Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– «Кот-два», к атаке готов. «Кот-три», к атаке готов. «Кот-четыре»"…

О перехвате можно не беспокоиться. Раньше, чем немецкий радист доложит, «кошки» сорвутся вниз.

Георгий оглянулся. Сзади чисто. Рефлекс, сейчас, в чистом небе, ненужный, но отвыкнуть от него – смерть.

– Я – «кот-раз». Начали!

Уже не надо вспоминать, и какими переключателями щелкать, и за которые рычаги тянуть. Подготовка к пикированию проходит неосознанно, как дыхание, и Валльяну кажется, что он просто направил самолет вниз, навстречу серому мареву. Успел заметить, как его маневр повторили остальные машины – и стекло заволокло мокрой дымкой. Секунды падения растягиваются, на мгновение взгляд соскальзывает на альтиметр: сколько-то до воды? – а за стеклом вместо облачной дымки – совершенно прозрачный воздух. В прицельном круге играет рубчиками мелкой зыби море. На темной волне отлично выделяются светлые очертания немецких кораблей.

С «Фрунзе» их при всем желании не перепутать, даже если не считать трубы и не сравнивать орудийные башни – советско-греческий линейный крейсер сверху похож на бутылку шапманского: тонкое горлышко носа, толстая корма. У немцев контур стремительный, хищный. Щучий. Комэск отмечает, что вышел далековато – поджимает ручку, переходит в более пологое пике – потом скажут, что комэск специально показывал немцу белые восьмиконечные звезды на крыльях. Сердце бьется медленно, тягуче, словно качает не кровь, а стылый мазут. В голове, стороной от расчета атаки, мелькает радость: зенитки молчат. Недоумение: молчат, а должны бить по штурмовикам! Неправильно!

Зато дистанция для атаки – правильная, высота – тоже. Ручку снова от себя, нос самолета опускается на нужный угол. Немец внизу быстро растет, видно, как медленно, слишком медленно, поднимаются стволы универсальных орудий, как начинают плясать серые султанчики над зенитными автоматами – даже «бездымный» порох оставляет след, если горит непрерывно.

По небу разлетаются во все стороны шары трассеров – с головного корабля белые, зеленые с его мателота. Вспухают облачка разрывных снарядов.

Красиво! Так красиво, что Георгий не в состоянии бояться. Спокойно берет поправку: головной линкор медленно покатился вбок в маневре уклонения, но куда ему? «Гнейзенау» уворачивается на тридцати узлах, «кошка» падает вниз почти на пятистах. Свободного полета бомбы секунды две, за это время корабль на самом полном проходит метров десять, вбок рыскает меньше. Достаточно прицелиться под трубу, и никуда он не денется, зато маневр сбивает пристрелку зениткам… Сброс!

Самолет слегка встряхивает. Бомба вышла.

Ручку на себя!

В кресло вдавливает безжалостная лапища силы тяжести. В глазах привычно темнеет. Мысли наливаются свинцом, но до конца не уходят. Перед носом через кольцо прицела прет шаровый безмордый силуэт, один двигатель жирно чадит, на фюзеляже перед килем цифра три. Валльян чуть отпускает ручку, и подбитый товарищ проходит выше.

Сознание медлительно, но воздух в легких еще есть. И даже выходит отдать приказ – вместо отчаянного вопля.

– «Кот-три», вырубай левый!

Не слышит? Прет вверх, меняет остаток набранной в пикировании скорости на высоту, из мотора медленно, нехотя, высовывается язык пламени…

– «Кот-три», перекрой бензин левому!

Огонь срывает с мотогондолы «тройки», даже дым перестает валить так густо. Валльян скорее чувствует, чем понимает, как летчик, едва в сознании от перегрузки, находит силы поднять налитую тяжестью руку и щелкнуть нужным переключателем.

Как только комэск смог расслабить шею – стал крутить головой. Как там все? Его «котята» после пикирования все дурные, точно им выкатили бочку валерьянки. Каждому! Половина только пришла в сознание. Пожалуй, главный недостаток груммановских безносок – искушение скоростью. Идешь вниз – каждая миля в час это и безопасность, и точность удара. Вытягиваешь вверх – тяжесть на ручке, потеря сознания, срыв в новое падение…

Вот самолет с двумя единицами на фюзеляже перестал карабкаться вверх, тянет ровно, с легким снижением. Илатовский! У воздушного хулигана была лучшая позиция, заходил на головного немца с носа – зато теперь его полууправляемая машина идет над палубами немецких линкоров, лишь чуть не задевая мачты. Все трассы, все снаряды – ему.

– Петр, выводи!

Орет не только комэск, все, кто очнулся и успел увидеть, как машина товарища медленно проходит между линкорами, от нее летят куски, валит дым – и самолет, вместо того, чтобы набирать высоту, опускает выдвинутую вперед фюзеляжа плоскость. Над ней, сквозь чад дымящих моторов, пробиваются яркие вспышки. По палубе концевого линкора бегут золотые брызги, огневые фонтанчики выбивают чечетку по надстройкам.

Ленты «браунингов» длинные… Вот фонтанчики соскользнули в воду, вот пылающая «кошка» миновала корму последнего линкора. Пулеметы все еще стреляют, когда самолет тяжело рушится в воду.

Под облаками десять пикировщиков ведут охромевшего товарища домой. Окружили, прикрывают, точно здесь, над Атлантикой, тянущую на одном моторе «кошку» могут перехватить чужие истребители. Их не обстреливают, у немецких зенитчиков новые цели. К «Гнейзенау» и «Шарнхорсту» с двух сторон подходят штурмовики. Только сейчас, после атаки пикировщиков, хотя должны были до. Но – запоздали… Согласованного удара не вышло, и потом, на разборе полетов, а он будет точно, Валльян проследит, наверное, сыщется объяснение – почему. Может, у Нелаева отказал приемник и комэск штурмовиков не услышал приказа подождать? Может, воспаленные глаза оператора радиоуловителя ошиблись, может, провалил дело умный и решительный, но недостаточно жесткий Колокольцев…

Неважно. Сейчас надо спасать штурмовики. Они идут навстречу десяткам стволов зенитной артиллерии, думают, что прикрывают атаку… Готовятся после залпа эрэсов сойтись вплотную, поливать врага из пулеметов – и так же получать в упор, гореть, валиться в воду. Остается вызывать «Город». Требовать: отмените атаку!

Спасите людей, их некем заменить. Спасите самолеты, их только два запасных, и те разобраны, в ящиках. Спасите, они точно понадобятся. Двое погибших летчиков и две машины – такова плата за твердую надежду на второй удар. На него хватит времени – потому, что у головного немца вместо носовой башни странное украшение из гнутого металла, он резко сбавил ход, а второй линкор не желает бросать флагман, держится рядом, прикрывает.

– Я «Кот-раз»…

Не успел. В наушниках – голос Колокольцева:

– «Дельфин-раз», атака только эрэсами. Только эрэсами, как слышите?

Валльян оглядывается – бочонки-штурмовики на рубеже пуска реактивных снарядов, перед ними беснуется, рвется, кипит огонь. Толку? Скорость и высота не дают услышать адские завывания, зато сверху видно, как из-под крыльев «брюстеров» рвутся огненно-дымные стрелы. Над морем встает вторая за день заря, океан расчерчен полосами.

Штурмовики начинают разворот – домой, к кораблю. Значит, услышали…

«Город» принял сносное решение. Внизу – пылающее марево, словно горят и вода, и небо, и немецкие корабли.

Выглядит страшно, но для немца почти безопасно. Слабым боеголовкам реактивных снарядов не пробить броню.

Первый раунд окончен, гонг. Пора в свой угол.

Глава 14
Выход «Фрунзе»

30 марта 1940

Транспорт-сухогруз «Посейдония».

06.36.

Хорошо же начинается денек Агамемнона Костаса, капитана и владельца «Посейдонии»: опять грязные фонтаны с обоих бортов, опять пороховая вонь. Расчет единственной трехдюймовки наводит пушку в клубы завесы, словно всерьез собирается воевать с немецкими линкорами. Впрочем, эти действительно могут, особенно их командир. Мальчишка, который так и не доучился в морской академии. Пришел на «обычный частный пароход» – задрал было нос… Пока капитан Костас не объяснил ему с высоты недавно разменянного пятого десятка, что «Посейдония» – не «какой-то там трамп», а лучшее коммерческое судно своего класса в Эгейском и Черном морях, почти новое. Боевое, между прочим. Кто ходил в Одессу, возил русских добровольцев, танки и самолеты – те знают, как воют итальянские бомбы, как выглядит трехмоторная морда самолета-торпедоносца, не боятся катеров и подводных лодок.

Не боятся потому, что в экипаже люди – золото!

«Посейдония» и безоружная нанесла врагу не один удар. Нет, топить подводные лодки ударом форштевня пока не доводилось, как и отгонять торпедные катера струями брандспойтов, но свои четыре тысячи тонн дедвейта судно честно привозило в Салоники – и не раз, и не два.

А теперь на нее поставили пушку.

Тоже совсем непростую.

– Не люблю совсем новое, – вещал Костас, показывая орудие. – Я лично проследил, чтобы нам не подсунули ни старье, ни непроверенную штуковину прямо с конструкторской доски. Гордись, мичман: эту штуку специально для тебя сняли с американского линкора. Трехдюймовое пятидесятикалиберное орудие.

О том, что сняли еще в далеком тридцать втором году и потом оно благополучно лежало, хорошо смазанное, на складе, Агамемнон умолчал. Смотрел, как парень хмурит излишне кустистые для тонкого лица брови. Видимо, припоминает, что разработано орудие еще в прошлую войну.

– Точно такая же пушка, как на тральщиках, – добил вояку капитан. – Только у тебя преимущество: их в океане валяет, куда попадешь? А посмотрел бы ты, как всходит на волну моя рыбка!

Мог бы сказать и – «стабильная артиллерийская платформа». Не первый месяц воюет, разбирается. Мог бы похвастать, что у него самый комплектный инструментальный набор к орудию, даже экструдер – штуковина, которой из ствола достают заклинивший снаряд, в наличии.

Только зачем?

Дельный человек, даже молодой, оценит сам. Как и лишнюю сотню тупорылых «противолодочных» снарядов. Вообще в Штатах многое находится точно по волшебству, стоит лишь произнести слова: «Мальта» и «Греция». В тех случаях, когда американцы не скучнеют и не прячутся за формальностями. Такие – норовят поскорей избавиться, во всем отказать – например, в запасе антифриза к зенитным пулеметам. Фашистам сочувствуют, что ли? Наверное… Таких приходится пугать радиограммами на самый верх: то хватает командира военно-морского района, то приходится добираться до администратора программы ленд-лиза Стеттинниуса.

Щегол-артиллерист знает: иногда требование звучит солидней или правильней, когда его озвучивает человек в офицерской форме. Чего ему знать и не надо, так это того, что у капитана Костаса бывают козыри и повыше. Пока здесь, в Америке, была ее превосходительство министр вооружений, Агамемнон мог бы выйти на нее – а уже через нее и на президента Рузвельта. Разумеется, проблема должна быть соответствующей – например, невыдача антифриза не одному транспорту греческого торгового флота, а всем.

Откуда капитан сухогруза знает госпожу министра?

Так ведь он не просто капитан. Он капитан и судовладелец, да еще и самосец – соль эгейской волны, хребтина греческого мореплавания. Что такое коммерсант, у которого нет своих кораблей? Спекулянт, торгаш. Что такое даже и судовладелец, который сам не водит свои корабли в море? Плесень береговая, почти ростовщик.

Зато без сословия, которое именуется: «капитаны и судовладельцы», ничего на греческих островах провернуть нельзя. Потому не прошло и недели после переворота и начала войны с итальянцами, как ее «красное» превосходительство сама явилась на Самос, не переломилась. Клио пришла говорить с людьми, от которых зависят поставки морем – и договорилась. Заодно и перезнакомились.

Потом было размагничивание, полигон для пристрелки орудия – и, наконец, пожалуйте под погрузку, в небоскребный Нью-Йорк. Своим ходом, и, конечно, без сопровождения. Американские территориальные воды пока безопасны…

Зато восточная Атлантика – нет!

Сосредоточенные лица артиллеристов, чьи снарядики пока не могут не долететь до врага. Кок, он же один из подносчиков, он же внештатный фотограф «Посейдонии», щелкает своей «лейкой»: добровольческий эсминец подновляет завесу, точно подводит под конвоем очередную черту.

Они красивы, русские «семерки». Двойной излом корпуса, пара тонких труб чуть скошена назад, на носу – две орудийные башни, на корме одна. Похоже на маленький «Фрунзе», нынешний: при Салониках у линейного крейсера была бело-золотая мирная окраска, в Амекрику он шел черно-синим, зато теперь у всей эскадры – средиземноморский дневной камуфляж из белых, светло-лазоревых, ультрамариновых полос. На атлантической волне смотрится, словно морской петух в одной сети с кефалями… Ярко и неуместно. Или – как марлин среди тунцов. Кстати, о тунцах…

Капитан выбрасывает руку как раз вовремя, чтобы перехватить загребущую лапу штурмана. Проглот этакий, чуть главную надежду не сожрал!

– Это не трогай! Это – русские.

– Да где ж они, проклятые…

Агамемнон пожал плечами.

Ответить, где русские, он не может, но и признать, что он, знаток союзников, не понимает, что творится – тоже никак. И правда, где они? На Черном море румынский эсминец едва завидел тяжелые башни крейсера «Каганович» – порскнул прочь, позабыв спустить сигнальные флажки – требование остановиться для досмотра. А в Эгейском «ястребки», раз за разом отбивали от конвоя итальянские самолеты. И тот же «Фрунзе», в Салониках – оказался к месту и вовремя. А что теперь? Где линейный крейсер, где главная защита конвоя? Почему его нет на месте? Почему на конвой падают немецкие снаряды, а капитану Костасу задают неудобные вопросы?

Остается пожимать плечами и объяснять:

– Они появятся вдруг, очень это любят. Обязательно не так, как ждем мы, а, главное, немцы… Да убери руки от немцев!

– Я позицию поправить…

Штурман подтолкнул пару полосок жареного тунца ближе к шеренгам бобов.

Глупо плыть по океану и кормиться только из холодильника. Пойманная рыба – это не только сама рыба, но горячий хлеб с линейного крейсера, и американские консервы с британских эсминцев.

Когда все началось, капитан и штурман собирались, не сходя с мостика, перекусить. Сами не заметили, как блюдо с закуской стало схемой боя. Бобы построились в ордер, изображая транспорты, куски жареной рыбы стали боевыми кораблями, а с ломтя хлеба в воздух поднимаются зернышки сладкой кукурузы и фасолины…

Садится меньше, и штурман аккуратно надламливает одну фасолину – тот двухмоторный самолет, что тянет на одном двигателе.

Потом – решительно тянет лапу к немцам.

– Не верю я, что безмордые не потрепали ни одного!

Отламывает от одного линкора чуть не половину и смачно хрустит прожаренной корочкой.

Хорошо, но мало.

Почему летчики не потопили обоих немцев? Тем более капитан на блюдо не смотрит, прилип к леерам, всматривается в разрывы между судами конвоя. Не оборачиваясь, командует:

– Третью полоску – на блюдо! Появился, рыба-марлин… Внезапно… Как прет! Как он прет! Да что для них, смерти нет, и чужой – тоже⁈ Он нам так все бобы перетаранит!

На судебном языке страховщиков – линейный крейсер совершает недопустимо рискованный маневр, прорезая строй конвоя.

На военном – рискует навигационно ради позиционного выигрыша.

Один против двух.

Снова.

Капитан Костас достал платок, тщательно вытирает руки, будто сам с бобами и тунцом возился. Он не боится, чего бояться? Просто вспотели.

30 марта 1940

Небо над северной Атлантикой.

06.39.

Бело-лазоревый, в черных и аквамариновых разводах, «Михаил Фрунзе» мчится сквозь строй транспортов. По общекорабельной трансляции летит бодрый марш. Со времени Салоникского боя и полугода не прошло, но о нем уже поют.

Идет корабль походкою турбинной,

Гремят тревоги четкие звонки

Приказ получен выставить щетиной

Бывалые, упрямые стволы!

Стволы те же, экипаж почти весь другой. Слишком многие в Советском Союзе мечтают отплатить фашистам за Испанию или просто – вернуться из романтической заграницы, овеянным пороховым дымом, с боевыми наградами – да и с новыми званиями, куда без того. Это хорошо. Это важно перед большой войной – закалить лучших людей в настоящем бою. И то, что совсем недавно, при Салониках, точно такие же краснофлотцы и командиры сумели выстоять против превосходящего противника, отразить и победить – сейчас поддерживает новый экипаж линейного крейсера. Они из кожи вот вывернутся, чтобы доказать – они настоящие «фрунзенцы»!

Это хорошо, но Ивана Ренгартена раздражает, как зуд, который не почешешь. Он сейчас почти пассажир… но при этом едва ли не единственный из тех, кто полгода назад встал между двумя итальянскими линкорами и городом Салоники. Прибавьте к этому совершенно неподвижное лицо, седину… В итоге появление кап-два Ренгартена заставляет людей тянуться сильней, чем визит командующего эскадрой.

То, что от недреманного начальственного ока спорится не всякий труд, Иван знает – а потому, чтобы ущерба от него было поменьше, держится рядом с адмиралом. Заодно и учится. Есть чему.

Взять этот проход через строй своих судов – маневр изумительный. Риск, да, но риск оправданный. Легкие силы сейчас прикрывают одной завесой и конвой, и линейный крейсер, потому у него есть все шансы выйти на врага внезапно, причем для боя накоротке. Это хорошо, и не только потому, что против сверхдальнобойных фугасов немецкие корабли неплохо защищены, и только на дистанции пистолетного выстрела более тяжелый снаряд «Фрунзе» окажется полезней, чем скорострельные и современные, но меньшие по калибру орудия «Шарнхорста» и «Гнейзенау».

За расчетом толщин брони никогда не следует забывать, что воюет не столько железо, сколько экипажи. Из этого и исходит командующий. Внезапность заставит противника реагировать быстро, лишит времени подумать. В результате человек в рубке немецкого флагмана – скорее всего, адмирал Лютьенс, но гарантировать этого нельзя, – примет решение инстинктивно.

Немецкий инстинкт, да и вообще инстинкт любого винтика иерархической системы, не исключая Красную армию и, увы, флот – спрятаться за устав или боевую инструкцию. А какова инструкция у немецкого адмирала, известно. Немец атакует только конвои, в прикрытии которых нет линейных кораблей. Даже самые старые из британских линкоров, которые служат с мировой войны без перестройки и модернизации, даже они заставляют немцев убегать во все лошадиные силы – достаточно лишь показать над горизонтом узнаваемые надстройки.

Немцы отвернут – и конвой будет спасен.

Под песню!

Придет подмога с севера и с юга,

От Порт-Саида и через Босфор.

Свой самолет, дюралевого друга,

Поднимет ввысь ударный комсомол.

А ведь придет. От Гибралтара, из Скапа-Флоу, от Манчестера и Портсмута. Пусть большинство британских линкоров связаны, охраняют собственные конвои, но именно ради того, чтобы освободить их от этой нудной обязанности, Адмиралтейство может и рискнуть. Тогда охранники превратятся в охотников, а их у короля по-прежнему много.

Хор орет припев:

Стоим на страже всегда, всегда,

Но если скажет страна труда,

Прицелом точным, за горизонт —

Линейный крейсер огонь ведёт.

И даже тут, на мостике, у людей с толстыми полосами на рукавах – губы шевелятся. Подпевают, разве что не вслух.

Еще один плюс прохода сквозь строй – моральное состояние моряков на транспортах. Сейчас они видят, что помощь не то что близка – уже на месте. Меньше шансов, что у коммодора сдадут нервы и он прикажет конвою рассеяться, меньше шансов, что психанет, дернется удирать отдельный капитан. Сейчас на судах конвоя машут руками, орут, молятся, матерят опоздавший крейсер, который чуть не по головам к немцу лезет, но в общем – ждут, что сейчас наши начнут рвать фрица в клочки, как макаронников при Салониках. Вот она, репутация!

Где враг прошел, там смерть и дым развалин.

Дышала гневом праведным волна.

Тогда нам дал приказ товарищ Сталин,

И мы пошли, сверкая и гремя.

Иван Ренгартен стоит на крыле мостика, вместе с адмиральским штабом. Впереди, руку протяни, – завеса, клубы химического дыма вперемешку с чадом из труб. Корабли эскорта сейчас по эту сторону, прячутся от прицельного огня. Завесу больше не нужно подновлять. Им больше не нужно не выскакивать навстречу немецким линкорам, пытаясь безнадежной атакой выиграть несколько минут…

Нам не забыть победы и уроны,

Накрытий град, тротильную пургу,

Нам не забыть эсминцы у Салоник,

Лихой удар по злобному врагу.

Такова военно-морская игра, смесь пряток с пятнашками: чем ближе, тем страшней обеим сторонам. Сейчас между кораблями эскорта и головным «Гнейзенау» чуть больше пятидесяти кабельтовых. Немецкие орудия на такой дистанции убийственно точны, но торпеды советских и английских эсминцев представляют некоторую угрозу: увернуться все еще легко, но «Гнейзенау» и «Шарнхорсту» приходится то и дело менять курс, даря конвою дополнительные минуты существования – которых, теперь это уже очевидно, вполне хватило.

Иван Ренгартен констатирует, что мужество эскорта компенсировало его, специалиста по инструментальной разведке, ошибку. Не полностью. В бортах многих транспортов видны пробоины, иные дымятся, два уже на дне – отставали, пришлось снять команды и добить. Нужно радоваться, что попадания не пришлись на суда с боеприпасами. То, что в США нашлись снаряды к старым французским семидесятипятимиллиметровкам времен Первой империалистической, неудивительно. Они их и делали, еще тогда. Теперь и войны той нет, и заказчика – Франции, но снаряды дождались дальней дороги через Атлантику. Пригодятся, ох как пригодятся – если к ним не залетит более толстый немецкий геноссе. Тюкнет взрывателем в борт, чуток подождет – нехорошо начинать разговор на пороге. Вот внутри, в уютном трюме, скажет одно громкое словечко – и его подхватит детонация, ударит по ушам ударная волна… То, что это вообще возможно – на совести кап-два Ренгартена.

Кое-кто слишком верит в технику. Кое-кто слишком привык мерить возможность ошибки погрешностью точных приборов. Кое-кто забыл взять поправку на людей.

На то, что люди видят то, что ожидают увидеть. Большая быстрая отметка – линкор или крейсер? Оказалось, не обязательно. Если бы «Фрунзе» не вылез вперед, а готовился принять бой, ему не довелось бы захватить два очень ценных танкера – но не пришлось заплатить двумя же тяжело гружеными судами. Что там было? Если, скажем, станки для авиаремонтного завода, то лучше бы невольная приманка шла своей дорогой.

Да, решение о перехвате противника принимал адмирал. Зато основание для этого решения он получил от Ренгартена.

Несмотря на все приборы, война – по-прежнему путь обмана, а знать врага еще нужней, чем прежде. Гораздо проще ошибиться с возникшей среди помех отметкой, чем с видимым профилем чужого корабля.

Что ж, это тоже цена – тот, кто идет в числе первых, редко может учиться на чужих ошибках. Остается делать выводы из своих – и принимать их цену.

Во всяком случае, даже плохо видеть – лучше, чем не видеть никак. Кто бы ни командовал немецким соединением, радиоуловитель он отключил зря. Сейчас «Фрунзе» проткнет дымовую завесу – и покажет, что лучше смотреть и обманываться, чем зажмуривать глаза совсем…

Рядом с бортом германский фугас поднял очередной фонтан, мостик окатило брызгами. Стукнул по тонкому металлу осколок – не одолел, ушел, оставил вмятину.

Рядом отряхиваются штабные.

– Сергей Александрович, – окликнул командующий командира «Фрунзе», – ступайте-ка в рубку. И не извольте кривиться, он будет играть бронебойными, так что я тут буду чуть ли не в большей безопасности, чем вы. Зато Ивана Ивановича прихватите, у нас здесь прямой связи с постом радиоразведки нет, а в рубке есть. И вообще, товарищ Ренгартен у нас шахматист, а мы сейчас в городки…

Помянутый товарищ Ренгартен вскинулся.

– А вы?

– А нам отсюда лучше видно. Вас же я всегда вызову… не по той трубке, так по этой.

Кивнул на телефон и раструб примитивной акустической переговорной системы. Хлопнул ладонью по начищенной меди переносного телескопа, который специально для адмирала укрепили на ограждении. Смотреть пока не на что – разве на дым да на потрепанный конвой.

Стук ботинок по трапу, бронедверца закрывается с сосущим пневматическим звуком. Через стереотрубу пока видно лишь завесу, но трансляция уже доносит приказы адмирала.

– Сергей Александрович, играйте концевого. Из флагмана летчики одну чушку выбили, пусть и дальше работают его. Зато второй фигуре нужно убрать скорость, а то дернет вперед – конвой и расползтись не успеет…

Подробностей не указывает: дело командующего эскадрой указать, кого, дело командира корабля решить, как.

Корабль качнуло – резко, вбок. Это еще не залп. Взлетел самолет-корректировщик.

– «Сверчок» пошел! – сообщила трансляция.

Еще немного – и начнется пальба.

Ренгартен подошел к штурманскому столу, внимания на него не обратили. Смотрит? Так прокладку ведут и для этого тоже. Но… Его дело шахматы, а не городки? Пожалуй… Несколько шагов – к довольно-таки неудобному креслу на посту связи. Холодный бакелит трубки в руке. Щелчок переключателя – подключение к трансляции по посту радиоразведки.

– Говорит Ренгартен. У нас намечаются стрельбы… есть подозрение, что фашисты по этому поводу вылезут в эфир. Слушайте все, пишите все. Каждую точку! Примеряйтесь к манере передачи. Может случиться, что доведется немного поиграть…

Если бы он мог, он бы, пожалуй, ухмыльнулся. Шахматы? Это про инструментальную разведку? Пальцем в небо. На черно-белой доске видны все фигуры, а любая разведка – это, прежде всего, игра с неизвестностью. Скорей – карты, старой, хотя и не крапленой колодой: иной раз карту удается угадать по приметной потертости на рубашке. С другой стороны, и не покер, одной непроницаемой рожи для нее недостаточно… в чем один кап-два только что и убедился. Вот на преферанс, пожалуй, похоже, да и игроков как раз трое: куда в Атлантике без англичан?

30 марта 1940

Крыло мостика линейного крейсера «Фрунзе»

06.43.

Первыми огонь открыли немцы. В башнях «Фрунзе» еще вносят последние поправки перед залпом, а башни обоих линкоров противника плюнули огнем. Снаряды падают «лесенкой» – пошла пристрелка, немцы в ней еще с той войны мастера. Только когда возле борта советского линейного крейсера поднялся столб воды от близкого накрытия – чужие линкоры начали последовательный поворот, неторопливый, чтобы не сбить пристрелку. Совсем не от противника – всего лишь для того, чтобы ввести в действие все орудия.

Адмирал рассматривает чужие корабли в свой телескоп. Штаб молчит вокруг: все или заняты делом, или ждут распоряжений. Одно уже есть:

– Передать на «Атину» мое удовольствие. Хорошо стреножили головного!

На самом деле, слишком хорошо. У немца, который сейчас из своей рубки рассматривает советский корабль, наверняка есть инструкция избегать боя с линейными силами. Скорее всего, там Лютьенс, ему такая бумажка поперек горла – и атака советских самолетов обеспечила ему безусловное оправдание. «Фрунзе» сейчас делает двадцать пять узлов. Немец делает не больше восемнадцати, при повороте как бы не прибавляет. Похоже, у него не машины повреждены, а рули: заклинены в положении для циркуляции, что приходится компенсировать, пуская винты враздрай. Значит, пока немецкий флагман не освободил рули или не починил машины – бумажка не имеет над их адмиралом власти.

Впрочем, есть еще один вариант: на самом деле самолеты не сумели так сильно побить линкор, что он охромел на треть от проектного хода, и все, что видно наблюдателю с корректировщика или ему, Ренгартену, в стереотрубу – лишь инсценировка, причем не столько для греков и русских, сколько для оставшегося в Германии начальства.

В любом случае, у немецкого командующего развязаны руки, зато советский скован конвоем за спиной.

«Михаилу Фрунзе» опять некуда отступать.

30 марта 1940

Авианосец «Афина», верхний ангар.

06.47.

Василий Нелаев еще разок осматривает свой «кораблик». От самолета жизнь летчика зависит больше, чем от парашюта – так почему парашюту обычно достается больше внимания? Механику он доверяет, но перед вылетом непременно осматривает истребитель, проверяет оружие.

Сегодня под пузатым «Буффало» подвешены две бомбы. Одна, но вдвое тяжелей, по крупной надводной цели пришлась бы лучше, но нелаевские «касатки» – прежде всего истребители. Вон, штурмовикам Чучина приделали под крылья направляющие для эрэсов – скорость упала узлов на десять. Для того, чтобы одномоторный самолет мог бросать с пикирования одну бомбу, тоже нужно специальное приспособление, трапеция. Особенность приема: бомба падает хоть и вниз, но вперед. Нет трапеции – заденет винт. Перед двухмоторными «кошками» такой проблемы не стоит, винтов два, и бронебойная дурища проходит между ними. В случае одномоторного самолета приходится решать, что именно нужно: скорее бомбардировщик или скорее истребитель.

В случае с эскадрильей Чучина решили, что нужней истребители, а бомбы, если надо, можно подвешивать по две и под крылья. Там никаких винтов нет.

По ангару разносится голос Косыгина:

– Флагман благодарит нас за хороший удар по врагу!

Вот спешит Колокольцев – пока не начался взлет эскадрильи, дать указания вживе, а не хрипом по радио. Ему наперехват выскочил Джереми О’Тул: размахивает руками, чуть не орет. Инструктор мужик тертый, чудовищно опытный, рукастый, а главное – с соображалкой. Если лезет сейчас – наверное, важно. Кап-два его не послал, слушает… Недолго.

Колокольцев уже не подходит – подбегает к Нелаеву. Тот не торопится, протирает ветошью масляные, что у простого моториста, руки. Это наверху, на палубе, торопыжество, все наспех, поскоком – надо принять «кошек», перевооружить, поднять, потом то же самое проделать со штурмовиками… Возле катапульт такой гонки нет. Раз общий удар, значит, эскадрильи пойдут вместе, и те истребители, что еще не взлетели, можно запускать, не особо торопясь. Есть время проверить еще раз каждую машину, и катапульту после каждого запуска – тоже. Времени – вдвое больше, чем положено нормативом – так зачем тратить его зря? Сегодня один человек из-за спешки уже убился, но у Нелаева такого не будет.

Зато командира авиагруппы чуть не трясет. Стоит спросить, на пару словечек время есть.

– Что еще стряслось, Александр Нилович?

У Колокольцева в ответ щека дернулась. Не любит, когда его по имени-отчеству… Хотя как командир авиагруппы и сам понимает: дружба – дружбой, а почтение к командиру, по сути, бригады, показывать нужно. Отца-командира кликать Сашкой неуместно ни в службе, ни в застолье.

Или это его американец до тика довел? В любом случае – наперво дело, поправки к боевому заданию. До потерь Колокольцев с Косыгиным полагали, что третья будет бомбить сама, а не поддерживать другие. Теперь переиграли. Командир авиагруппы поведет ударную волну сам, и сразу все машины.

– На цель заходишь вторым, перед «кошками», – говорит командир авиагруппы. – Старайся приложить посередине надстройки, там рядом спаренные «сотки». Твоя цель.