Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Французских частей, что умеют работать так, на Мартинике нет. Зато это похоже на занятие греками итальянских Додеканез. Там тоже береговые батареи молчали…

Русский флотский осназ – часть тела камарада Ренгартена? Если так, то он, и верно, управился вовремя. Американские корабли вошли на охваченный фальшивой эпидемией остров без единого выстрела, а французская вест-индская эскадра не просто сдала замки от орудий, она уведена в чужие порты, на кораблях не осталось даже сокращенной команды – лишь сторожа из американской береговой охраны.

– Крейсера – ваши, – говорит Ренгартен, – и эсминцы, и все остальное, что сумеете укомплектовать. Воевать за Англию, которая стреляет в недавних союзников, вы найдете мало желающих, а вот помогать американскому флоту в его тяжкой работе по поддержанию нейтральной зоны в Атлантическом океане, да за золотое содержание – почему нет? У Французской Мартиники пока нет главы правительства, да и кто говорит об одной Мартинике? Тому правительству Франции, которое не будет пытаться втравить Америку в войну, будет позволено занять не только Микелон и Сен-Пьер!

Адмирал Мюзелье сглатывает, хотя во рту пересохло. Только что его ждала неизбежная отставка. Теперь – приходится предавать. Не Родину, только высокого носатого бригадного генерала. Мюзелье уже видит, как к островам у канадского побережья подходят не авизо с корветами – крейсера! «Жанна д’Арк» вывозил на практику курсантов, там хватит кают не на роту, на батальон морской пехоты. Потом, когда будут заняты владения Франции в Новом Свете, можно будет вернуться в Старый. Тот же Либревилль, Мадагаскар, Касабланка, Дакар…

– Подпишите, Ваше Высокопревосходительство. Сначала – это.

Вот теперь – чемоданчик, из которых другим показывают доллары или фунты. На нем – обычная, самого канцелярского вида, бумаженция. Автоматическая ручка. Беглый взгляд по диагонали. Нет смысла спрашивать, что будет, если не подписывать. Та Франция, что не будет гнуться ни перед немцами, ни перед англичанами, все равно состоится, но у нее будет другой глава правительства.

Ренгартен вскидывает руку, глядит на часы.

– Сейчас мы еще успеваем с новостью о признании вашего правительства Советским Союзом и Соединенными Штатами в утренние газеты. Признание пока на уровне глав государств. Конгресс и Верховный Совет ратифицируют в течение месяца, все нужные рычаги повернуты. Ну?

Адмирал Мюзелье разглядывает крейсера. Некрасивый нескладный «Беарн» отсюда не видно. У Франции все равно нет для него авиагруппы. И все равно подписывать бумаги, что официально передадут корабль в безвозмездную аренду республиканской Греции, рука не поднимается.

– Франции нужно отлежаться, – говорит Ренгартен. – Франции нельзя вступать в войну прямо сейчас, неудачи де Голля связаны именно с этим: он слишком торопится. Через год-другой, бок-о-бок с американцами – выйдет совсем другое дело. Но за год вам построят новый корабль! Только найдите экипаж и авиагруппу. Ещё можно переделать в авианосец большой лайнер, например, «Нормандию». Она сейчас стоит в Нью-Йорке, в очень хорошем состоянии…

Адмирал, наконец, отводит взгляд от кораблей.

– Ради Франции!

Перо бесшумно скользит по бумаге. Подписи греческой стороны уже на месте – разумеется, Клио Ренгартен, министра вооружений. Еще одна подпись на секретном протоколе. «В случае вступления Советского Союза в войну с Германией либо Японией, безвозмездная аренда авианосца типа „Беарн“ передается Советскому Союзу.» Вот так! Умел бы Ренгартен улыбаться – пришлось бы давить злую ухмылку. Давно ли Франция поставляла «мораны» финнам, чтобы те сбивали над Хельсинки и над линией Маннергейма советских летчиков? А теперь отдает целый авианосец. Хотя, конечно, маленький, немолодой и скорей опытовый, чем боевой.

Ветер треплет уголки бумаги, на зубах вязнет вкус влажного железа. Густой запах порта.

– Благодарю… Этот экземпляр ваш. И это тоже вам.

Бумаги о передаче кораблей вест-индской эскадры законному правительству Франции. Петена Соединенные Штаты не признают с декабря, с самой истории с немецкими летчиками на Мартинике. Де Голля – никогда не признавали.

Когда адмирал поднял глаза от машинописных листов, Ренгартену показалось, что погода испортилась и ветер все-таки швырнул на важнейшие документы соленой влагой, да и до лица Мюзелье дотянулся. Мгновение спустя понял, что это не так. Рука сама взлетела к козырьку.

– Разрешите идти, Ваше Превосходительство?

В ответ на кивок четко развернулся и отошел. Не стоит чужаку смотреть, как по щекам главы французского государства катятся слезы.

Глава 2
Самолет с неправильным прикусом

28 февраля 1941

База ВМФ США Анакоста

Бетон полосы спрыснут утренним дождем, свинцовые облака, что еще недавно поднялись тысяч до пяти, быстро бегут, сквозь рваное покрывало проглядывает второе, белесое и неподвижное. При такой погоде нарядный алюминий становится мышино-серым – словно прототипы истребителей, что стоят рядком вдоль взлетной полосы, оптом запроданы люфтваффе. Выручает канареечный окрас крыльев, но даже «морской желтый» в такую погоду теряет свою вырвиглазность.

Самолетов семь.

Пилотов к ним шагает шестеро.

Все переговариваются на английском ради единственного среди них американца, но русских выдает не только акцент. Янки если и не видел новые самолеты, так хоть слышал о них, держал в руках технические задания. Русские увидели этих птичек впервые, и уже под впечатлением.

– Н-даааа… – тянет кап-два Колокольцев, командир авиагруппы.

Он машинально подкручивает правый ус – вверх, стрелочкой. Усы – предмет его гордости. Не маленькие пышные «сталинские», не «ворошиловская» клякса под носом, не длиннющая кавалерийская роскошь в стиле Буденного – острые тонкие пики лихо закручены вверх в стиле пилотов-асов Великой войны. Весь Колокольцев сошел с плакатов тех времен, когда авиаторы только начинали убивать друг друга при помощи пулеметов. Длинный, нервный, чуть нескладный… Но когда ему между лопаток приходит хлопок медвежьей лапы – не сбивается с шага, даже не морщится.

– Да, Джереми?

Американец ухмыляется.

– Все не так плохо, как кажется. Будет из чего выбирать. Слово!

Слово Джереми О’Тула весомо, говорит ли он о самолетах или ставит его на кон в карты. Историю о том, как он без всяких расписок проиграл почти полста тысяч – и выплатил сумму до цента, рассказывают новичкам на американских авианосцах. Такой Джереми человек, не может не ставить на кон – или бешеные доллары на земле, или собственную шкуру в небесах. Сейчас работает на русских, инструктором. Деньги получше, чем в Китае, только Чан Кайши было нужно много летчиков, Советы взяли одного, и это греет душу.

Мистеру О’Тулу нравится быть лучшим.

Русские ему тоже нравятся.

Тем, что, как и он, умеют летать на всем и в любых условиях, от жестокого обледенения до нулевой видимости. Тем, что понюхали пороху, что не признали его за равного, пока не повыбивали друг из друга соленые морские брызги в учебных схватках. Парни хороши, но слишком уж любят виражи, а Эф-два-А не тот кораблик, который хорошо пишет петли на горизонтали. Сверху вниз клюет здорово, и эти клевки разом с условными сбитыми принесли американскому пилоту право хлопать по спине советских коллег. Одна беда, в отличие от англичан, которых Джереми знавал и на фирме «Брюстер», и в Бирме, русские от его манер не морщатся. Половина удовольствия от того, чтобы внезапно со всей дурищи хряпнуть человека промеж лопаток разжатой в пустую ладонь кувалдой, пропадает.

Реакция, правда, у всех разная.

Алекс Колокольцев просто не обращает внимания. Верно, полагает, что у янки так принято, обычай не хуже других. Сейчас он смотрит на линейку самолетов, и закрывает рукой лицо.

Джордж Валльян – нет, не армянин, голландец, хотя на суровых протестантов из тех, что сохранили память о происхождении от колонистов Нового Амстердама, совершенно не похож. Этот каждый раз расправляет плечи и ухмыляется, словно кот, которому за ухом почесали. Ростом невелик, но шея крепче, чем у профессиональных борцов. Ему в спину нож воткни – застрянет, а верней – сломается! Валльян – комэск пикировщиков, ему нужны мышцы, чтобы легче переносить перегрузки и справляться с усилием на ручке. Эф-два-А рассчитан на двенадцатикратную? Валльян, бывало, выводил самолеты из пике при четырнадцати «же».

Он приметил на линейке большой самолет, крылья изломаны «обратной чайкой». Улыбается. Ясно, видит немецкую «штуку», что прославилась над Польшей, Норвегией и Францией. На деле там стоит машина фирмы «Воут», совсем другой самолет, но благожелательное внимание ему обеспечено.

Вот от Бэзила Нелаеффа быстрой реакции не дождешься. Сейчас невозмутим, как был невозмутим, когда Джереми его легонько так хлопнул по спине, дружески, как белый медведь бурого. Так же спокоен был и когда «сбил» инструктора в первой же сшибке, единственный из всех летчиков. В кабине работает не только ручкой: когда машина О’Тула ринулась на него сверху, Нелаев вместо попыток уйти вбок или даже нырнуть вниз, убрал обороты мотора. Сбавил скорость – и привет, он на хвосте, фотопулеметом – щелк! Что ж, когда внизу палуба бывшего французского авианосца и есть шанс расквитаться в следующем вылете, такое поражение можно пережить.

У четырех финнов, которых сбил русский истребитель на Зимней войне, таких шансов не было. Два «морана», «бульдог» и «фоккер» упали в ледяное крошево Финского залива. У них, как на «брюстере» Нелаева, надувных лодок за сиденьем не было…

Звездочки на новом самолете Бэзил нарисовал только после «дуэли» с инструктором. Когда тот на мгновение оторопел, увидав такое украшение, хлопнул коллегу по спине – как кит хвостом по воде. Чуть за борт не снес, но синяка не оставил.

Случилось это через две недели после того, как его инструктор по-свойски поприветствовал.

Неудивительно, что на круглом лице балтийского аса нет никакой реакции на новые самолеты. Она там появится тогда, когда он сочтет, что для нее пришло время, не раньше.

Ник… Фамилию командира штурмовой эскадрильи инструктор помнит: Чучин, но выговаривает со второго раза на третий.

Штурмовики – это то, что у русских занимает место торпедоносцев. Удар куда слабей, большой корабль ни пулеметами, ни реактивными снарядами не потопить – зато от них не увернуться, и все, что не под броней, они снесут.

Этот о’туловское приветствие стоически снес, а потом сам виновато улыбнулся. Перед этим – оттоптался по носкам ботинок инструктора.

– Кажется, я вас побеспокоил? Прошу покорно простить, я весьма неловок.

Потом, когда смотрели, как на Эф-два-А подвесить эрэсы и более тяжелые бомбы, да топтались вокруг стола с чертежами, ноги были оттоптаны у обоих без всяких реверансов.

На новые самолеты смотрит с интересом. Тянет:

– Некоторые решения должны быть интересны.

– Не некоторые. Все, – сказал Джереми. – Это конкурс неклассических конструкций. Года три назад флот посчитал, что в рамках обычной схемы палубный истребитель, равноценный армейскому, соорудить не получится. Потому мы сейчас и видим то, что видим. То, что дорого. То, что странно. То, что слишком ново. Но то, что поставит птичку с авианосца вровень с сухопутной.

Советский кэп кивает. С ним О’Тул свой номер не пробовал. С командиром корабля амикошонничать, что в кормовой флаг сморкаться. Убьют при полном понимании своих, американских, водоплавающих.

– Ну, что, товарищи, – бодро провозгласил командир авианосца, – присмотрим себе самолет?

Он даже руки потер.

Сейчас возле самолетов нет представителей фирм, даже механики отошли в сторонку. Русских используют еще и для беспристрастной оценки изделий. Известный любимчик Советов, фирма «Кертисс-Райт», здесь представлена только моторами.

Вот первая машина, и это…

– «Брюстер», – констатирует командир авианосца. – Он, что ли, перспективный?

«Брюстерами» советские летчики называют Эф-два-А, по фирме-производителю.

– Не совсем, – отзывается О’Тул. – Это не знакомый вам Эф-два-А-два. Это третья модель. Мое дело сторона, кэп, но, поверьте – эта птичка хуже А-второй, которую нам перегнали с «Лекса» и «Сары».

Нынешний инструктор учит русских парней садиться на качающиеся аэродромы на стальных островах, но будь он проклят, если промолчит! Он – один из тех, кто рисовал Эф-два-А. Один из тех, кто рассобачился с брюстеровским руководством и хлопнул дверью, по-свойски – так, что та с петель слетела. Большинство его коллег быстро нашли места в других авиастроительных компаниях. «Грумман», «Кертисс-Райт», «Дуглас», «Воут», «Белл» с тех пор, как в Европе запахло порохом, растут, как кукуруза после хорошего полива.

Джереми попробовал себя как летчик-испытатель и торговый представитель фирмы «Белл». Сперва в Южной Америке – продавал истребители. Купили аж целых шесть штук.

Другой рынок оказался ёмче.

Небо Китая уже расчертили полосами сбитые самолеты, там брали не впрок, а на замену авиации, что полегла в первых боях. Истребители «Белл» были немногим лучше старых китайских, и по всем статьям уступали «хокам», что потоком шли с сибирских заводов «Красного Кертисса». В качестве последнего аргумента Джереми поднял свою «беллочку» в воздух при очередном японском налете – и самолеты купили, аж сто шестьдесят штук. В приложение к самолетам купили и пилота: Джереми опять проигрался, да и воздушный бой оказался его стихией. За полгода в Китае он заработал столько, сколько в Штатах за пять лет, а прыгать с парашютом пришлось даже реже: один раз, когда мотор решил, что с него хватит китайских механиков, и отказал, другой – после тарана нового японского бомбардировщика, что оказался непривычно крепким. Джереми ни разу не был сбит, а сам завалил три самолета с восходящими солнцами на крыльях. Впрочем, здесь, в Штатах, этого никто не оценил. Японцев, как и прочих азиатов, считают физиологически неспособными к полету, думают, что пилотов императорских армии и флота плохо учат – а главное, числят трусами.

О’Тул на своей шкуре убедился, что это не так. Русские – тоже. Джереми их не встречал, они воевали северней, но слыхал немало.

Сейчас русские платят больше, чем когда-то Чан Кай-ши, а его работа – научить их пилотов снимать с его кургузых птичек не просто каждый вложенный доллар, а большие проценты. Он любит самолет, который когда-то выпустил с чертежной доски в небеса. Зато фирму «Брюстер» ему любить не за что.

Доработали его любимую птичку, говорите?

Если бы!

Они искалечили самолет, их даже сапожниками не назовешь – они плотники, даже – лесорубы!

– Если желаете купить еще «брюстеров», требуйте старую добрую вторую модель, – четко, чтоб лучше поняли, проговаривает Джереми. – На третьей не поменяли ничего, только добавили лишнего веса.

– Фотография «до»? – спрашивает Колокольцев. – Чтобы новые самолеты хорошо смотрелись?

– Нынешний «Брюстер» весь – фотография «до». Это как бы новая модель. Ребята с фирмы будут заливаться про протектированные баки, толстую бронеспинку, систему опознавания «свой-чужой», ручной огнетушитель… Какая разница, если машина сделана по заданию лохматого тридцать пятого года? И мотор у нее все тот же? Чтобы птичка еще летала, ее нужно облегчать, а на нее навешивают балласт.

Самолет все-таки смотрят, вносят в программу испытаний, но Джереми доволен: бывшим боссам свинью он подложил. Счастье, хоть и поменьше, чем сорвать куш в покер или вернуться домой на самолете, что насквозь просвечивает от пробоин.

Второй самолет выглядит точно так же. В глаза бросается шасси другой конструкции. В остальном похож, но это работа другой фирмы. Разницы – никакой. Оба-два – короткохвостые среднепланы. У обоих подозрительно хлипкое шасси. Моторы одинаковые… Различия есть: «брюстер» чуть крепче, берет больше топлива, «грумман» тяжелей вооружен. Командир авианосца поджимает губы.

– Это точно новое?

– Новое, – говорит Джереми. – Это «Уайлдкэт», четвертая модель. Первая была бипланом. Проиграла конкурс «Брюстеру». Самолет переделали, чтобы был похож на победителя, только лучше.

– Чем лучше?

В ответ – ухмылка.

– Протектированные баки, надежная бронеспинка, ручной огнетушитель, две фары для ночной посадки вместо одной. Все то же, что брюстеровцы засунули на свою третью модель. Зато окошечка, через которое удобно смотреть вниз, нет. И вот этот истребитель, сэр, точно рекламное «до». У фирмы «Грумман» в конкурсе участвует и новая оригинальная машина.

– Ясно. Посмотрим, сравним, облетаем.

Второй прототип тоже записывают на испытания. Обычная программа: скороподъемность, пилотаж, особенно – виражи, пикирование, выход из штопора…

Третий и четвертый прототипы укутаны в брезент. Стоит подойти поближе – выскакивает, как чертик из коробочки, американец в штатском. Обычное серое пальто на нем сидит как военная форма. Объясняет:

– Это английские самолеты.

Значит, у США так хорошо с истребителями, что стоит вопрос о лицензионном производстве?

Джереми вздыхает.

Михаил Косыгин поднимает кустистые брови. Бывший адъютант наркома флота в тридцатые объездил все крупные авиавыставки. Как он может не узнать характерный остроносый, горбатый профиль? Номер четвертый выдают узкий, как у стодевятого «мессера», фюзеляж и эллиптическое крыло.

– «Харрикейн» зачем прятать? – спрашивает Косыгин. – В минувшем году эта машина показала себя хуже серийного «хока». «Спитфайр» я тоже видел. В Фарнборо, еще до войны.

Американец разводит руки.

– Проще накинуть брезент, чем просить у англичан разрешения на показ того, что вам и так известно.

Косыгин манит пальцем Колокольцева, сообщает по-русски:

– Жаль. В Фарнборо к «спиту» близко не подпускали, огородили веревками. Даже просто посидеть в кабине было бы весьма и весьма познавательно. Это не «горбатый», этот осенью с «худыми» резался на равных.

Колокольцев кивает. Да, жаль. Да, интересно.

Лицензия на «харрикейн» СССР даром не нужна. Что до «спитфайра», то, чтобы произвести этот истребитель, надо перевезти Англию. Одна форма крыла намекает на культуру производства, которой нет даже в Штатах и Германии.

Остается пожать плечами и шагать дальше, к последним трем машинам, между которыми и пойдет настоящий конкурс.

Вот и большой самолет, издали похожий на «штуку» из советской книжечки-определителя профилей. Большие черные цифры «5» на желтых крыльях, мелким шрифтом – номера гражданской регистрации прототипа. Вблизи самолет не похож на немецкий пикировщик. Он вообще ни на что не похож!

Мотор воздушного охлаждения очевидно мощный – для него понадобился огромный пропеллер, из-за него пришлось поднимать фюзеляж над землей, а чтобы шасси не оказалось слишком длинным и хрупким, изломать крылья углом вниз. Наверху – фонарь кабины, слишком маленькой для двоих.

Большой, тяжелый одномоторный самолет. Тем не менее, фирма «Воут» обещает очень интересные характеристики. Отличная скорость, мощное вооружение. При необходимости может поднять полутонную бомбу. Секрет в новом, мощном двигателе. Что до размера – крылья складываются, и места в ангаре самолет займет не так уж много.

Пикировщик заглядывает под брюхо. Разочарование!

– Трапеции нет.

Той, с которой можно сбросить бомбу в пикировании – и не попасть в собственный винт.

– Можно поставить.

– Будет летать хуже, чем на испытаниях.

– Учтем…

Колокольцев зримо недоволен. Ворчит:

– Одномоторный самолет такого размера, даже как ударный… Не то.

– Хвостовое оперение как с другой машины сняли и пришпандорили, – режет штурмовик Нелаев. – Маленькое, верно, предельное. А в бою, знаете ли, дыры делают.

Он не говорит этого вслух, но искренне считает, что удачный самолет непременно красив. Потому прототип пять ему не нравится заранее, но облетать машину придется. В программу испытаний внесены стрельбы.

Что ж, пора переходить к следующему прототипу. Номер шестой вызывает у командира авиагруппы одобрительное хмыканье. Этот – красавец! Зализанные формы, острый нос с заткнутыми выколотками: здесь могли бы быть стволы, много. Сейчас нет.

Как нет и места для двигателя!

Сзади, что ли, приспособили? Точно, за кабиной – жадная пасть воздухозаборника, пунктир выхлопных патрубков. Дальше обычный хвост, на фоне старичков и номера пятого – весьма элегантный. Ах да, пропеллер – спереди. У них что, вал мотора проходит сквозь кабину? А как же пилот? Или ему вал вставляют в задницу и выводят через пупок?

– Я хочу заглянуть в кабину, – заявил Колокольцев.

Разумеется, разрешили.

Вскочил на крыло – новый сюрприз. В кабину нужно залезать не сверху, как принято, а сбоку. Дверца точно в автомобиле. А прыгать как? Но это потом, потом… Главное – вал! Где он? Под ногами? Значит, усилие передается не напрямую. Значит, мотор теряет в мощности. Значит, есть чему ломаться сверх обычного для нормальных самолетов.

Рука командира авиагруппы уже привычно прикрывает глаза. Как жаль, что своих, советских, палубных самолетов пока нет! Морские есть, но это – машины, которые только летают над морем, а садятся на обычные, наземные аэродромы. Все отличие от сухопутных – то, что машины чаще зовут кораблями и бортами, чем самолетами, да форма тех, кто сидит внутри. То, что Красной Армии и Красному Флоту служат разные модели, объясняется вовсе не техническими заданиями. Да, флот требует надежности и радиуса, армия – маневренности, но несовместимость требований – следствие застарелой привычки не зависеть друг от друга ни в чем и никогда.

В конце концов, после Гражданской войны добрых десять лет главным противником флота был никак не мировой империализм. В песнях пели:

"Сквозь огонь батарей

В двери наших морей

Нету хода враждебным линкорам!"

То-то в те времена кораблей строили мало, зато бригады морской пехоты стоят отнюдь не только в портовых городах, и хвастают на парадах амфибийными танками не только ради устрашения врагов внешних. Для гарнизона Хельсинки умение советской морской пехоты вести уличный бой оказалось сюрпризом, последним и решающим, но бригады, что базировались в Подмосковье, натаскивали ради другого города и другого противника.

С самого восемнадцатого года Красный флот – последний довод власти против левацкого мятежа. Именно поэтому самолеты у флота – свои, и танки свои, и кадровый состав, не исключая комиссаров и особистов – тоже свой.

Капитан второго ранга Колокольцев хорошо помнит курсантские годы в училище имени Фрунзе, ночные подъемы в ружье, борта грузовиков-АМО. Учебные тревоги, а потом – настоящая. Лёт по ночной Москве, отсечные позиции, дозоры на крышах, циновка на верхнем этаже китайгородской башни, той, что у Владимирских ворот, лубянский «дом с полубаком» в прицеле – боевой пост курсанта Сашки Колокольцева по «контрпереворотному» расписанию.

Там он лежал в кризис двадцать седьмого – вторым номером при «максимке». Тогда, после высылки Троцкого, ждали армейского выступления, и задача ставилась – поддержать оборону здания ГПУ. В кризис тридцать первого установка была спаренной, в прицел попали двери и окна потенциального противника, а позицию армии довели как «неопределенную».

Курсанты были готовы убивать и умирать, но в головах у них играл не «Интернационал», как на курантах, а прилипчивая, запрещенная, но знакомая каждому «На смерть юнкеров» Вертинского.

Страна перестала быть, как в песне, «бездарной» – до пальбы не дошло. Ни тогда, при Колокольцеве, ни потом, в тридцать седьмом, перед первомаем. Новое поколение курсантов держало позиции скрытно, а вместо броневиков в парадной колонне шли плавающие танки, у которых заранее отстегнули понтоны. Никакого боекомплекта, только приказ закрывать правительственную трибуну – ревом моторов, лязгом гусениц, броней и телами. И закрывали бы.

В тридцать восьмом – опять в прицеле Лубянка – особисты управились с ежовщиной сами, не дожидаясь помощи от усиленных моряками исполнителей прокуратуры. Двадцать лет училище честно тянет вторую лямку, помимо подготовки морских командиров – или по мысли тех, кто устроил морское училище в Москве, именно эта задача – первая? Курсанты обязаны держать центр столицы. То ли вместе с частями НКВД сдерживать армию, то ли с армией усмирять малиновых околышей, то ли в одиночку, в надежде на морскую пехоту, на то, что армия большая и вряд ли присоединится к мятежу вся и сразу. И на то, что один моряк стоит десяти «сапогов».

Даже на суше.

Авианосцы политическому флоту не нужны, как и палубные самолеты, как океанские корабли вообще, но флот не мог оставаться флотом, уйдя на сушу целиком. Новая царская гвардия – жрет в три горла, зато верна! – Советскому Союзу не нужна.

К концу двадцатых стали строить тральщики и морские охотники, подводные лодки, эсминцы из старого царского задела. В тридцатых дело дошло до новых эсминцев и крейсеров. Сейчас, в начале сороковых, на стапелях крейсера линейные.

Советский флот вернулся в океан, хотя первую славу получил именно от десанта, когда ударом через подтаявшие льды весенней Балтики взял финскую столицу.

Нынешнее поколение больших кораблей хорошо показало себя в боях за Грецию. Вывод: время для следующего шага.

После тяжелых и линейных крейсеров следуют новые линкоры – и авианосцы!

Авианосцы точно будут, иначе зачем СССР тратить валюту на лицензию? Для единственного, что достался по случаю, в аренду, и вообще грекам, летающее оружие можно просто купить. Значит – будут, и им нужны современные машины, палубные в полном значении этого слова.

Значит, нужен не только крюк – ловить аэрофинишеры, нужны крылья, что складываются или расправляются одним нажатием кнопки, нужно, чтобы запасной самолет можно было собрать силами механиков в корабельном ангаре – из ящика. Каждая лишняя деталь – удар по боеспособности, а тут – передача под сиденьем пилота…

Колокольцев глянул через фонарь вниз. Обзор неплохой, и оружия в нос должно влезть немало, но вряд ли этот кораблик подойдет. Командир все равно черкает карандашом, намечает программу испытаний. Американец-инструктор что-то ему втолковывает. Вот подошел еще один штатский – этот настоящий. Секретный агент может разгуливать в плаще нараспашку, но нацепить галстук в крупный горошек отчаянного желтого цвета – точно такого же, как крылья прототипов?

Еще несколько фраз. Возмущенный голос командира авианосца слышно и в кабине с захлопнутой дверцей.

– То есть как нельзя испытывать на штопор?

– Испытывать можно, сэр. Вывести из штопора – нельзя.

Косыгин спокойно, даже чуточку демонстративно перечеркивает наброски плана испытаний. Верно, вооружения нет, самолет не выходит из штопора… К приемке явно не готов.

– Вылезайте, Александр Нилович. Нам еще седьмой аппарат смотреть.

Переходя к седьмому прототипу, командир авиакрыла оглядывается. Эта штуковина была так похожа на самолет. На красивый самолет!

Внешне.

Советская делегация стоит и смотрит. Все молчат. Колокольцев прикрыл длинное лицо рукой. Командир корабля, напротив, заложил руки за спину и склонил голову набок, точно ворон, что собирается выклевать кое-кому глаза. Видимо, тому, кто надоумил греков поискать оружие получше советского.

Командиры эскадрилий и вовсе застыли, как актеры в финале «Ревизора». Истребитель Нелаев еще не решил, как ему реагировать на то, что он видит, и решит, верно, нескоро. Штурмовик Чучин согнул указательный палец правой руки в знак вопроса, прижал его к подбородку и рассматривает самолет, точно творение скульптора-футуриста. Пикировщик Валльян улыбается – удивительно глупо для его породистой физиономии. Точно прыгнул без парашюта, приземлился на темечко, и с тех пор так и ходит…

Даже американец-инструктор приподнял плечи, словно оправдывается: мол, не я проектировал этот паноптикум. Дар речи он обретает первым.

– Я видел их первую модель, ее в трубе продували, я тогда еще на «Брюстер» работал. Она была… нормальной.

Молчание. Слышно, как ветер колышет траву рядом со взлетной полосой, слышны шаги техников, далекий рокот мотора бензозаправщика, что принимает топливо. Даже шелест звездно-полосатого флага.

Первым очнулся, как и положено, командир корабля.

– Ваши мнения, товарищи.

Сказать нечего.

Но Колокольцев находит несколько слов, цензурных, но точных.

– У него прикус неправильный.

Александр Нилович – собачник. Но его слова абсолютно подходят к самолету.

Что еще можно сказать?

Разве, как Валльян, перестать улыбаться и возразить:

– Товарищ капитан второго ранга, вы ничего не понимаете в кошках. Для перса – хорошая морда. Породистая!

Американец уже поднял плечи – теперь пора бровям на лоб выползти.

– Как вы угадали, что это груммановская машина?

Та самая, которую должен был оттенить дикий кот «Уайлдкэт». Такова традиция: у Груммана все истребители – «коты», как у «Кертисса» все истребители – «ястребы», а пикировщики – «зимородки».

Капитан-лейтенант Валльян улыбается шире прежнего, того и гляди, рот порвется.

– Морда у него кошачья. Точно фюзеляж ухватил крыло за шкирку и тащит в новое логово, как котенка…

Командир авианосца молчит. В голове стучатся крамольные мысли: что если отбить в Москву запрос с разрешением ограничиться лицензией лишь на некоторые узлы, без которых нормального палубного самолета нет и быть не может, а саму машину пусть сочиняет товарищ Поликарпов. Генеральный конструктор морской авиации этого действительно хочет.

Только разреши.

Только разрешать – нельзя!

Михаил Косыгин прикрывает глаза. Вспоминает.