот килограммов веса меняют характер машины, делают его более обстоятельным. Именно в этом вылете Георгий Валльян понял, что во время тренировок слишком уж сжился с легкой, истребительной, ипостасью своего самолета. Ему неловко с бомбой, самолету тоже не нравится лишний груз: наверх едва карабкается, винтам точно воздуха не хватает. Машину приходится держать на курсе ручкой – «кошка» хочет скорей в пике, поскорей сбросить лишнюю тяжесть. Зато потом – будет проситься пройтись вокруг цели, прощупать из всех четырех пулеметов. У линкоров броня не везде!

Увы, двухмоторные «грумманы» драгоценны. Товарищ Сталин, разумеется, прав, они заменимы – но только друг другом, а их осталось только десять. Потому у пилота «кошки» нет права на лишний риск. Сбросить бомбу, потом, если перегрузка оставит хотя бы смутное сознание, – противозенитный маневр, полная тяга – и в облака.

– Кот-раз. Атака!

Теперь нужно просто наклонить нос вниз, в серое месиво. Мгновения слепоты, самые страшные – не то что люди, самолеты воют от ужаса. Вдруг именно здесь облака толще, и, выскочив, эскадрилья врежется в океан? От того, что нырять в неизвестность приходится второй раз за день, ничуть не легче. Падение несвободное, винты все еще тянут машину за собой, а от приборной доски отлепилась записка. Мысль, которую надо вспомнить после перегрузки, после вражеского огня превратилась в бабочку с испачканными карандашом крыльями, порхает перед носом. Недолго – тяжесть понемногу нагоняет самолет, но не успевает сцапать его по-настоящему до того, как облака размыкаются.

Десять секунд на прицеливание.

Немного облаков, верно, зацепилось за кончики крыльев, и «кошки» тянут за собой по паре жирных белых полос, точно у них задача не утопить немца, а разрезать небо, как пирог. Вышли верно: внизу горит и стреляет «Гнейзенау». Никаких команд, «кошки» идут вместе, но охотятся сами по себе. Немного поправить угол падения.

Сброс – и сразу выход.

Между бронеспинкой и переборкой, которая отделяет топливный бак от кабины, рвет глотку кот. Георгий не в состоянии думать, из головы выжаты мысли – но если бы не истошный вопль хвостатого члена экипажа, он мог и задержаться с противозенитным маневром. Машина снова – перышко, шевельнул элеронами – начинает крутить бочку, но сзади дергает, точно уходящий самолет кто-то догнал и лупит кувалдой по бронеспинке – сквозь хвост!

Кот продолжает орать.

Тело выводит машину из пике само, на упрямстве мышц. Когда перегрузка спадает и можно расслабить шею – комэск пикировщиков оглядывается. Как там товарищи?

Обзор вбок из кабины «кошки» отвратительный, проще сказать, что его нет, зато точно назад даже оперение не мешает, кили расставлены широко. Видно достаточно, чтобы понять: противозенитный маневр больше не нужен.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

08.06.

Адмирал понял, чего ему не хватало.

Он слишком привык, что он, вместе с линейным крейсером, – цель, пусть и учебная. Что это нам ним рвут воздух в завывающие клочья пикировщики, что именно ему заглядывают в глаза штурмовики. Что они – большие, грозные, громкие! А тут – мельтешение точек, далекое гудение, словно потревожили пчелиный рой. Когда падают бомбы, из-за поднятой близкими промахами воды можно было рассмотреть лишь надстройку «Гнейзенау» с характерной черточкой большого дальномера. Огня нет, только дым и пар.

Из рукотворного шторма немецкий линкор вышел раньше, чем осели всплески. Показалось, или его мачты стали ниже? Нет, крен растет, видно палубу и совершенно не видно повреждений – только дым и клубы пара. Вот линкор черпанул воду широким крылом мостика, замер.

Многие корабли так и уходят в воду, с сильным креном, но не показав днища. Еще одно облако пара и дыма, верно, вода добралась до очередного котельного отделения. Когда немца снова стало видно, он катится вниз. Встряхивается от внутренних взрывов и, точно собака после купания, стряхивает с себя все, что на нем есть, – куски обшивки и палубного настила, койки, спасательные плотики, стеклянное крошево приборов, пулеметные ленты, стреляные гильзы зенитных автоматов – и людей. Экипаж – мозг и нервы, самая суть боевого корабля вдруг превратился в скопище мелких существ, которых линкору зазорно тащить с собой на дно.

Вот сломалась о воду единственная труба, по нависающей над водой палубе мечутся клубы дыма, и подробностей агонии «Гнейзенау» рассмотреть не удается, пока палуба не уходит под воду целиком – зато наверх поднимаются винты. Они еще живые, но рубят не волну, а воздух, и корабль замирает днищем вверх, точно огромный кит подвсплыл подышать. На днище шеренгой теснятся человеческие фигурки… иные скатываются в воду. Днище только кажется убежищем, островом, но оно – все тот же гибнущий корабль.

– Вот и все, – сказал командующий. – Эсминцам – приступить к спасательным работам.

Станут ли недавние враги пленными, будут ли их судить как пиратов или отпустят в пока не воюющую с Грецией Германию, не важно. Сейчас нужно спасать невезучих собратьев по морскому братству.

Начальник политотдела эскадры кивает одному из своих – тот стрекочет кинокамерой. Нельзя упустить ценнейшие пропагандистские материалы! Смонтировать и подать можно как угодно, от «враг коварен, но в поражении жалок» до «к побежденным мы великодушны». Главное, чтобы был фактический материал для работы. Врут пусть геббельсовские наймиты, советский политработник должен оперировать чистейшей правдой. То, что истину трудней завернуть в красивый фантик, чем ложь – исключительно вопрос умения… Сейчас, после победы, важно, чтобы в личном составе не возникло самоуспокоения, или даже шапкозакидательства. Стоит, пожалуй, приписать этот грех немцам – у них, верно, было немало побед над безоружными конвоями, вот и ослабили бдительность, попались на зубок не то чтобы сильнейшему, но более сбалансированному англо-греческому соединению. Советским людям, конечно, нельзя совершать тех же ошибок, что допустила кровавая гитлеровская военщина!

Политработник намечает для себя возможную линию, адмирал и вовсе отвернулся от телескопа, зрелище умирающего корабля его никогда не радует. Особенно – красивого… Потопить иной линкор – преступление перед человечеством, точно такое же, как облить кислотой шедевр живописи, разбить молотом скульптуру, снести великолепное здание, убить прекрасного, пусть и хищного, зверя. Единственное извинение – создать лучшее произведение, бессмертное, пока живет человеческая память.

Музыку, книгу, кинофильм уничтожить куда трудней. Так же трудно, как память о великом сражении. Жаль, творец победы никогда не сможет судить сам – шедевр у него получился или поделка, о которой забудут через полвека. Масштаб имеет значение, но не решающее. Иной раз стычку двух крохотных суденышек помнят столетиями и чеканят к юбилею памятные медали, иной раз битвы огромных флотов уходят в минувшее, как в воду, и никто не помнит, кто победил, как – и зачем…

А немцев – пусть их спасают, и черт с ней, с опасностью от подводных лодок. Это – правильный финал сражения. Между тем, нельзя повторять уже совершенных ошибок. Адмирал шагнул к карте с прокладкой.

– Где у нас конвой?

Оба немецких линкора потоплены, но ведь есть еще и крейсера.

Пальцы командующего привычно ложатся поверх карандашных линий. Стоит разворачиваться и мчаться на обычную позицию охранения, или сперва принять пленных с борта эсминцев и бежать на место уже с эскортом?

Грохот долетел до ушей адмирала раньше, чем доклады и выкрики. Он обернулся – но последнее мгновение «Гнейзенау» упустил.

Все, что успел увидеть сам, а не на черно-белых кадрах хроники: кверху растет черно-багровый столб, облака разорваны, на их ошметках, на странно зеркальной воде гаснут отсветы взрыва, тени эсминцев, обычно стремительные, замерли на искрящемся море… Немецкий линкор не расстрелял боезапас разрушенной башни, и, похоже, взорвалось все, что осталось.

Столб дыма лезет вверх, точно гонится за убийцами-пикировщиками, не доходя до высоты облаков, прянул в стороны, расплывается вширь. Похож на рваный зонтик.

На мостике молчат и смотрят, и им – им, очевидцам, – центральный пост докладывает о том, что линейный корабль «Гнейзенау», оказывается, взорвался и окончательно затонул. Для тех, кто наверху, – взрыв чуть-чуть не поджег небо.

Для тех, кто внизу – с экрана радиоуловителя исчезла отметка.

Адмирал медленно стянул с головы фуражку. Задавил острое, почти физиологическое желание перекреститься – с гражданской не бывало, а поди ж ты…

– Легкой смерти, господа.

Легкой вам смерти – чтобы никто не задыхался в чудом уцелевших отсеках уже затонувшего корабля, чтобы не горел заживо в мазутном пятне на месте гибели линкора, не умирал на койке в санчасти чужого корабля от переохлаждения.

На мостике «Фрунзе» – все с обнаженными головами, даже политработник. «Легкой смерти» – то немногое, что действительно можно искренне пожелать врагу, который собрался напасть на твою Родину, который не отвернет с курса и не сдастся.