Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Для будущей мировой истории исключительно, нет, по-ленински архиважны Мальта и состояние германской авиации, которая эту самую Мальту блокирует. Для самой Греции – конвой с военными припасами и срок, в который он явится.

Если англичанам не помогать – их могут побить. Ситуация, в которой Черчилль просит помощи не у великих держав, а у Греции, не может быть описана как «трудная» или «опасная», она совершенно, исключительно отчаянная. Значит, без помощи Мальта обречена, если немцы захотят ее взять – и если не наделают очень уж грубых ошибок.

Не будет Мальты – между итальянским сапогом и Африкой будет господствовать немецкая и итальянская авиация. Тогда фашисты смогут удержать африканские колонии, а может, и прорваться за Нил. Для британской империи немецкие танки над Суэцким каналом немногим лучше, чем они же на Темзе.

Потери немцев в мальтийской операции без греческого участия будут, вероятно, приемлемыми, и не помешают нападению на Грецию и СССР.

В прошлой, империалистической, войне слабая экономика России начала разваливаться, как только оказались закрыты турецкие проливы. СССР сильней, но и ему удобный канал помощи лишним не будет, для Греции это вообще единственная линия снабжения. Клио полагает, что Союз выстоит и без неё, но это Клио. Она видела, как воюют советские добровольцы на суше. Немцы, американцы, англичане будут судить по финской кампании, в которой Красная армия не добилась вообще ничего.

Значит, враги нападут этой же весной, а союзники не смогут помочь. Идущий вокруг Африки конвой попросту опоздает, материковая Греция падет наверняка. Вот острова и, если сильно повезет, Пелопоннес, можно будет удержать, опираясь на флот и доставленные конвоем запасы.

Некоторое время. Пока запасы не закончатся.

Вариант очень плохой, но ожидаемо плохой.

До недавнего времени, до баснословных успехов греческой армии и британского флота этот вариант был единственным. Из него исходили, его просчитывали – в Афинах, в Москве, в Вашингтоне, в Лондоне. На него рассчитывают Рим и Берлин.

Мужество и умение греческих солдат и советских добровольцев породили шанс. Не использовать его – замучает совесть.

Можно выбрать промежуточный вариант.

Англичанам помочь боевыми кораблями, транспорты пустить вокруг Африки. Будет бой, и на этот раз – будут варианты. Если удастся снабдить Мальту, а немцы не помешают – значит, они с головой в другой операции, той, что направлена на восток. Все их силы, вся надежда Рейха на победу будут вложены в первый удар. Потому что при живой Мальте уже через несколько месяцев англичане покончат с итальянскими колониями. Уцелеет Греция – и вся британская африканская армия окажется на Балканах. Что до СССР, то при наличии снабжения по ленд-лизу разом через Мурманск и, в худшем случае, Новороссийск – затяжную войну он выиграет.

Значит, при таком выборе немцы должны рассчитывать победить быстро, и победить – в Греции, раз уж пережать Суэц не судьба. Ситуация, в которой они наносят главный удар на Афины, а конвой еще не доплелся до Суды и Пирея – катастрофа.

Самое неприятное, что эта развилка зависит от выбора немцев. Клио обязана его учитывать, что вариант для немцев рискованный – так риск вообще основа немецкой стратегии, и один раз они уже играли в такую игру: в тридцать девятом, когда бросили на Польшу всё, что было. Результат – победа! Так почему бы и не повторить?

Значит, конвой должен идти напрямик, и другие варианты, возможные при выборе похода вокруг Африки, значения уже не имеют. Разве что решение с прорывом мимо Средиземное море еще хуже?

Если немцы не мешают снабжению Мальты – точно не хуже. Конвой явится вовремя, а насколько хорошо его грузом распорядятся армейские – это, всё таки, не к Клио.

Если конвой попробуют выбомбить – что ж, будет воздушный бой. Тут как кости лягут. Упадут шестерками кверху – конвой и эскадра прошли без потерь, враг потерял много самолетов, а то и проиграл еще одно морское сражение. Тогда Греция отбросит врага от границ, а Советскому Союзу вообще не приходится воевать, пока немцы не восполнят потери в авиации или до лета, или вообще до следующего года.

Если немцы сошли с ума и всё-таки нападут весной даже в таком раскладе… Будет тяжело, но всё-таки легче, чем в варианте «пропустили без боя». Меньше вражеских самолетов над головой – всегда хорошо.

Увы, помимо шестерок на кости есть и единицы. Допустим, транспорты и эскадра потоплены, причем легко, без особых потерь у врага. Мальта сдалась. Греции плохо, хуже, чем в варианте, когда конвой попросту опаздывает, но ненамного. Так и так разгром и оккупация, разве чуть быстрей. Ещё в этом варианте правительство в изгнании может оказаться не левым, а королевским, но это уже мелочи. Если совсем не верить в свой флот – нужно топить его, не выводя из гавани. На вариант «все единицы» лучше не оглядываться, а вот каждую конкретную стоит рассмотреть.

Если гибнет боевая эскадра, эсминцы, крейсера и авианосец, то охрана конвоев с ленд-лизом оказывается целиком завязана на британский флот, и главный союзник Греции получит не то, что отправит Америка, а то, что не заберут себе англичане. Неуютный вариант, но не смертельный, и отчасти разрешимый политически.

Кроме того, если всё повернётся плохо, погибшая эскадра не сможет оборонять острова. Это хуже. С другой стороны, если корабли удастся забомбить в общем строю с английскими, долго ли они продержатся сами по себе? Конечно, их можно прятать, как финны прятали свои броненосцы, но в решающем бою проживут недолго. Кроме того, для противодесантной обороны у Греции есть старый броненосец и очень пожилой броненосный крейсер. Для внезапной стрельбы в упор по силам высадки годятся оба. Самое ценное – авианосец.

Потеря боевых кораблей – беда, но не гибель. Если при этом конвой дойдёт, а Мальта устоит – всё неплохо. Мелкие корабли вообще можно рассматривать как ресурс возобновляемый. Арсенал демократии построит еще, да и у короля много.

Вот если уничтожат конвой… Но между уничтоженным и опоздавшим к решающему делу разница невелика.

Наконец, если конвой и флот пройдут, но падёт Мальта – снабжение Греции сильно ухудшится, но в отличие от варианта с отказом англичанам в помощи, немцы будут хоть сколько-то потрепаны.

Итак, главные факторы: конвой и потери Оси, особенно в авиации. Конвой должен пройти. Вражеских самолетов нужно уничтожить как можно больше.

Адмирал говорит, что постановка задачи на прорыв ведет к разгрому. Остается ровно один вариант: поход всеми силами с целью нанесения поражения воздушной группировке, блокирующей Мальту.

Иными словами, генеральное сражение за воздух – как Салоники и Матапан были генеральным сражением за господство на море.

Очередь решения.

Клио встает.

Слова – негромкие, но больше аршинных газетных заголовков, такие бы на борта кораблей приделывать. Казенные, как тактические номера.

– Товарищи, я намерена завтра проинформировать наших союзников о том, что мы согласны на совместную операцию против воздушных сил противника, осуществляющих блокаду Мальты и нарушающих наше судоходство в Средиземном море. Я буду настаивать на следующем условии: при общем британском руководстве авианосное соединение должно находиться под нашим командованием. Если считать по самолетам для боя с берегом, наш вклад едва не больше половины.

В конце концов, операции флота против берега лучше всего выходят у русских. Исторический факт, традиция с ушаковских времен. В прошлом году советский флот доказал, что норов у него прежний. Лихой и кровавый штурм финской столицы и элегантное занятие Додеканезских островов встали в один ряд с лучшими операциями императорского флота.

Адмирал улыбается.

– Если согласятся…

Улыбка широка, мечтательна. Сейчас, на несколько мгновений, он снова поэт и пират. Он даже заговорил по-гречески, хотя от акцента – хоть уши зажимай.

– Сицилия, остров Архимеда… Не засиделись ли там римляне?

Глава 6
Ночной налет

18 марта 1940.

Норфолк.

Джереми О’Тул разглядывает друга сквозь стакан, в нем виски на палец. Сегодня вечером можно, погода нелетная и прогноз дрянной. Что видит? Газетчика, плута, вольного стрелка – почти безработного. Поношенная шляпа сбита на затылок, пиджак расстегнут. В глазах – надежда. Приятелю нужна тема, любая, которую можно продать лучше, чем за бутерброд. У Джереми такая тема может случиться.

– Условие: половина гонорара моей жене, другая тебе, – говорит пилот, и снова щурится поверх жидкого янтаря. Он не любитель выпивки, у него другой искус, единственный, какого не было в библейские времена.

Скорость.

Если к ней прилагаются пули – неплохо, как перчинка. Лишь бы не слишком много, Джереми не огнеед. Зато его друг хлебает неразбавленный виски, как воду.

– Опять авантюра. Опять голову на кон… Зачем? – ворчит журналист. – У тебя деньги есть. Съезди в Вегас, развейся.

Пилот только презрительно хмыкает.

Фишки на суконных полях, карты в руках… Пробовал. Не затягивает. То ли дело, когда навстречу несется земля, стрелка альтиметра отматывает круги, спидометра – дрожит, но медленно ползет вперед, и стонет набор, и трещит обшивка. Над головой проносятся пушечные очереди – японский истребитель пытается догнать, но куда ему? У него в таком пике оторвет перкалевые крылья. Вот оно, превосходство металла над деревом. Главное – вовремя взять ручку на себя, чтобы, когда будешь выходить, по пути задравшегося носа оказалось брюхо вражеского самолета. Тогда – выжать гашетки, четыре «браунинга» вспарывают это брюхо очередями, и японец разлетается, точно большой шрапнельный снаряд.

Или – туман, смутные очертания гор, мотор кашляет от высоты и сырости, и в любое мгновение перед носом может возникнуть зеленая стена гималайских предгорий.

Это – жизнь. А фишки… Даже с куревом и выпивкой – скучно. Опять же, возвращение разное. Когда Джереми уходит на чужие войны, жена кричит: «Хоть бы тебя убили! Больше не приходи!» Но плачет на плече, и несет в банк его заработок, когда пилот-инженер с виноватым видом является домой. И они счастливы – месяц, два, разок Джереми спокойная жизнь не приедалась целых полгода. Потом он снова уходит веселиться – на испытательные полеты, дальние линии, далекие от Америки войны. Снова и снова возвращается победителем. А в казино – какая победа?

Когда-то Джереми надеялся, что друг поймет. Вытащил в небо – пассажиром. Увы, тот лишь позеленел, да и заднюю кабину пришлось чистить. Что поделать, если у хорошего человека из подошв ботинок в землю уходят корни?

– У меня к тебе дело и тема, – сказал Джереми. – Мое воспитание оставь жене, она вечно путает меня с сыновьями… Так вот – сейчас у меня действительно хорошие шансы не вернуться. Я взял неплохие деньги за работу инструктора, но драка будет рядом, и самолет для меня наверняка найдется.

– Китай?

– Европа. Где – неважно, если меня собьют, то над морем, в птичке моей разработки. Я написал рассказ… три рассказа. Сюжет один, обстоятельства чуть разнятся: сбит в воздушном бою, сбит корабельными зенитками, не вернулся на авианосец, потому как некуда было… Ты понял?

Кивок.

Что тут не понять? Летчик-писатель предчувствовал смерть и точно описал ее в рассказе. Романтика, даже мистика… Обыватель съест и попросит добавки. Летчик ухмыльнулся.

– Я не собираюсь гибнуть, но поговорил с одним человеком, он и подучил, как обыграть смерть на ее поле. Умный человек предусматривает все. Так что – гонорар за рассказ и все статьи, что ты напишешь по теме, делим пополам. Половину тебе, половину моей семейке.

Еще кивок. Неожиданный вопрос.

– Это ты в Китае набрался? Звучит похоже на узкоглазых. Лао-Цзы, У-цзы?

Джереми пожал плечами, поставил стакан на стол.

– Не в Китае, уже здесь, хотя про мистера Лена Гао-тена там говорили много. Так вот, что ты сейчас от меня услышал, только первая часть. Часть вторая: те рассказы, которые не подойдут, ты не выбрасываешь, зато правишь своей рукой и выбрасываешь попозже, так, чтобы сама история уже потускнела, но не забылась.

– Лет через пять?

– Сам посмотришь. Линию понимаешь сам: мол, никакой мистики, заработок на собственной смерти, страховка для семьи… Это тоже пойдет: романтический герой становится парнем с твоей улицы, такое всегда находит спрос. Потом выжидаешь еще, и сдаешься, признаешь, что те рассказы довел до ума сам, а у меня были лишь черновики. Вот и выходит, что герой крутил в голове варианты, чего-то такого ждал, но выбрал именно то, что и случилось…

Джереми улыбается.

– Моей жене и тебе – деньги, мне – посмертная слава.

Друг-журналист взвешивает на ладони толстую пачку бумаги. Все варианты, беловые и то, что якобы черновики… По увесистости – роман!

– Если выживешь, все пропадет?

Улыбка Джереми становится шире.

– С чего бы? Поменяю имена, добавлю любовную историю, и будет именно роман про героических авианосных летчиков. Я не Хемингуэй, но продать будет можно.

Он отставил стакан, из которого так и не отпил. Прогноз может и ошибаться. Вдруг завтра будет чистое небо? Небо, в котором ему звенеть мотором истребителя!

19 марта 1941

Гавань Норфолка, греческий авианосец – бывший французский «Беарн».

Сегодня учения, массовый взлет. По советским меркам, тридцать самолетов – немного, в финскую поднимали и в десять раз больше, но для авианосца это удар даже не кулаком – сцепленными в замок руками.

Разрешения получены, американская береговая охрана оцепила район учений. Нос корабля смотрит в море, в сторону восхода. Небо еще черное, темноту от палубы бывшего «Беарна» отгоняет серебряный свет прожекторов. В отличие от доброй желтизны обычных лампочек или тревожной синевы аварийного освещения – безразличный и точный. Под ним на досках палубы четко различима каждая ниточка, на боках самолетов видны швы соединений, их желтые крылья кажутся белыми, алюминиевые корпуса масляно блестят.

В предрассветную ночь уйдет тридцать машин, но на корме собралось только двенадцать. По палубе ползут длинные тени – это медленно, как своды ленинградских мостов, закрываются броневые створки над лифтами. Все самолеты, которые следовало поднять на палубу, наверху. Урчат, каждый в две глотки, греют моторы. Есть десятиминутная готовность!

Капитан второго ранга Колокольцев подкручивает ус. На нем летный комбинезон, грудь схвачена лямками парашюта – мешок с последним шансом горбит спину. В руках командира авиагруппы особая подушечка, счастливая. Последний взгляд с верхотуры «острова»: все ли в порядке?

Если смотреть на груммановских монстров сверху, из «острова», не такие они и страшные. Выводок щенят, у каждого в пасти кость не по росту… От головного машет рукой комэск, Георгий Валльян. Вспрыгивает на крыло, выпускает в кабину здоровенный пушистый комок. Его истребитель всегда двухместный. Георгий уверяет: пока кот на месте, они над волнами не заблудятся, какую карусель не пришлось бы открутить.

Видно, была история. Сам Колокольцев тоже неспроста с подушечкой в руках ходит. Довелось капитану второго ранга полетать на машине французского типа: парашют на спине, сиденье внизу. После этого тот, что укладывается под задницу, два раза подряд не раскрылся – основной не выходит, запасной – жгутом… Для проверки прыгал с тем, что крепится на спине – порядок!

Хорошо, к тому времени дорос до командира полка, и механики переделали сидение его самолета на французский образец. С Эф-два-А оказалось еще проще, у американцев в числе летчиков-испытателей есть пилоты, что попали под ту же примету парашютной ревности. Французскую спинку, с чашей для парашюта, на один из «брюстеров» поставили по первому намеку, а для нижней части выдали подушку – заменитель парашюта.

Так Колокольцев и гремит подошвами по лестнице: подушка в руках. Груммановцы их в самолете не оставляют – значит, не надо?

Стоит спуститься на уровень палубы, как благоприятное впечатление от двухмоторных самолетов развеивается. Отсюда видно, что нижней челюсти, которая надежно придерживала бы плоскость, у самолетов нет. Неприятно.

Колокольцев доволен, что полетит на другой машине. Старый знакомец Эф-два-А выучил новые штуки, но чтобы в них поучаствовать, надо спуститься в ангар. Палубных катапульт американцы не поставили, самим не хватает, зато вместе с авиагруппой с авианосцев «Лексингтон» и «Саратога» сняли оборудование, которым сами янки не пользуются. Для их авианосцев бортовая ангарная катапульта – лишний вес. У них быстрые лифты, на бывшем «Беарне» – медлительные. У них палубы – простая конструкционная сталь, у французов – двадцать пять миллиметров броневой, поверх – семьдесят миллиметров африканского железного дерева. Под каблуками – звонко, за подошвы и шины колес палуба сама держит, выносит злую атлантическую волну. Хорошая палуба, но на то, чтобы ее открыть или закрыть, нужно целых пять минут. Добавить к этому медленный самолетоподъемник – выйдет, что только поднимать на палубу ударную эскадрилью приходится больше получаса.

Выход прост: двухмоторные самолеты в ангар не спускаются, живут на палубе, как на полевом аэродроме. Перед вылетом лифты поднимают только топливо и боеприпас.

Меньшие самолеты стартуют прямо из ангара, с бортовых катапульт. То, что для американских авианосцев – излишество, для бывшего француза – необходимость, условие боеспособности. Сейчас, послушные гидравлическому приводу, из бортов авианосца выдвигаются толстые короткие выстрелы – направляющие катапульт. Сверху может показаться, что авианосец решил полетать сам, расправляет крылья… Насмешку над крыльями. Культяпки! Такие бывают у драконов на плохих иллюстрациях к детским книжкам.

Гремит под ботинками трап.

Ангар устроен под взлетной палубой, но над ним, кольцом, в два яруса, прилепились каюты и кубрики. Лучшее место на корабле: свет из иллюминаторов, отличная вентиляция, жара от машин не доходит. Здесь же командирский салон, кают-компания, лазарет, комната, в которой дежурные летчики ждут приказа на вылет. И, точно на корме парусного фрегата века так семнадцатого – двери на балкон. Пространство полтора метра шириной, с одной стороны надстройка, с другой – леера. На чертеже написано: переходный мостик. Длинно, да и корабль – француз! Потому даже в официальных бумагах все чаще мелькает другое слово.

Бульвар.

«Верхний» или «нижний» – смотря при которой из галерейных палуб состоит.

Вместо скамеек на бульваре встречаются железные сиденья, вместо зеленых ветвей вверх глядят стальные. На верхнем – потоньше, цветут нитями трассеров: спаренные тяжелые «браунинги», зато их двадцать. На нижнем – только шесть, зато они гордо зовутся зенитной батареей дальнего боя. Эти умеют забрасывать небо дымными розетками шрапнели…

Верхняя ангарная палуба. Внизу еще одна галерея и только под ней – нижняя ангарная, но Колокольцеву – сюда. Обе катапульты здесь, и на той, что по правому борту, стоит его самолет.

Привычный, ежедневный вопрос механику:

– Как машина?

Командиру авиагруппы докладывают о состоянии всех самолетов, но этот – его личный.

Если сам Колокольцев – при сетчатом шлеме, белом шелковом шарфе и холеных усиках на длинном лице лишь кажется асом империалистической войны, механик его самолета действительно повоевал в старом флоте. Сперва охранял ангар с «Ньюпорами» и «Вуазенами», потом был допущен с ветошью и маслёнкой к самым первым истребителям Григоровича. Сейчас – уверенно командует штатом мотористов и оружейников, но ощущение причастности к чуду полета его так и не оставило. Сам изображать жаворонка в небесах не сподобился, зато других запускает третий десяток лет.

Службу на корабле именует «муравьиной», и тихонько клянет, точно бывший кулак – коллективизацию. На берегу у механика свое хозяйство, чужой не лезь! На авианосце, не то что колхоз – коммуна. Эскадрилья – один многомоторный, многофюзеляжный самолет. До ввероенного тебе кусочка матчасти без чужой помощи не добраться, не выкатить на палубу, не поставить на катапульту.

Катапульты! Они – единственное, что радует старого механика в корабельном хозяйстве. Для человека, смыслом жизни которого стал уходящий в небо истребитель, штука, что выбрасывает машину в небо – чудо, до которого посчастливилось дожить, не хуже внуков.

– Обе машины в порядке, – механик намекает на катапульту. – Выстрелим как из пушки… хоть на Луну!

За истребителем командира – очередь на семнадцать моторов. Нелаевская эскадрилья ждет взлета. Суеты нет, сегодня никто не будет щелкать секундомером, отмерять приближение ангарной команды к заветной норме выпуска самолетов – одна машина в две минуты. Сейчас задача поставлена проще и жёстче: в первом массовом подъеме не угробить ни лётчика, ни машины. Немало для людей, что увидели катапульту месяц назад.

Джереми О’Тул поминутно поминает свой «Лексингтон».

– На нашем авианосце…

Забывает, что между американским и советским подходом, как ни крути, большая разница. Американцы любят все отрабатывать на земле, не пеше-по-самолетному, а на тренажерах, что дороже истребителей. Перед допуском к ночным полетам наматывают часы в закрытом ящике с приборами, снаружи сидит целая комиссия: имитируют реакцию машины, прокладывают условный путь по карте, подбрасывают вводные. Ящик «реалистично» трясет, воздух внутри сперт, точно в кабине с плохой вентиляцией.

Оттуда выпускают на учебный самолет-спарку, одна из кабин которого закрывается тканевым колпаком. Опустить его – и для курсанта наступает беззвездная ночь, но для инструктора – отличный лётный денек.

Когда американский пилот впервые уходит в ночь сам, он уже многое умеет.

Беда в том, что небо – сложнее тренажера и пакостней самого придирчивого экзаменатора. Летчик, что прошел американскую подготовку, нередко разбивается из-за самоуверенности.

Советский метод иной – по крайней мере, был иным во времена учебы Колокольцева. Не было не то, что тренажеров – обычных, без колпаков и приборов ночного полета, спарок не хватало! Между У-2 и современным истребителем – не две-три «промежуточных» учебных машины, а все тот же истребитель, только старый, с ненадежным мотором, с крыльями, обшивку с которых ободрали, чтобы не взлетел. Слепой полет? Шторка в кабине обычного одноместного истребителя. Или…

Инструктор долго смотрит в небо. Пора знакомить со слепым полетом очередного курсанта. Погода – самая та.

– Облака на пяти тысячах, – говорит инструктор. – Задача: войти в облачный слой и, используя его как прикрытие…

Ночи нет. Если курсант не сумеет ориентироваться в облаках – он может спуститься ниже, увидеть землю… Возможно, слишком близко. Возможно, он не увидит ее вообще, случится туман, и пилот, не веря альтиметру, врежется в сырую росистую твердь.

Может, ветер разгонит облака, и упражнение придется повторить в другой день, и надеяться, что уж на сей раз метеорологи не наврут. Тогда будет бьющее в очки молоко, и выглядывающий из белого киселя край крыла или хвост машины инструктора. Может, совместный полет не даст потерять себя, спасет – но бывает, что самолеты сослепу натыкаются друг на друга, и училище морской авиации хоронит разом ученика и учителя.

Курсантов гибнет столько же, сколько при американском методе.

Инструкторов – больше.

Все, что поменялось за последние годы – на самолетах появилась нормальная радиосвязь, и катастрофы стали реже. Рядом с зашторенным слепышом летит поводырь. Чуть что – окрик на ультракоротких:

– Ручку на себя!

В армейской авиации, было, берегли топливо, американский высокооктановый бензин. Валюта! Итог: круглолобый «Хок» врезается в тяжелый рекордный самолет… Страна прощается сразу с двумя героями Советского Союза. Командующий ВВС РККА снят с должности, арестован.

Завет адмирала Макарова: «в море – дома», хорош и для летчиков, только у них вместо моря – небо над ним!

Добровольческая эскадра не может себе позволить обычные нормы потерь при тренировках, ни американские, ни советские. Колокольцев помнит: при подготовке палубных летчиков разбивается одна машина из пяти, погибает каждый десятый курсант. Это немного, но на авианосце нет в запасе ни людей, ни самолетов. Еще и поэтому Колокольцев сегодня стартует первым.

Александр Нилович летчика империалистической войны лишь изображает, но ас он настоящий. Если с катапультой что-то не так, у него больше шансов спасти машину и себя.

Последним стартует американец. Его дело – отследить работу эскадрильи, подметить огрехи.

Из окна в борту ангара несет свежестью – чуть пряной, со сладким привкусом нефти и кисловатым – сырой стали. Облачный потолок на восьми тысячах метров. Отличный день для полетов!

Летчик легко вспрыгивает на крыло. Последний раз поправляет усы – чтоб ловчей вошли под кислородную маску. Коробочки ларингофонов прилажены к гортани, «остров» слышит хорошо. Проверка всего, что можно проверить из кабины.

– Первый готов.

Этим он отличается от командиров морских авиационных полков. Над теми может случиться летающее начальство, но авианосец у Греции и СССР пока один на две страны. Потому отныне и надолго Колокольцев – «Первый». Это – отлично!

Мотор рычит – есть взлетная мощность.

Толчок в спину, мгновение пробега по направляющей. Когда-то давно было такое пиратское развлечение: выбрасывать людей за борт, заставив сначала пройтись по выставленной в море доске. Тогда жертвы валились вниз…

Сейчас – тяжелые машины успевают опереться крыльями на воздух и с радостным гудением уходят в небо.

19 марта 1941

Небо над морем к востоку от Норфолка

Двухмоторная «кошка» уродлива до тех пор, пока не поднимешься на крыло, не запрыгнешь в кабину: изнутри неприятных особенностей конструкции не видно.

Тогда начинаешь вспоминать, что все странности лишь следствие требований к палубному самолету.

Двухмоторный самолет на авианосце – редкость, но бывший «Беарн» помнит, как с него поднималась ввысь двухмоторная машина с трехцветными кругами на крыльях, французский палубный разведчик. Пусть оба мотора той козявки, вместе взятые, вчетверо уступают по мощности любому из райтовских зверюг, что рычат справа и слева от кабины, лиха беда начало. Опыт запомнился, и если француз не пошел в серию совсем, то «грумман» настолько впечатлил американских моряков, что фирма получила небольшой заказ на десяток предсерийных самолетов.

Уже потому капитан третьего ранга Валльян уверен – эти самолеты пойдут на экспорт не раньше, чем разрешит конгресс. Все испытания конкурса некрасивый самолет отлетал уверенно. Американцы негромко, чтобы не услышали союзники, намекали: у них двухмоторник тоже лидирует, на втором месте британский «спитфайр», но с отрывом, с отрывом… Шло к тому, что Союзу и Греции для лицензирования достанется «обратная чайка». Командир авианосца прикидывал, какие характеристики самолет даст с новым советским мотором, хмыкал:

– Хороший будет пикировщик…

Тем неожиданней стал итог. Фирма «Грумман» получила заказ, но на другую модель. Пусть «уайлдкэт» устарел, зато выглядит привычно!

Советская делегация зевать не стала. Если из кучи котят можно взять того, что сверху – почему не протянуть руку и не прихватить пушистое существо за шкирку?

Самолет выбрали, как котенка, и норов у него оказался кошачий. На взлете и посадке сущая лапочка, но полет строем…

Тройками – нельзя. Соседей сбоку не видно, их закрывают необъятные мотогондолы.

Идти по-английски, цепочкой? Так концевых будут жрать поодиночке, пока не зайдут в хвост голове!

Комэск засел за чертежи. Его пальцы крутили циркуль так, что вентилятора не надо – по тесной каюте шел ветер! Временами мешал кот: решал, что дерганье рук по бумаге – игра, и сверху лупила теплая пушистая лапа. Когти кот не то, что втягивал, чуть внутрь не загибал.

– Не надо, – говорил хозяин и сгружал кота на пол. Продолжал ловить правильный строй, точно жирную, наглую чайку.

Потом – потянулся так, что суставы хрустнули, свернул схемы в трубку.

– Жди, – сказал коту. – Я к Колокольцеву.

Сейчас кап-три идет на взлет при новой организации эскадрильи.

Кошки по трое не ходят, немецкой четверкой-швармом тоже. Вот парочками – куда ни шло.

Перед вылетом Валльян собрал эскадрилью, показал наброски.

– Нам достался такой самолет, – сказал, – что головой крутить недостаточно. Чтобы видеть весь горизонт, надо маневрировать.

Стали учиться ходить змейкой. Сначала «кошки» идут навстречу друг другу – так, чтобы напарника было видно в лобовом листе бронестекла. Пересекают курсы – одна выше, другая ниже. Расходятся так, чтобы кили не закрывали обзор.

Днем получалось.

В темноте, но с огнями – получалось.

Сегодня огней нет, электрическая ночь Норфолка осталась далеко за раздвоенным хвостом «кошки». Силуэты самолетов угадываются, когда закрывают тусклые предрассветные звезды. Хочется задрать нос, полезть на высоту – там светает раньше. Нельзя.

Авиагруппа отрабатывает ночной удар по аэродромам противника.

С точки зрения руководства советской армейской авиации – ересь. У молодых «испанских» и «хасанских» генералов в голове воздушный бой, сама мысль о том, что уток лучше стрелять сидячими, им скучна и неинтересна. «В Испании пробовали – не получилось!»

У немцев в Норвегии, Бельгии, Франции почему-то вышло. У финнов, вот уж первая авиация мира – получалось! Валльян хорошо помнит гул «бленхеймов» над головой, вспышки на взлетной полосе, костер, что несколько мгновений назад был краснозвездным самолетом. Хлопают трехдюймовые зенитки, стучат счетверенные «максимы»… Поздно!

Минус три пикировщика – все, что не спрятаны в укрытия. Один сгорел, два иссечены осколками так, что в местной мастерской не починить. Финны ушли целыми.

Эскадрилья пикировщиков идет сквозь ночь – туда, где пискнул передатчик корабля-цели. Старая лохань куплена на вес, по цене лома. За столько потом и уйдет, если летчики не перестараются и не утопят ветхую посудину. Это будет нелегко: в бомбах, что сейчас висят под фюзеляжами «кошек», тротил подменен на магний. Взорвать не взорвет, но полыхнет здорово!

Фотоконтроль тоже нужно испытать. Две из двенадцати машин вместо бомб несут фотоаппараты.

Темнота. Отсчет по приборам. Тени товарищей за кривым плексигласом колпака. Валльян скорей чувствует своих, чем узнает двухмоторные профили. Сегодня истребители Нелаева не защитники, а вторая волна удара. Тоже ищут цель!

Навести, предупредить по радио нельзя: пеленгаторы есть не только на советских кораблях. Единственное исключение – атака цели.

Вот она, внизу. Валльян рад и разочарован разом – на посудине зажжены все огни, даже на верхушке мачты лампочка светится – верно, чтобы пикировщики не вздумали в нее врезаться. Вряд ли немцы и итальянцы так расстараются.

Облака на семи тысячах, эскадрилья идет на шести. Достаточно, чтобы нацелить бомбу и выйти из пике на трех тысячах.