Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

С мостика дали сигнал – и кто был вдали от шлюпок, тех не ждут. Кто-то попробовал догнать спасение, сиганул с палубы вниз… Мимо.

Клио глянула вверх, на уходящую в небо надстройку. На крыле ходового мостика опирается на леера фигурка в военно-морской форме. В руке – сигарета. Вот когда морской делегат распаковал свой «Золотой круг», особо толстые, непромокаемые. До торпедирования курить было нельзя – вдруг бы врагу целить стало легче? Две торпеды – очень плохо, но бывает, когда из залпа цели достигают три. Или четыре. Или вообще неизвестно сколько – так случилось с итальянским крейсером в бою за Салоники. Корабля не стало сразу. А сейчас – шлюпки, кажется, успевают, да и плотики потом всплывут.

Фигурка сверху помахала красным огоньком сигареты. Невозмутимо, мужественно, очень по-английски – на греческом флоте англоманией болеют все, кого бой одного русского линейного крейсера против двух итальянских линкоров не убедил сменить образец для подражания. А кто будет выбирать для Греции корабли? Больше всего нужен маломерный флот: тральщики, охотники, торпедные катера. Нужны транспорты для возмещения неизбежных потерь. Нужны…

Вельбот коснулся воды. Удачно, так повезло не всем – корабль все еще держит ход, одна из шлюпок черпанула носом воду и опрокинулась. Люди кричат, а Клио издали кажется, будто пикет забастовщиков пытается отстоять ворота фабрики от штейкбрейхеров… Что творится с другого борта, не видно совсем. «Неа Эллас» так и не перевернулся полностью, но лег на борт. Клио корабль показал сурик днища. И он считает, что она «красная»? Так другому борту достался удар трубой и надстройкой, клубы дыма.

Клио почувствовала, как ее снова дергают за руку. Снова глазищи цвета ночи. Огромные, распахнутые настежь. Любознательности больше, чем страха. Девочки ещё не осознали, что происходит и что такое смерть.

– А лодку тоже потопят? И мы умрем ТОГДА?

– Мне, – сказала Клио, – умирать нельзя. А раз вы – со мной, вам тоже.

Глава 1
Обретение «Беарна»

26 февраля 1941

11.40.

База ВМФ США Анакоста

Михаил Косыгин знакомится с новым для него самолетом. Угловатая, точно топором вырублена, машина в небе оказалась удивительно приятной. Отлично слушается рулей, мотор ровно урчит при любых маневрах и на любых оборотах. В штопор входить не желает, чтобы выйти – достаточно бросить ручку. Разбег короткий, взлет мягкий – не сразу поймешь, что уже в воздухе. Шасси? Одно нажатие рычага, и под шипение сжатого воздуха колеса вжимаются в фюзеляж. Перед этим самолетом Косыгин летал на «Уалдкэте», там похожим рычагом воздух нужно было накачивать. Две сотни вздохов насоса, и шасси выпущены. А если пилот ранен? То-то. Эта птичка лучше. И почему американцы снимают ее с вооружения?

Михаил слегка кривит душой. На самолете Эф-два-А-два фирмы «Брюстер» хочется летать без конца, сама мысль о приземлении вызывает острую тоску. Машина по небу идет, как сыр в масле катается, пилотаж у нее красивый и гладкий. По внешнему виду этого не скажешь. Снаружи самолет похож… на истребитель!

Им и числится, а зря. Какой из него небесный хищник? Эф-два-А-два солиден и вальяжен. Толку с того, что «ходит за ручкой», если, как на рукоять ни дави, от него не дождешься резкого движения. У «Брюстера» великолепное время виража? Верно, но как он неторопливо в маневр входит! Крыло толстенное, мотор лобастый, самолет тяжелый, что чугунная чушка. Только задери нос вверх – прощай, скорость. Действительно хорошо выходит один-единственный финт. Высмотреть через окно в полу кабины точку на земле, кивнуть, ухватить цель в кольца, что нарисованы прямо на лобовом стекле фонаря. И – вперед, в несвободное падение! Пикировать самолет не хочет, брось ручку – сам перейдет в горизонтальный полет. Носом в землю «Брюстера» приходится тыкать, как нашкодившего кутенка – если бывают щенята весом в добрых две тонны. Рев мотора превратился в стон, ручка наливается тяжестью – рули норовят вывести самолет в более пологий полет. Машина давит не одной грубой массой, она хитрит и врет. Косыгина предупредили: если кажется, что падаешь строго вертикально – на самом деле идешь градусов под семьдесят. На спидометре стрелка обошла один круг, катится на второй.

Самолет падает вниз? Нет, он прет вниз, быстрей камня, быстрей бомбы. Ртутная капля на две тонны с короткими крыльями, вот он что! Циферблат спидометра размечен в милях в час. Не узлы, малознакомые американские сухопутные мили, короткие – оттого скорость кажется даже больше, чем есть.

Стрелка замедляется. Четыреста миль в час. Сопротивление воздуха физически ощутимо, оно давит на ручку, оно сопротивляется педалям. Четыреста двадцать миль в час. Злые языки говорят, что Эф-два должен уметь войти в пике на предельной высоте и выйти прямо над землей.

И – не развалиться!

Врут. Альтиметр показывает: самолет потерял всего шесть тысяч футов высоты, а стрелка уже едва ползет. «Брюстер» падает не в пустоте! Скоро сила сопротивления воздуха уравняется с соединенными силой тяжести и тягой мотора, и стрелка спидометра замрет. Скоро, но еще не сейчас. Четыреста тридцать миль в час. В прицеле растет цель. Ее ждут две учебные бомбочки. Каждая – жалкие пятьдесят фунтов. Когда американцы ставили технические задание, решили, что истребителю этого достаточно. Вот только этот самолет ни к черту не истребитель! Четыреста сорок миль в час. Спидометр замер. Самолет не может падать быстрей – а бомбы могут. У них ни крыльев, ни мотора, только обтекаемый корпус и стабилизаторы, чтобы не сбились с курса, который им задал самолет.

Щелчок рычага. Слабый толчок. Вперед уходят две черные капли. Дело сделано – ручку на себя!

Выход из пике – такой, что темнеет в глазах. Косыгин орет благим матом. Благо здесь то, что крик напрягает мышцы шеи. Так перегрузка выгонит из головы меньше крови. Меньше шансов потерять сознание.

Выход из крутого пике с двенадцатикратной перегрузкой – единственный резкий маневр, который умеет делать этот самолет. Так меньше шанс, что достанут зенитки…

Сейчас снизу не стреляют. В наушниках – голос с земли.

– Цель поражена.

Косыгин ведет самолет на посадку. В голове – удивительная ясность. Вагоностроительная фирма «Брюстер» сделала очень неплохой самолет. Непонятно другое. Кто, почему и зачем принял на вооружение американского флота неплохой пикирующий бомбардировщик – в качестве палубного истребителя?

Внизу растет посадочная полоса. Жирные линии отчеркивают размер палубы – выскочишь за пределы, значит, на авианосце свалился бы за борт. Над бетоном натянуты тросы аэрофинишера. Все как на настоящем корабле, только безопасней. Внизу – люди, много. Иные прикладывают ко лбу руку, козырьком. Иным хватает полей шляп. Смотрят, как сядет Михаил Косыгин, капитан второго ранга советского флота и плиархос, то есть капитан первого ранга, флота греческого, доброволец-интернационалист, командир первого греческого авианосца, моряк и пилот заодно. Там, внизу, свои – летчики истребительного полка, что станет его авиагруппой, когда удастся найти для корабля самолеты. Перед истребителями-балтийцами нельзя ударить в грязь лицом, скозлить на посадке – Косыгину ими командовать. Еще меньше хочется позориться перед чужими, а их на аэродроме куда больше, Анакоста, в конце концов, база американского флота. Сейчас на ней проходят испытания перспективные истребители для морской авиации, для этого с каждого из американских авианосцев отозвали по пилоту. Лучшему! Они и выберут машину, которая займет цеха американских заводов. Им же, случись война, на ней драться!

Они стоят внизу, подмечают каждый огрех русского. У каждого за плечами тысячи часов налета. У американцев просто к полетам с палубы допускают при четырехстах часах, на корабль летчики приходят имея в летной книжке тысячи полторы.

У Косыгина раз в десять меньше. По меркам сухопутной авиации, даже американской, это неплохо. По меркам палубной – ничто!

Остается садиться так, чтобы вопрос о том, насколько советский командир хорош в качестве пилота, просто не возник. То, что он внутри летного комбинезона вспотел, а на лбу только что кровь не проступила, снаружи не видно.

Земля разрешила посадку. Внизу полощется метеорологический конус: ветер легкий, встречный, условный авианосец идет малым ходом в штиль. Значит, посадка с воображаемой кормы. Режим мотора – есть. Закрылки – в посадочное положение. Гак выпущен. Хвостовое колесо вышло. Шасси…

Косыгин нажимает на удобный рычаг. Шипит сжатый воздух – и ничего! На приборной панели по-прежнему горят красные лампочки. Шасси не выпущено.

Остается перестать бояться и вспомнить, кто тебя учил летать. Что бы сделал при таком отказе Валерий Чкалов?

– Неполадка в пневмосистеме выпуска шасси, – сообщил Косыгин земле. – Пневмосистему отключаю. Сейчас шасси у меня само выйдет…

Ручку от себя, нос вниз! Низковато даже для пологого пикирования, но высокая перегрузка здесь не нужна. Над самыми тросами – нос вверх! Спину вдавливает в сиденье, но крылья встряхнуло, на приборной панели указатели шасси горят зеленым. Это хорошо, но если сдохла одна система, почему должна работать другая?

– Земля, у меня ноги вышли? – спрашивает Михаил.

Земля лапы и колеса видит. Можно садиться, и поосторожнее – у «Брюстера», ко всему, очень хрупкое шасси. Его время от времени подламывают и асы с тысячами часов налета, но Косыгину – нельзя.

Самолет скользит над бетоном. Под крюком должны быть троса. Неужели он выровнял машину слишком высоко, и придется идти на второй круг? Нет, самолет дернуло за хвост, ремни врезались в грудь. «Брюстер» бежит по бетонной «палубе». Вот хвостовое колесо коснулось бетона.

Самолет остановился. Осталось открыть фонарь, глянуть – где черта, что отсекает размер палубы авианосца? Впереди мотор, из-за него не видно. Сначала приходится отстегнуть ремни, откинуть назад фонарь. Только тогда Косыгин увидел – все в порядке. Палубы хватило, он даже в самолеты, которые могут стоять на носу, не врезался.

Хорошо.

Можно вспомнить, каково это – дышать.

Можно начинать думать, что делать, если на авианосец вместо истребителей поставят легкие пикировщики. «Брюстеры» для греческого корабля уже сговорены, от них не открутишься.

Шаг на крыло, прыжок на бетон. Кругом – свои.

– Как машина? Берем?

Они думают, у них есть выбор. Вот скажет командир, что «Брюстер» не подходит, и американцы предложат другую машину… Это правда, предложат, но потом. Эф-два-А есть сейчас. Зевни, скажи «нет» – и того не будет. Сейчас в Америке лишних самолетов нет. На самолеты очередь. Первой – заплатила золотом! – стоит Великобритания. Англичане еще в прошлом году заказали десять тысяч самолетов. Американцы производят хорошо, если тысяч шесть, из них боевых – две тысячи. Вот и считай, когда сделают греческий заказ.

Те «Брюстеры», на которые можно наложить лапу – не новенькие. США меняют авиагруппы на авианосцах. Эф-два-А должны были после капитального ремонта уйти на берег, в морскую пехоту… но из Белого Дома пришло распоряжение предложить самолеты грекам.

Истребительные авиагруппы с двух авианосцев. Тридцать шесть машин. Переданы личным распоряжением президента. Причина решения? Шагает к самолету. Михаил Косыгин улыбается. Он рад видеть жену боевого товарища, да и сценка выходит забавная. Клио не умеет ходить медленно, а быстро не получается. Ее за руки держат две девочки, одна другой меньше. Вот и мучается, бедная, будто пытается посадить самолет, у которого ограничитель числа оборотов отказал, и двигатель не отключается. Выпустила закрылки… Нет, левый убрала, подхватила на руки. Правая постарше, но быстрый шаг Клио для нее – бег.

– Товарищ Косыгин, скажите, самолет нам подойдет? Или нужен другой?

У нее в делегации были военные специалисты. Погибли в ту же ночь, что и родители девочек. Теперь министр спрашивает совета тех, кто остался, – советских добровольцев. Ошибиться нельзя, однажды принятые решения ее превосходительство не меняет. Да и девочки…

Ирини и Теодора, сироты «Неа Эллас».

Кто их научил так требовательно смотреть? Вот глянули так на американского президента, и тот подарил истребители, которые больше похожи на пикировщики. Глянут еще раз – может, отберет у англичан что получше?

Михаил тронул правой рукой левый рукав летной куртки, место, где на кителе сверкает золото нашивок. Командир авианосца он, ему решать, а не пилотам, которым дай последнюю новинку – скажут мало. «Брюстеры» знакомы советским летчикам еще по Финской войне. Самолет особой любви не снискал: по скорости чуть лучше старого «ястребка»-«хока», по маневренности уступает. Зато не желает тонуть! Даже когда пулеметы финских «моранов» или «фоккеров» делали из него решето, самолет цеплялся за воду несколько минут – достаточно, чтобы пилот выдернул из-за сиденья спасательную лодку. Пилот юркого «хока», что сбит над ледяной Балтикой – погиб. Пилот Эф-два-А – жив и ждет спасателей.

– Мы их берем, – сказал Косыгин. – Все, сколько дадут. Славные птички.

Ее превосходительство заулыбалась. Чуть не замурлыкала, точно кошка, которую похвалили за пойманную мышь.

– У меня был запасной вариант, – сказала она. – Но раз он не понадобится, это будет подарок. Товарищи летчики! Есть решение: допустить Грецию к конкурсу истребителей, который проводит американский флот. У меня нет других испытателей. Поэтому я прошу вас и приказываю вам принять участие в испытаниях. Нужно выбрать машину, которую будут строить для нашего флота. Строить здесь, в Америке, и, по лицензии, в СССР.

Скажи она в то мгновение пилотам подняться в небо и идти в бой за нее лично – взлетели бы все. Выбрать новейший самолет, на котором будешь служить, лично – разве не награда для пилота?

Клио что-то увидела в лицах летчиков. Загородилась девочкой на руках.

– Не надо меня подбрасывать в воздух! Лучше покажите мне и девочкам самолет, который уже есть…

Клио действительно рада, что «Брюстер» подошел. Это для своих она министр чудес, которая достает из шляпы – какая высокопоставленная дама без шляпы? – снаряды, пулеметы, грузовики, танки, инструкторов… Свои едят с рук и смотрят по-собачьи, но требуют невозможного. Иные ухитряются доходчиво объяснить, что их хотенья – сказочные, фантастические, немыслимые! -необходимый для воюющей армии минимум, без него Муссолини прогарцует по Афинам на белом коне.

Для греков то, что их министр вооружений то ли колдунья, то ли святая, за три месяца стало неоспоримым фактом. Она может все, и точка.

Чего это стоит, знают немногие.

Казалось бы, хороший, умный ход – забить американские газеты снимками погибших на «Неа Эллас» детей. Таких, какими они садились на лайнер. Чистенькие, красивые, ясноглазые человечки… которых больше нет из-за атаки «неопознанной» подводной лодки. Большую часть работы сделала не Клио, а команда американского президента. Рузвельт получил повод топить все, что плавает под водой в части океана, которую он объявил нейтральной – и использовал до донышка. Он настолько доволен, что, забывшись, при греках о флоте сказал: «мы». Словно американская армия для него вновь «они», словно он опять, как в Великую Войну, ведет эсминцы топить тевтонские подлодки – лично!

Зато Клио пришлось просить у родственников погибших те самые фотографии. Лично! Пусть заголовки в газетах требуют исключить малейшую возможность подобной катастрофы, что толку тем, кто горюет, от спасения чужих жизней, когда море сожрало их кровиночек?

Ей, Клио, пришлось кланяться и просить прощения за то, что простить невозможно. Брать человеческое горе голыми руками без перчаток, полоскать в газетах, на экранах в киножурналах, перемалывать скороговорками радиопередач. На выходе получаются станки, грузовики, танкеры, истребители, а еще – чистейшая, рафинированная политическая власть. Власть над голосами американских избирателей. Особенно – избирательниц. Все бы хорошо, только когда моешь руки, хочется оттереть их до мяса, и в зеркало плюнуть – тоже. Например, за то, что двух сирот, которые не смеют отпустить ее, Клио, руки, приходится тащить сквозь фотовспышки и стрекот кинокамер.

Младшая, Ирини – черная, как смоль, коса, огромные темно-карие глазищи – все время молчит. Кивает, правда, вовремя. Левую руку Клио считает совсем своей: отпускает только когда спит.

Старшая, Теодора, спокойней. Разговаривает – если надо, если объяснить, что надо сказать и зачем. Так разговаривает, что сама Элеонора Рузвельт вспомнила, что прежде всего женщина и мать, а уж потом политик из команды мужа. Ее чувство – не слезы, не сочувственные слова, а миллионы сульфаниламидных таблеток, тысячи тонн зерна и десятки тысяч ящиков с тушеной говядиной.

Только после того разговора маленькая серьезная Дора не смогла вернуться в отель. Кланяется швейцар, ноги тонут в теплом ворсе ковра, а девочка дрожит, будто вокруг зимний океан, отворачивается. Отель кажется девочке лайнером, вот-вот завалится на бок, окна-иллюминаторы зазвенят разбитыми стелами, внутрь рванется холодная зелень газонов… Хлопает дверь, и Дора кричит, цепляется за Клио, как при ударе торпед. На улице недоверчиво косится на многоэтажные громады – вдруг завалят борта стен, придавят, как шлюпку, что не успела отойти достаточно далеко, или вывернут сквозь асфальт медные мясорубки винтов.

Пришлось снимать коттедж в пригороде. В школу при посольстве Дору возят: автомобиль посольству подарила фирма «Крайслер». Концерн не забыл выпустить рекламные комиксы про греков, целых четыре. На трех греческие солдаты. У каждого профиль гомеровского героя, у каждого каска американского образца. Все сидят в «доджах» и «джипах»: это продукция дочерних компаний «Крайслера», которую греки покупают – за золото и много. Нарисованные машины ловко прут по снегу, переваливают через каменистые перевалы. На радиаторах здоровенные фирменные значки, над капотами – сине-белые полосатые флаги. В кузовах – пулеметы и даже пушки, и много-много греческих солдат. Лица точно сошли с древних фресок или черепков «черной» керамики. Каждого хоть сейчас на быстрогрудые пятидесятивесельные корабли да под Трою. Герои! Как один молодые, веселые, бессмертные. Смерть – удел их врагов. Итальянцы валятся наземь в красивых желто-красных сполохах, немногие везунчики поднимают руки.

На издание первых трех комиксов Клио согласилась легко. Ну и что, что машины еще не добрались до фронта, а длинношеие русские танки давят врага пусть не так эффектно, зато куда более надежно? Отгрузка идет по графику, значит, пусть рисуют. Это так же хорошо, как и государственные плакаты, с которых улыбается солдат в широкой шинели и германской каске образца восемнадцатого года.

«Это грек. Он друг. Он сражается за свободу.»

Это уже достаточно хорошо, но все-таки хотелось бы, чтобы американцы видели в греках не солдат, что умирают и за Америку, а людей. Людей жальче. Потому, когда из крайслеровского рекламного отдела прислали предложение по следующему комиксу, Клио не смогла отказать. Перед старшей из девочек встала на колени – чтобы глаза в глаза. Попросила.

Четвертый комикс про товарища министра и девочек, которых она спасла. Они едут в школу. Они едут к президенту. Они едут на завод фирмы, и лично мистер Крайслер обещает сделать столько автомобилей, сколько нужно для защиты демократии.

– Делай, – сказала Дора. – Только с Реной не говори. Она маленькая.

Потом они вместе смотрели рисунки.

– Врут, – сказала Дора. – Сестренке не показывай. Не поймет.

Маленькая, не поймет… Сама Дора, кажется, не может понять только того, что она и сама еще маленькая. Учителя говорят: тихая, старательная, но плохо запоминает что ей говорят, словно не слушает.

Сейчас она серьезно осматривает истребитель. На лице никакого выражения, ни интереса, ни скуки. Просто работа, как картошку чистить или подписывать договоры с Господином Президентом. Дора называет Франклина Рузвельта именно так. Ему нравится, это раз. Он и есть господин президент, это два. Это нужно Клио, это три. А Клио нужна девочке, это не четыре, это главное.

Зачем-то нужна именно она. Та, что занята двадцать часов в сутки, и девочек с собой взять может не всегда. Младшую при расставании приходится отцеплять: снять с себя одну руку. Отдать Доре, у той не вырвет. Няне нельзя, няню девочка может ударить. Один раз укусила. Няню пришлось менять. Снять вторую руку, подержать в ладонях, Ирини это нравится. Несколько раз пообещать, что вернешься. Очень скоро, а, главное, обязательно! Поцеловать в макушку.

Клио знает: когда она вернется, целая и живая, радости не будет. Ее простят за то, что уходила, и только. Даже у детей способность прощать не бесконечна – потому девочек приходится брать с собой везде, куда можно. Например, на аэродром: совсем не вредно показать летчикам, кого они будут защищать, когда поднимутся в небо не для испытаний, а для боя.

У командира русских летчиков малость тяжеловатое для невысокого роста лицо, кустистые брови, и, когда он не в летном шлеме, мальчишеские уши-лопухи. На безымянном пальце правой руки – кольцо. Этот кит уже на лине, длиннющем: супруга капитана второго ранга живет в каком-то городке под Москвой, у которого вместо названия номер. Ее, сколько ни просись, в Грецию не отпустят, но Михаил Косыгин, как и Клио, добирался в Америку через Москву.

– Вы хоть с женой повидаться успели? – спрашивает Клио.

Она имеет право, она старый друг. Три месяца войны никак не меньше трех мирных лет.

Михаил пожимает плечами.

– Адмирал Галлер удивительно щедр. У меня была неделя.

Неделя вместе – неслыханное счастье. Клио даже стало стыдно: ее-то муж поймал прямо при высадке из огромной летающей лодки. Четырехмоторное чудовище оказалось куда быстрей крейсера, что поднял остальных спасшихся, и куда комфортней русского высотного бомбардировщика. С тех пор они вместе – не днем, так ночью. Первую часть ночи даже вдвоем. Потом просыпается Ирини, а чтобы заснуть, ей нужно держать руку Клио. Все равно много! Это ведь на месяцы: русский самолет, как починился, улетел в Москву с русской частью делегации. Английская авиалиния, тоненький пунктир через Африку наискосок, закрылась позавчера. Радио молчит, в газетах проскочила маленькая заметка: «Правительство Французской республики восстановило контроль над всеми территориями Экваториальной Африки».

Муж рассказал Клио больше. Такая они семейка: жена может все достать, а он все знает. По крайней мере, все, что знать действительно стоит.

– Французы перестали льстить себе и начали выставлять силы правильного размера, – сказал он. – Вишисты отправили в Либревилль четыре крейсера и танкер. Англичане пытались перехватить, но линкоры у них все заняты, а тяжелый крейсер драться один против четырех не решился. Теперь у «Свободной Франции» де Голля больше нет земли под ногами, а скоро и территории не останется.

Разницу между землей и территорией объяснил коротко:

– Мне нужно повидаться с адмиралом Мюзелье.

Значит, у него есть виды на несколько маленьких корабликов, палубы которых и есть последняя территория, что осталась у голлистов.

Ушел в сияющий рекламами вечер. Сам тоже как рождественская елка: на греческой морской форме не меньше позолоты, чем на советской, китель украшают ордена: китайский «Облака и знамени», японский Восходящего солнца, греческий Феникса – по одному. Советских – два. Боевое Красное Знамя за Китай, платиновый профиль Ленина – за бой при Салониках. Справа – только значки. Ромб: военно-морское училище. Золотой профиль корабля: командовал. В бою, который, в отличие от награды, засекречен. Иоаннис Ренгартен разведчик уже бывший, но военный дипломат тоже имеет дело с тайнами, не так ли? Различие в том, как они тайны прячут. Сейчас Иоаннису нет нужды надевать штатское, надвигать шляпу на глаза и поднимать ворот. Он, при всех регалиях, отправляется хлопотать по делам Греции, и случайно столкнется с Мюзелье, что будет хлопотать по делам Франции. Точнее, одной из двух Франций, именно той, которая не сдалась – и которой почти нет. Окатанные слова, безразличное лицо русского-немца-грека, вежливая улыбка француза.

Бывших разведчиков не бывает. Ренгартен умеет найти в человеке трещинку и запустить туда острый крюк, который из души и с мясом не всегда вырвешь. Когда-то давно он так ловил Клио. Поймал, только засадил разом два крючка – в нее и в себя. Намертво.

Мюзелье? Да француз на приманку бросился сам! Впрочем, куда ему деваться, командующему флотом из авизо и пары эскортных шлюпов? Были две канонерки в Либревилле, но те, едва завидев крейсера, спустили триколоры с лотарингским крестом и подняли такие же, но без дорисовок. Теперь у него приказ занять пару островков у канадского побережья, Микелон и Сен-Пьер. Де Голлю срочно нужна своя, французская, земля под ногами. Островки крохотные, население обоих вместе не дотягивает до тысячи человек.

Беда в том, что оба острова находятся в американской нейтральной зоне, пусть и на самом краю. Занять их легко, у них вся защита – дюжина жандармов. Удержать – невозможно. Явится американский крейсер, и авизо с эскортными шлюпами окажутся в том же положении, что отделение жандармов против роты морских пехотинцев.

Если Мюзелье не выполнит приказ, он лишится поста морского министра в правительстве де Голля. Потеряет позицию, ради которой решился на восстание. Если выполнит – потеряет флот, и даже если останется министром, что с того?

Безвыходное положение.

И тут к нему подходит греческий капитан второго ранга и говорит…

– Не найдется ли у вас, ваше превосходительство, времени прогуляться в гавань Норфолка?

Человека, для которого деньги – главное в жизни, стоит вербовать, раскрывая чемоданчик, в котором лежат ровные пачки новеньких купюр. Одуряющий запах особой краски, неслышимый хруст новенькой бумажки, банковские печати на бумажной ленте, что охватывает предмет вожделения со всех сторон… Лучше только золотые слитки, но они тяжелые. Миллион золотых долларов весит почти тонну, таким стоит соблазнять правительства и крупные корпорации. Но если у человека душа вложена в сталь кораблей, если для него высшее счастье вести их за собой в бой?

Смертоносная техника, волна под форштевнем, восхитительный привкус смертельного риска и власть – вот страсти адмирала Мюзелье. Что вы ему покажете?

Боевые корабли.

– Скажите нам «да», и они – ваши.

Элегантные профили крейсеров.

«Жанна д’Арк», «Эмиль Бертен». Дайте им хорошего адмирала, и они могут поспорить с той четверкой, что отняла у голлистов Либревилль. Конечно, не одни, конечно, вместе с береговыми батареями и самолетами, но смогут. Русские и греки при Салониках показали всему миру, что хороший корабль с крепким экипажем может не просто сражаться с вдвое превосходящим противником – может победить. Господин адмирал, неужели французские моряки хуже советских?

Увы, у Мюзелье жадные глаза: видят, как за хрустом купюр и блеском золота от них прячут здоровенный, на двадцать пять тысяч тонн, алмазище. Не чистой воды, не идеальной огранки, со сколом на одной из граней. Все равно по числу карат – сокровище короны, не меньше.

– Есть еще «Беарн», – говорит адмирал.

«Беарн» – авианосец.

Совсем не лучший в мире.

Единственный, какой есть у Франции.

– Есть, – эхом откликается белоголовый кап-два. Глаза у него тоже белесые. Мюзелье на мгновение даже показалось, что у собеседника зрачки просверлены прямо в белках, без радужной оболочки. Неприятно смотреть. Еще неприятнее – слушать правду.

– «Беарн» я вам подарить не могу.

Лицо каменное: никаких чувств. Просто не может, без дополнительных намеков.

– «Беарн» принадлежит тем, кто спас Мартинику.

Разводит руки.

– То есть мне. Давайте признаем, что «Свободная Франция» ничем не могла помешать переброске немецких летчиков на Мартинику. Англичане не смогли! Та подводная лодка в гавани Фор-де-Франс была отнюдь не случайным гостем. И, поверьте, если бы Соединенные Штаты решили нейтрализовать Мартинику силой, жертв было бы побольше, чем при Мерс-эль-Кебире. Знаете, как выглядит новорожденный вулканический остров? Мартиника смотрелась бы точно так же. В Фор-де-Франс строили на улицах игрушечные баррикады, а в Новом Орлеане прогревали котлы линкоры.

Мюзелье скрипит зубами, но молчит.

Два легких крейсера могут сражаться против четырех, но против всего атлантического флота США? Только погибнуть, героически, но без толка.

Авианосец? Секрет в том, что на нем нет авиагруппы.

Точней, не было тогда, в декабре сорокового.

– Вот мне и пришлось спасать остров, – разводит руки греческий русский. – Хорошо, американцы дали трое суток. Я управился.

Мюзелье знает, как.

Авантюрист в кителе морского офицера, что стоит перед ним, никого не покупает за свои деньги или за деньги своей страны. Ходят слухи, СССР одно время объявил его врагом народа, но ничем не помешал работе… на кого? Сейчас он ширма, лампочка в глаза. Его свет слепит, заставляет прикрыть глаза.

«Я управился».

Цезарь покорил галлов.

Он – и тысячи безвестных «мулов Мария».

Александр завоевал полмира.

Он и сколько греков?

Наполеон сломал старый порядок в Европе.

Даже маршалы меркнут в сиянии славы императора.

За спиной Иоанниса Ренгартена уютно устроились тени. Не рассмотреть лиц, не расслышать акцента в речи. Даже награда за сотрудничество, словно в насмешку, исходит из твоей же страны. Адмиралу Мюзелье белоглазое чудовище предлагает французские корабли. На Мартинике он раздавал французское золото.

Драгоценный металл привез на остров «Беарн», перед капитуляцией. Тогда теплилась надежда на продолжение борьбы… Так и вышло – желтый блестящий металл вынес с Мартиники капитулянтское правительство куда верней, чем американские пушки и бомбардировщики.

Впрочем, они, четырехмоторные, очень пригодились Ренгартену. Когда над головами, точно на параде, проходят тяжелые машины, четкая коробка боевого строя – внизу без всякой бомбежки дрожит земля. Для того, чтобы сказать: «Сопротивление – смерть», не нужны даже листовки, и так пробирает до печенок.

А с другой стороны шепот золота. Оно принадлежит правительству Франции… но никто не выбирал маршала Петена! Чем администрация острова Мартиника хуже, чем пораженец, который подписал капитуляцию? Нормальные военные после такого стреляются!

У маршала – флот?

А у администрации портовая медицинская служба! На кораблях эскадры обнаружена вспышка дизентерии, необходимо обеззараживание. У командующего флотом в Вест-Индиях адмирала особо тяжелый случай, жар, сторонник Петена не приходит в себя. На береговых батареях мертвая тишина, и так же мертво качается у пирса немецкая подводная лодка. До Мюзелье дошли только слухи о телах с резаными ранами, их неведомые убийцы рядком сложили в погребах батарей, о трупах в отсеках немецкой лодки – у всех признаки отравления парами бензина, о сухом стуке выстрелов через глушитель у квартир офицеров гарнизона.