Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Нелаев кивает. Его цель, да. Дальний зенитный калибр у немцев прикрыт броней, его ни пулеметами, ни эрэсами не проймешь, а «коты» работают глубже, сквозь все палубы – до самого днища. Если их бандура влетает в палубу – хана всему, что на дороге, будь это машины, котлы или погреба со снарядами. На этом фоне потеря башни со спаренными зенитками уже мелочь…

Указания по маршруту. Указания по связи: в этот вылет Колокольцев идет сам.

– Вопросы есть?

Нет. Но раз есть капелька времени…

– Что американец?

– Говорил, что может идти с вами.

– Так в чем вопрос? Два «бычка» в резерве есть.

– Хотел за вылет пять тысяч долларов.

Нелаев даже не ругнулся.

Короткое «ясно», и он уже лезет на крыло. Добровольца он бы в строй поставил. Наемника – нет.

Глава 15
Кегельбан

30 марта 1940

Транспорт «Посейдония», мостик.

06.48.

Как только «Фрунзе» ушел в дым, снаряды перестали падать на конвой. Один из последних прогудел прямо над палубой «Посейдонии». Кое-кто из матросов растянулся на палубе. Механик, что выглянул посмотреть как оно, наверху, споро скатился вниз по трапу. На мостике снаряду тоже отвесили вежливые поклоны, только рулевой лишь вжал голову в плечи. Сухогруз остался на курсе.

– Знаю, что именно тот снаряд, который слышно, не опасен, – повинился штурман, – но вот…

Агамемнон посмотрел на тактическое блюдо. Вроде ничего не сдвинулось. Оглянулся на кока.

– Взгляни на нашего фотографа. Локти кусает! Генеральная баталия, мы участвуем, а он останется без кадров. Дымы, и все. Ни дать ни взять – газетчик упускает богатую тему.

Штурман пожал плечами.

– Когда он снимает, ему не так страшно.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.49.

Обещанная партия в городки началась.

Вокруг «Шарнхорста» бело от пенных фонтанов, но никакого эффекта пока не видно. Это не значит, что попаданий нет совсем: немцам тоже не видно, как вздрогнул советский корабль, когда шестидюймовый снаряд попробовал на прочность его главный пояс.

Вдали – залп. Немцы бьют одновременно, очевидно, огнем управляют с флагмана.

Острые глаза у телескопов и стреотруб считают извержения башен главного калибра, огоньки – среднего.

С «Гнейзенау» – шесть, носовую ему разворотили самолеты.

С «Шарнхорста»… тоже шесть! Средняя, возвышенная башня выглядит совершенно целой, но молчит.

Палуба под ногами дергается, поручни бьют по ладоням. Попадание. Такого не было даже в бою с итальянцами – у тех тяжелые снаряды, но медленные, такие в бою накоротке не так опасны, как легкие и быстрые снаряды немецких линкоров.

Залп: «Фрунзе» отвечает, и палуба качается сильней, чем от чужого удара, но как-то слабо, неуверенно.

Доклад от носовой возвышенной:

– Попадание в барбет, заклинена система подачи. Устраняем.

Чуть выше – и тонкая броня самой башни не устояла бы. Сейчас немцы точно так же видят, как линейный крейсер выбрасывает шесть огненных языков вместо девяти при совершенно целой башне и гадают – надолго ли такая удача?

Есть и еще попадания, но о них в рубку не докладывают: незачем здесь, к примеру, знать, что фугас среднего калибра не смог проломить защиту кормового КДП, а еще один ударил в надстройку и не взорвался…

Сдвоенный залп немцев.

Залп «Фрунзе».

Четыре секунды ожидания.

Голос из центрального поста:

– Значительные разрушения в жилой части надстройки. Пожар контролируется.

И тут же, перед глазами – из надстройки «Шарнхорста» валит дым, будто немец откуда-то достал еще одну группу котлов и прогревает ее… а второй трубой не обзавелся.

– У нас башня – у него башня. У нас пожар, у него пожар, – констатирует командир корабля. – Не нравится мне эта симметрия. Так нам все зубы выбьют, а у него еще почти целый линкор останется… Вправо пять. Самый полный. И черт с ней, с пристрелкой.

Сейчас «Фрунзе» нужно жить и держать врага, а не нести равные потери.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.51.

Симметрию сбить удалось – только не в свою пользу. Цейссовская оптика выиграла раунд у самолета-корректировщика, и в надстройку «Фрунзе» ударил «лишний» снаряд. Бронебойный, он должен был пройти тонкие, как фольга, стенки, насквозь – не захотел. Сколько ни шути, что «Фрунзе» выстроен по сибаритским американским стандартам, досталось не только удобным койкам, мощным вентиляторам и автоматам для раздачи кока-колы. Наверху, как раз над местом взрыва – универсальная батарея. Осколки простучали по тонкой броневой палубе: тесно им в корпусе, на волю бы, на горький от сгоревших зарядов воздух универсальной батареи. Там острой стали было бы, где порезвиться: со свистом метаться в лабиринтах броневых выгородок, царапать сталь и стекло, бить в крошку тонкую технику, так, чтобы мешалась с кровью операторов… Чаще – уходить в небо, а потом в воду. Верно, в океанской воде недостаточно содержание железа, вот природа и вывела людей, чтобы насытили.

Броневые листы гнулись, беспощадно били людей по подошвам – но удар выдержали. Орудия целы, и люди целы, и «беседка» со снарядами цела – только подачу заклинило намертво. Теперь снаряды придется таскать от другой беседки, дальше – это следствие, и пока не слишком важное.

Зато по всему кораблю разносится сообщение трансляции:

– На замыкающем немецком линкоре разрастается пожар.

По крайней мере, дым стал гуще.

Ренгартен не отрывает глаз от стереотрубы, а телефонной трубки – от уха. Пост радиоразведки цел, хотя ему пришлось выслушать дробь осколков по подволоку. Большинство антенн пока целы, помехи несущественны. Жаль, доклад один:

– Немцы молчат.

А стреляют – дружно. Значит, как-то передают данные с корабля на корабль, при этом в эфире – тихо. Сигнальных флагов над ними не видно, но есть и другие методы, например приспособленный к мачте циферблат: большая стрелка показывает пеленг на противника, минутная дистанцию. Или – обыкновенный ратьер, а то и сигнальщик с флажками. А можно разрисовать башни, как транспортир, чтобы сам поворот и наклон стволов и служили мателоту указателями.

Совершенно неважно, которым способом пользуются немцы. Уязвимое звено у них одно и то же – видимость. Пожар пока не мешает, он на концевом «Шарнхорте», дым относит назад, и он не мешает читать поправки. Вот если бы горел флагман… А почему бы ему и не загореться?

– Сергей Александрович, есть еще одна возможность сбить немцам пристрелку. Ее корректирует флагман, оптически. Стоит перенести огонь универсалок на него.

Серьезный вред линкору стотридцатимиллиметровки причинить не смогут, зато повредить оптику и помешать читать указания – вполне. Дальше – или немцы вылезают в эфир и Ренгартен с его радиоразведкой начинают вести свой бой, или ведут огонь каждый сам по себе – и сбивают друг другу пристрелку.

МихайлОвич это понимает, инстинктивно – только не смел себе признаться. Адмирал ведь приказал бить концевого… Рука капитана первого ранга на мгновение замирает в выборе: связь с мостиком или связь с центральным артиллерийским постом. Потом, решительно, хватает ту, что ведет к пушкарям.

Адмирал ставит задачу. Как ее решать – дело командира корабля.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

06.53.

Когда вокруг замыкающего немецкого линкора исчезли мелкие всплески от универсального калибра, командующий эскадрой оглянулся назад, на надстройку – чтобы не только ушами, но и глазами убедиться: все «стотридцатки» ведут огонь.

Ведут.

Только не по той цели, которую он указал командиру корабля!

Белые гвоздики окружили вражеский флагман, «Гнейзенау», заплясали рядом… Адмирал поднял трубку связи с рубкой – и ничего не сказал, потому что большие фонтаны, от главного калибра, поднялись все-таки возле «Шарнхорста».

Трубку положил, буркнул:

– Хитрит товарищ Михайлович, хитрит… Пусть. Посмотрим. Время?

– Шесть пятьдесят четыре.

– Так…

Адмирал снова приник к зрительной трубе. До прилета полной ударной волны с «Атины» полчаса, и их еще нужно суметь прожить.

Наверху – грохнуло, огненный шар вспух возле носового КДП. И ничего. Фугас, броня не проломлена.

Адмирал поднял трубку снова.

– Сергей Александрович? Гони пушкарей с верхних постов. Без дела головами рискуют… Лучше подними еще один «сверчок».

Выслушал ответ.

– Убирай все равно, тут чужих самолетов нет. Одного корректировщика хватит.

Оглянулся. С обращенного к врагу крыла мостика и не видно, что ни катапульты, ни кранов, чтобы втаскивать на палубу гидросамолеты, на «Фрунзе» уже нет… Чудовище, которое придумал он сам, боевой информационный пост, не сочло сообщение о потере катапульты оперативно значимым, как и гибель полутора десятков краснофлотцев. Командиру, может, и доложили, а адмиралу – нет.

Оперативного значения информация не имеет. Бой закончится раньше, чем уцелевшему «сверчку» придется брать курс на «Атину».

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.55.

«Гнейзенау» накрыло серией – вокруг немца плещет так, что в боевой рубке «Фрунзе» хочется протереть окуляры: вдруг забрызгало?

Зато, наконец, молчаливый бакелит телефонной трубки подает голос.

– Есть перехват, Иван Иванович. Есть!

Значит, у немца точно оптику забрызгало, и, верней всего, не водицей – осколками. Пора играть.

– Точно они?

– Больше некому. Ультракороткие волны. Частота…

Ультракороткие – значит, дальность приема примерно соответствует прямой видимости с высоты, на которой расположена антенна. Служба связи линейного крейсера, как и пассажиры-радиоразведчики, вступает в бой. Не зря на корабле радиопередатчиков раз в пять больше, чем орудийных стволов.

– Пускайте помехи, – говорит Ренгартен. – Схема «Лес».

«Лес» – одна из заготовок, которые пока пробовать довелось только на учениях. Еще пять минут назад Иван не подумал бы, что ее, такую красивую, действительно доведется использовать в бою.

Просто потому, что командиры-артиллеристы, такие же веселые и наглые, как и его радиоорлы, в настоящем бою заняты корректировкой своей стрельбы.

А не вражеской.

Все-таки не старается Советская власть вытравить из сергеевских училищ и «фрунзенки» дух старого Морского корпуса. Зачем? Уважительное отношение к товарищам рядовым краснофлотцам – привили. Политическую грамоту – вбивают в курсантские головы так, что те аж трещат. Целый политический факультет завели! Зато морской патриотизм не только остался – дошел до крайностей. Даже он сам, разведчик, что работает не столько с кораблями, сколько с их следами в эфире, не смог представить, что корабль можно оставить без собственных глаз и полностью доверить наблюдение самолету.

Точней, что можно воспринимать самолет как часть корабля.

Для этого понадобились мозги командиров царской выучки. Еще один урок старой школы и еще один повод готовить планы на самый маловероятный случай.

Сейчас в артиллерийском посту накапливается резерв из командиров со слабо бронированных постов управления огнем. Они умеют брать поправки, и могут быстро выдать оперативные, но ложные указания для чужих орудий.

Сейчас посты радиоразведки аккуратно глушат голос настоящего немецкого корректировщика – так, чтобы прорывался, так, чтобы его можно было использовать. Дальше начинается игра: помехи заглушают немца полностью, и их перекрывает более мощный передатчик с «Фрунзе». Обманка.

Похожий немецкий голос ему подарит один из разведчиков, цифры, которые нужно прокричать в эфир – те самые внезапно безработные артиллеристы с верхних КДП.

Игра начата.

Если все пойдет хорошо, через несколько минут тот из немецких линкоров, который еще вполне цел, будет воевать с эфирным призраком, а не настоящим «Фрунзе». Второй останется, но один на один – это вовсе не то, что двое на одного.

Проблема только одна: эти несколько минут еще нужно прожить.

30 марта 1940

Авианосец «Атина», полетная палуба

06.56.

Над «Атиной» кружат «бычки» истребительной эскадрильи, у каждого под брюхом по две маленькие бомбы – слишком маленькие для того, чтобы убить линкор. Достаточные, чтобы разрушить радар, разбить оптику, устроить пожар. Пока первая и вторая эскадрильи воевали, Нелаев поднял в воздух третью, но к цели почему-то не идет. Значит, нет приказа.

Вместо этого по радио и флагами сигналят: «Кошкам» – садиться". Полукруг, заход с кормы – против ветра, управляющий полетами машет дырявыми ракетками – помогает правильно подвести машину. Тут не береговой аэродром, здесь от углов полетной палубы разбегаются конусовидные области турбулентности. Зацепишь – машину может бросить в воду или расшибить о корму авианосца. Французы годами, методом проб и ошибок, подбирали форму полетной палубы так, чтобы зоны турбулентности были поменьше, но они есть.

Гак выпущен, под колесами проносится палуба. Первый аэрофинишер – мимо! Второй – мимо! Колеса касаются палубы… Толчок! Третий есть. Посадка состоялась, включать моторы на взлетную мощность и уходить на второй круг не понадобилось.

Под колесами шуршит дерево палубы. Самолет откатывают вбок – не мешай садиться другим. На крыло вспрыгивает Колокольцев. Злой, и пики усов как-то заострились, хотя, вроде бы, дальше и некуда.

– Вторую волну поведу сам. Пойдем тремя эскадрильями. Теперь времени хватит! Отплатим гансам…

У него даже прозвище врага – из старых времен, сейчас немцев чаще зовут фрицами. Впрочем, и счеты к Германии – стары. По крайней мере, у капитана третьего ранга Валльяна.

Из-за этого за ним особо присматривают помполиты. На финской бывало – только лапчатые, словно утки, бипланы замрут в укрытиях невдалеке от летной полосы – пожалуйте, Георгий Кириллович, на душеспасительную беседу. Полковой душезнатец выговаривает: почему вместо партсобрания ушел на боевой вылет? Вы ведь командир звена, исполняете обязанности командира эскадрильи, орденоносец – и есть куда расти, а для этого хорошо бы, чтобы кандидатский статус в партии сменился полноценным членством.

У временного комэска, конечно, всегда есть оправдание.

– Белофиннов топить – тоже нужно.

С этим помполит не спорит. Нужно, но «свободная охота» – не задание командования. Командир эскадрильи, пусть и временный, мог бы внимательней отнестись к необходимости работы с личным составом. Слишком любит «свободную охоту» товарищ Валльян, и это очень беспокоит товарища помполита, просто спать ему не дает… Не понять ему, нелетающему, что «свободная охота» пикировщика – это, и верно, здорово!

Вот по снегу разбегаются на лыжах РП-2(и). В воздухе лыжи поджимаются к брюху, но все равно тормозят. Увы, на все полки флотской авиации не хватило бетонных аэродромов.

Машины идут под свинцовым слоем облаков. Пикировщики не ищут добычу, идут прямо к ней: служба радиопеленгации флота не спит. Стоит чужому радио пискнуть в эфире хотя бы кодом – в неприметных домиках близ побережья дежурные рвут с рычагов телефонные трубки. Докладывают:

– Частота… Пеленг…

Нередко – почерк радиста, тип станции или даже – название корабля. Советская радиоразведка ухитряется пеленговать станции в Английском канале и Северном море – что тут говорит о Балтике, о Финском заливе? Пеленг – линия на карте. Два пеленга – линии пересекающиеся. У места пересечения есть координаты. Здесь, под носом у лучших станций береговой радиоразведки – с точностью чуть не до метра.

Короткая проверка: координаты приходятся на море? Должно ли по этим координатам находиться что-то советское?

Нет?

Кто заплыл в зону боевых действий, сам виноват. Винты поют, и распластанные крылья несут под собой тротил. Облачное одеяло прикрывает от чужих истребителей сверху.

Внизу – цель!

Тогда пределом мечтаний были финские броненосцы, но попадались цели попроще. Самая привычная – ледокол с сопровождением. Обнаружить, прикинуть поправку на ветер, скорость целей. Маневрировать на пробитой ледоколом дорожке не выйдет, так что – цель линейная, заходить с носа или кормы. Пикировщики, один за другим, валятся на крыло, в прицелах – палуба вражеского корабля. Жидкие очереди, даже если в прикрытии у ледокола канонерка или тральщик, с огнем двух линейных кораблей это не сравнить.

Зато после попадания – желтый выплеск пламени, алые языки пожара, белый туман парящего котла, оранжевые овалы спасательных плотиков. Валльян этого не видит, он выводит самолет из пике, красивости разглядывает стрелок. Он же начерно оценивает результат удара.

– Есть! Тонет!

Значит, попадание. И все равно – противозенитный маневр, потом – оглянуться. Да, красиво, и чуточку жаль, что огонь не может гореть вечно…

Валльян покачивает крыльями: радиоразведка есть не только у Красного Флота. Пора уходить. У финнов не хватает истребителей, чтобы прикрывать каждый ледокол, но перехватить шестерку «зимородков» они попробуют. Задерживаться над гибнущим кораблем нельзя, хоть и хочется. Оранжевые плотики – удобная цель для крыльевого пулемета, а финны в них – такая заманчивая…

Сам командир звена охотно бы поработал, несмотря на риск, но он не один – с ним еще пятеро летчиков.

Кроме этого, не стоит забывать ни про помполита, ни про особиста. Они к расстрелу спасающихся относятся несколько иначе, чем Григорий. У них есть методички и инструкции, а вот личных счетов к финнам – нет.

Нет, не к «бело-», а именно к финнам, хотя добавлять политически верную приставку он не забывает.

Именно из-за них у Георгия есть родственники или очень близкие – или такие далекие, что не в счет. Отец и мать – живы, братьев-сестер – не случилось, женой – обзавелся, но у нее совсем никого: воспитанница детского дома училась так, что получила место и стипендию в Ленинградском университете. Медицинский факультет – почти намек, что девица не против стать женой морского командира. Так и вышло.

Дальняя родня Валльяна – в Голландии. Те, кто не стал бежать от французской революции и остался служить Батавской республике. Добрую половину укоротили на гильотине, кто выжил – стали половиной злой. Вышли из них наследственные душители буржуазных революций… Кто командовал полком при Ватерлоо, кто расстреливал бельгийцев уже в их революцию, кто давил повстанцев в Индонезии. После русской революции всякая связь оборвалась, и остается только гадать, как они ведут себя сейчас – сдались гитлеровцам и сидят в концлагере? Остались в неоккупированных колониях? Перебрались в Англию? Записались в голландскую часть СС?

Даже неинтересно. С этими людьми у Георгия Кирилловича общего – фамилия и память: отец рассказывал историю семьи, русская часть которой до революции была куда больше трех человек. Вот только, когда русский флот уходил в восемнадцатом из Гельсингфорса в Кронштадт, почти все решили остаться на финском берегу. Уютные дома, мирный, европейского вида, город, обходительные соседи и никакого ЧК… Опять же, на подходе немцы – недавние враги, но цивилизованная европейская нация!

Когда ушел последний отряд русского флота оставшихся «рюсся» стали убивать. «Обходительные» финны хорошо запомнили, что у кого из соседей можно взять, да и квартиры можно было выгодно сдать господам немецким офицерам…

Из полутора десятков родичей Георгия, что решили остаться в Финляндии, не выжил никто. Оказалось, что вся «цивилизация» в этом краю держалась на стволах русских линкоров. Тому, что творили «мирные» финны, самые кровожадные из американских индейцев бы позавидовали. Все было – и резня, и концентрационные лагеря на германский манер, а потом – попытка оторвать еще земли у неустроенной из-за Гражданской войны Советской России.

Георгий это и рассказывал товарищам между вылетами.

– Друзья, а вам доводилось читать «Калевалу»? Хотя бы в переводе? Да? Древний эпос… Точней, кажется древним – собран, а по сути – написан он сравнительно недавно, в прошлом веке. Кажется старым потому, что авторы думают именно так, по-древнему. В этом все белофинны. У них мышление – родоплеменное. То есть до рабовладельческой формации, когда до режима доходит, что пленных можно оставить в живых и приставить к работе, до Древней Греции или Рима, даже до фараонов, нынешним шюцкоровцам расти и расти. Уже не людоеды, как на иных островах, но, безусловно, кровожадные дикари. Мы за то и воюем, чтобы отогнать этих убийц от Ленинграда!

Помполит был только доволен, за него половина работы сделана. Нацизм – злое звериное прошлое, дикарским тоже можно назвать… Оставалось напомнить личному составу, кто здесь защищает светлое будущее – они, краснозвездные. Как человек неплохой и обязанный службой, предупредил: врага ненавидь сколько угодно, но грань не переходи. Мол, особист пометку в папке сделал, так что…

Валльян в ответ цитировал песню:

"Смерть за смерть,

Кровь за кровь,

Враг стоит у ворот Ленинграда!

Смерть за смерть,

Кровь за кровь,

Бей, балтиец, врага, до конца!"

После – уточнил:

– Я топлю корабли и тех, кто на них. Мне достаточно.

Так и было, лишь мечталось, чтобы на фотоконтроль не пожалели цветной пленки.

Желтая вспышка, алое пламя, черный дым да черная вода… Словами художнику не расскажешь – надо видеть.

Когда война закончилась и Финляндия подписала мир, полк стоял под бывшим Виипури, прежде и вновь – Выборгом. Там помполит приметил, что больно часто товарищ Валльян стоит у памятника жертвам шюцкора. Обелиск – фанерный, временный. Скоро будет постоянный, появятся гранитные плиты с именами расстрелянных, замученных в концлагерях… Почти все – русские.

В том числе – те, кто не поддерживал красных, ни своих, ни финских. Даже те, кто сдуру вышел тогда, в восемнадцатом, встречать доблестный шюцкор и бывшего царского генерала Маннергейма.

Его фамилии там не будет: Валльяны жили не в Выборге, а в Гельсингфорсе. Впрочем, полк обещали перевести в Порккала-Удд, точно под Хельсинки… Глядишь, устроят экскурсию, и можно будет посмотреть на город детства. Город, который для Георгия навсегда останется вражеским.

Вот тут и сыграли пометочки в личном деле. Помполит вспомнил, озаботился. Поговорил с комполка – тот проникся и пригласил товарища Валльяна для беседы. Вокруг да около ходить не стал.

– Помполит говорит, что ты и финны – как взрыватель и бомба, рано или поздно рванет. Мол, ты втравишь страну в инцидент – или, скажем, запьешь… Я-то знаю, что ты не сорвешься, но нервы такая штука… В общем, если бы не уверенность, что твоя служба на новой базе это летное происшествие, и когда – лишь вопрос времени, я бы тебя из полка не отдал. А тут – подвернулось! Слышал про третий истребительный? Его переформировывают в смешанный, со штурмовиками и бомбардировщиками, зачем – не знаю, не положено. Сейчас у них свободна должность командира эскадрильи пикировщиков. До комэска ты дозрел.

Понятно. Морской полк – значит, пилоты умеют летать на всем, что вообще способно подняться в воздух, но специализации никто не отменял. Хороший истребитель может быть плохим пикировщиком. Потому прежнего комэска перевели, и не его одного.

– Там нужен лучший, – ухмыльнулся комполка. – Проверят. Лично Чкалов. Так что, каплей, если согласишься – не опозорь полк напоследок.

Валльян согласился, хотя толком и не понимал, на что именно. Теперь у него под колесами – палуба самого странного авианосца в мире. Первую эскадрилью поспешно вооружают – те же снарядобомбы, топлива по пробки. До врага лететь недалеко, но придется, как и третьей, крутиться над авианосцем, ждать, пока на палубе переснарядят штурмовики.

Что поделать, если спустить эскадрилью для обслуживания в ангар самолетоподъемники могут только раз в день, потом им требуются сутки профилактики. Французская техника! Оригинальность превыше практичности.

К счастью, недостаток отчасти компенсируют свойства американских самолетов. И «брюстеры», и «грумманы» способны держаться в воздухе часами – и нарезать вокруг «Атины» круг за кругом, ждать, пока придет их очередь получать топливо и боеприпасы.