Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Тяжелые бомбардировщики?

На месте. Устаревшие, неторопливые ТБ-4, но ведь есть!

Современные истребители?

Достаточно современные, чтобы захватить небо у итальянцев.

Вся эта мощь заемная, но мужество у греков свое. Колоний и сфер влияния им не надо, но посольство… Посольство заслужили!

Клио улыбается и спускается вниз, к гостям. Здесь, на греческой земле, хозяйка – она!

Что вокруг – Америка, Клио напомнили быстро. Не чужие, свои: отозвали в сторонку, передали очередную каблограмму. Длиннющая слезница! Список проблем, которые можно доверить подводному кабелю – то есть пропустить через руки английских и американских компаний. Все лучше, чем радио, которое слушают не только союзники, но и враги.

Клио читает, хмурится. Неужели без нее и месяца не обойтись? Даже в коротких словах телеграфного доклада видно: работа министерства разлаживается, члены кабинета на временно пустующее кресло смотрят не то, что без зависти – с тихим ужасом. Как представят на своем горбу ношу, что волокла Клио – норовят отбыть на фронт, в горы повыше, в блиндаж поглубже. Товарищ Первый мог бы стукнуть кулаком по столу и назначить, но отчего-то не торопится.

Товарищ Сталин говорит, что незаменимых людей в СССР нет? В Греции есть все, незаменимые тоже. Клио не ждала, что окажется в их числе.

Она привыкла. Когда тебя при первой возможности хватают за руку, чтобы убедиться – ты здесь, ты не ушла, не бросила – единственность и неповторимость принимаешь быстрей. Товарищ Первый машинально снимает трубку на аппарате без номера, зато со значком министерства вооружений – и лишь тогда вспоминает, что министерский кабинет в Салониках пуст. Серьезная девочка восьми лет отчитывает пятилетнюю сестренку:

– Мама сказала слушаться товарища министра. А ты как себя ведешь?

Тогда, на палубе тонущего корабля мать им не говорила про «товарища министра» ничего. Забыла, не успела, не о дочерях думала… Неважно, Дора и Ирини так помнят. Обе назначили Клио главным и конечным авторитетом. Младшая то и дело пробует надежность своей взрослой, после шкоды смотрит со страхом. Ждет, что Клио ее бросит, как оставили родители. Старшая подливает масла в огонь. Нацеливает на сестру указательный палец.

– Клио будет стыдно. За тебя!

Не понимает: Ирини все равно. Пусть министр стыдится. Пусть наказывает. Лишь бы не бросила одну! Молчит, шкодит и надеется, что «министр» и «Клио» надежней, чем «мама». Страх из глаз уходит редко, но когда рядом самолеты – всегда. Серебристо-желтые истребители не похожи на дымчатую тень «кондора», что навел на лайнер подводную лодку, да и не понимает этого маленькая. Для вечно хмурой девочки самолет – птица, большая и теплая на земле, быстрая и красивая в небе. За две недели она произнесла слов пять.

«Птица», «небо», «мотор», «летчик», «полет».

Вот и приходится вырывать из плотного графика часы на дорогу до Норфолка. Катер девочек не пугает, он не похож ни на лайнер, ни на шлюпку. Видят пассажирский пароход – Ирини отворачивается, Теодора закрывает глаза и прикусывает губу. Зато линейный крейсер удостаивается похвалы.

– Это не отель. Это корабль.

Авианосец тоже не кажется Доре «отелем». Это аэродром. Скучная, но нужная вещь. Нужная Клио, чтобы бить фашистов. Нужная сестре, чтобы заговорила скорей.

Лечение самолетами… Почему нет? Ирини уже немножко говорит, но не при чужих. Советские летчики, как и истребители «буффало», для нее не чужие, а вот люди, что заполонили посольство – да. Очередной лондонский грек разглядывает струйку пузырьков в бокале шампанского, изрекает, словно комплимент:

– Знаете ли, ваше превосходительство, девочки похожи на вашего мужа.

– Правда?

Клио выдавливает улыбку, прищуривает глаза, чтобы та казалась искренней. Действительно, сколько общего! Каменные лица. Младшая – полунемая, старшая говорит, будто нарочно выбирает слова попроще, для окружающих убогих. У мужа на лице нет выражения – никогда, никакого. Умеет только моргать, иногда, редко, сузит глаза. Таким вернулся с войны в Китае. Там и поседел добела.

Так что, правда, они похожи! Как двое раненых на соседних койках одной палаты: оба в окровавленных бинтах, оба стонут. И, зачастую, могут сочувствовать друг другу. Когда муж дома, конечно. Военно-дипломатические агенты заняты не меньше министров. Рассекреченный разведчик видится с женой по ночам, зато когда ему нужно поработать с бумагами – девочки уходят в его комнату. Единственный шум – стук пишущей машинки. Вместе молчат, изредка передают друг другу карандаш или белила-корректор. Сочувствие? Безразличие?

Снежно-седой капитан второго ранга, которому нет тридцати пяти, аналитик с репутацией лампового прибора – что ему чужие дети? Стук машинки стихает, и он выходит из комнаты. Один. В руках – толстенная стопка бумаг. Очередная записка, меморандум о чем-то кому-то. Если Клио, то она скоро увидит эти листки сшитыми, в папке «К докладу» на собственном столе. Но… девочки где?

– Дора и Рена еще заняты.

Поймал недоуменный взгляд. Прищурился – ему это так же трудно, как герою «Человека, который смеется» – перестать смеяться.

– Горюют. Горе – это работа. Вот я и одолжил Доре машинку. Ленд-лиз.

Из комнаты донеслись редкие, неумелые стуки. Клио до сих пор не знает, что именно девочка печатает. Эти бумаги к ней на стол не попадают. Муж знает, но не говорит.

Клио улыбается. Лондонец чего-то хочет, чего-то, что связано с девочками?

– У нас некоторые до сих пор воспринимают коммунистов как чудовищ, которые питаются детьми обеспеченных людей. – сообщает он. – Недавняя война СССР с Финляндией не способствовала изменению этого впечатления. Лично я верю, что тот удар по жилым кварталам русские нанесли по ошибке. Многие полагают, что это была попытка сломать дух противника, окончить войну малой кровью… Как Роттердам.

Клио продолжает улыбаться. Вспоминает, как пыталась вытащить из Салоник побольше людей – пока до города не добрались желающие закончить войну малой кровью. Как приходилось решать: вывозить женщин и детей, или станки, инженеров и рабочих? Если ее спросят, каково это далось, и как выбирала – не ответит, переведет разговор на другое. Правильного ответа в такой задаче нет, нужен какой-то – и быстро. Ей повезло, русский крейсер и греческие эсминцы не пропустили врага к городу. Ей урок обошелся дешево.

Господин, что легко сравнивает коммунистов с нацистами, цены решения просто не видит. Политический дальтонизм, нередкая на британских островах болезнь.

Клио поправляет каштановую прядь и все еще улыбается. Все еще слушает.

– Афины, Хельсинки, Роттердам на газетных фото выглядят блекло. Большие числа? Современного человека, особенно дельца, этим не пронять. Он примет число жертв за строку годового отчета похоронной конторы. Другое дело – когда вместо сводки он читает историю, вместо цифр видит имена. Лучше – знакомые, хотя бы отдаленно! Если не людей, то мест. Название улицы, по которой он ходит, ресторана, в котором он обедает каждый день, отеля, в котором прячется от жены с любовницей… Если это мелькает в статьях – эффект разительный! Если об этом рассказывают знакомые, еще больший.

Клио не перестала улыбаться, хотя ей хочется показать клыки. Лондонец намекает на девочек! Мало им американской прессы? С другой стороны, лишняя перепечатка старых статей, правильная перепечатка – какой в том вред?

Но лондонец говорит не о том.

– Вопрос об опеке над спасенными вами девочками пока никто не поднимал. Близких родных у них не осталось, британские учреждения далеко и немного отвлечены бомбежками. Потому если вы с мужем пожелаете… Все будет сделано через наше посольство, быстро.

– Вы понимаете, что практического политического значения британские метрики моих дочерей иметь не будут?

Британский грек только хмыкнул.

Разумеется, будут. Министр вольна принимать любые решения, самые антибританские, но есть и другие люди, которые учтут девочек – если не как фактор, то как знак.

Знак, который подает она сама!

Знак, который могут не так понять в Москве.

Знак, который зримо разрушит баланс в правительстве республики: у Первого – жена-англичанка, у Клио – муж-русский.

Сейчас, сегодня, не произойдет ровным счетом ничего, кроме короткого разговора, но судьбу девочек придется решать, и скоро. Тогда и решится – кто она, Клио.

Если политик, которой важней, точно биржевому игроку, держать позицию, ответ один. Можно поручить девочек тем же Рузвельтам, политический эффект будет хорош, и смешно полагать, что Элеонора не подберет им лучших воспитателей. Даже жаль понимать, что второго предательства подряд Дора и Рена не перенесут. Младшая наверняка опять замолчит, и теперь уже не на недели, на месяцы или годы. Старшая… Клио вспомнила пальцы старшей, что до синевы отбиты клавишами печатной машинки. Спину держит прямо, на руках царапины: приноровилась раздирать большой палец указательным тогда, когда другие губу прикусывают. Дора не может – ее лицо слишком часто попадает в прицел фотоаппарата. Старается не смеяться и не плакать, не улыбаться и не кривиться, не просить и не требовать, говорит четко, коротко и предельно понятно. Если отвлечься от того, что она маленькая девочка – разве симптомы не знакомы?

«Болезнь связиста», подражательство Иоаннису Ренгартену.

Что будет, если у нее отобрать образец, человека, который ее видит насквозь, понимает и не жалеет – приторным, рекламным газетным состраданием?

Если Клио еще человек, а не только политик, выбора у нее нет.

Глава 5
Выбор пути

3 марта 1940.

Гавань Норфолка, греческий авианосец – бывший французский «Беарн».

На полетной палубе суета. Возле среднего самолетоподъемника возвышается прекрасный образчик авангардного искусства, скульптурная композиция «Любимый маневр истребителя Эф-два-А.» «Брюстер» создан для пикирования… Даже сейчас, неподвижный, он продолжает стремительное хищное падение. Словно вошел в пике на двенадцати тысячах метров, прицелился поточней в авианосец… Хрясь – и на палубе воздвиглась пизанская башня с рублеными трапециедальными крыльями, хвост показывает полвторого. В кабине висит носом вниз пилот, в наушниках густо звучит та морская терминология, что составлена при Петре Великом, и при переходе от парусов к турбинам и дизелям никак не устарела.

Почему самолет цел, а пилот жив? Потому, что первое впечатление ложно. Был не смертельный таран из пике, а неудачная посадка. Самолет заходил полого, против ветра, нормально зацепил трос аэрофинишера, а потом летчик не вовремя применил тормоза – и вот результат. Это истребители, что успели повоевать на «брюстерах» в финскую, привыкли к их очень передней по советским меркам центровке и с палубной моделью освоились быстро, а штурмовики летали на машинах с другим норовом и приспосабливаются трудней.

Михаил Косыгин чуть поморщился. Последние полеты на сегодня, закат раскрашивает горизонт, и вот – задержка. В воздухе еще шесть машин, они подходят к корме, но начальник управления посадкой крутит над головой знак, похожий на теннисную ракетку.

«Уходите на следующий круг. Уходите на следующий круг».

Им не хватит места чтобы сесть, кружить придется до тех пор, пока с палубы не уберут украшение. Топлива хватит, но ночные посадки отрабатывать еще рано. Днем, и то на лоб садятся! Хорошо, пилот цел, самолет цел, менять придется только пропеллер. Лучшим наказанием пилоту станет приговор маленькой девочки, что каждый вечер следит за полетами. Ирини говорит редко, но если что скажет – прилипает навсегда.

На прошлой неделе один из пилотов, на сей раз истребитель, промахнулся мимо полетной палубы. Чтобы уйти на второй круг, не хватило ни высоты, ни скорости, приводнился удачно. При маленькой гречанке вообще не случается ни серьезных повреждений, ни увечий, и аварии выходят не столько страшные, сколько смешные. В тот раз рожденный летать показал, что неплохо плавает – и сам по себе, и на буксире. Катер тащит истребитель осторожно, чтобы не было буруна, хотя пилот сразу вылез и тщательно закрыл за собой колпак. О том, что новых самолетов взять неоткуда, помполит летчикам все уши прожужжал. Дальше все просто – подвести машину под кран, поднять на палубу, там за нее возьмутся механики… И тут на плавучий самолет указывает маленький палец, и раздается тонкий голосок:

– Дельфин.

Наутро выяснилось – механики не только привели машину в порядок, но и дорисовали на шаровом борту белый профиль дельфина – в прыжке, над волнами, с разинутой на рыбу пастью.

Потом штурмовики отобрали рисунок вместе с самолетом. Как сказал каплей Чучин:

– Рыбу ловим мы. Истребители больше по птичкам.

Нелаев промолчал, только кивнул. Колокольцев услыхал, подкрутил ус – и запрещать художество не стал.

Истребители обходились без эмблемы дольше. Ровно до тех пор, пока все та же девочка не посмотрела, как комэск истребителей зашел в хвост очередному «дельфину» и не отлипает. Ирини даже ладони ко рту приложила.

– Съест!

– Понарошку, – так же односложно успокоил ее Ренгартен, в тот день девочку лечил самолетами он. Та кивнула. Понарошку можно.

Тут капитан-лейтенант Нелаев отпустил хорошо заснятую на фотопулемет спину противника, учебный бой пошел на следующий раунд. На рассказ о том, какой он грозный и хищный, Василий только улыбнулся. Потом – просматривал корабельную библиотеку, разговаривал с моряками-греками о дельфиньих повадках – и о дельфиньих врагах. Механики его эскадрильи разжились черной краской, и вдоль бортов Эф-два-А истребительной эскадрильи протянулись темные профили с высокими вертикальными плавниками.

К «дельфинам» прибавились «косатки».

Те, кто жрет рыбоядных, но и сам рыбкой не брезгует.

Самолет, что стоял, торчал и захламлял, наконец, приведен в нормальное положение – колесами на палубу, его облепили черные, точно муравьи, люди в форменках. Технический состав авиации флота – тоже моряки… Вот палуба вспучилась, тяжелые броневые створки разошлись, как пролеты питерского моста. Снизу поднялась платформа самолетоподъемника – а сейчас, скорей, спускателя. Поврежденный самолет закатывают на нее, платформа уходит вниз, вслед за ней закрываются створки. Французы так принимали каждый самолет, не только аварийный – в результате на каждую машину им приходилось тратить по пять минут. Советско-греческий авианосец перенял другую манеру, американскую.

Начальник управления посадкой скрещивает руки внизу, знаки держит вдоль ног – приказ приземляться. Шестерка, что задержалась в воздухе, заходит на посадку. Видно уже не слишком хорошо, по краям палубы пришлось включить огни. Первый скользит над палубой, судя по знакам в руках начальника управления – идет хорошо, не высоко и не низко. Поймал трос! Посадка, перед затормозившим самолетом появляется палубный регулировщик, жестами показывает пилоту, куда вести машину. К носу, да в бочок, чтобы следующий самолет, если не сможет нормально сесть, не врезался в предшественника. Руки ладонями перед собой: стоп! Кулаки сжаты: ставь на тормоз! Готово. Надстройка, прозванная «островом», дает добро на посадку следующему. Завтра будут новые полеты, и начнут их не короткие бочонки-«брюстеры». Будет тренироваться в посадке на палубу эскадрилья пикировщиков. Они пока обходятся без прозвищ и эмблем и щеголяют в серебристо-желтой окраске экспериментальных машин. Их на борту двенадцать: прототип, эталон и десять предсерийных.

– Кошаки плоскомордые, – беззлобно поминает несимпатичные ему самолеты Колокольцев.

Советский конкурс выиграл двухмоторный, двухкилевый самолет фирмы «Грумман» – за неявкой противника. Американцы выбрали самолет, более похожий на самолет, что временно закрыло его для экспорта. Советский Союз получил машину, которая странно выглядит снаружи, но у которой, по крайней мере, есть все необходимые палубному самолету узлы. Следующее поколение палубных самолетов будет целиком советским, а пока и эти подойдут.

15 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», адмиральский салон.

Из золоченой рамы строго взирает греческий адмирал, у него за спиной горит турецкий броненосец. Линейный крейсер «Фрунзе» сейчас не советский, потому портрет товарища Сталина здесь не увидишь, как и портретов Ушакова с Нахимовым, а вот Лазарев, пожалуйста, висит рядом с греком. Если бы не он, англичане с французами могли бы и не поддержать Грецию в ее очередном восстании против Османской империи. Русский адмирал повел эскадру в бой без всякой гарантии, что его поддержат. Победил, в том числе и потому, что английская эскадра все-таки вступила в сражение.

Сейчас помощи просят англичане. Они связались с правительством в Афинах, но там, вдалеке от эскадры, решать не стали, перевалили решение на Клио Ренгартен. Она близко – ей видней, а пересылать подробный доклад даже телеграфом… Ответ же нужен быстро. Потому Клио сейчас сидит во главе стола и ждет мнения товарищей-добровольцев. Доводит обстановку. Слова выходят казенные, точно в разведсводке.

– Англичане просят нашей помощи в организации прорыва из Гибралтара на Мальту – и дальше. Они готовы привлечь к операции значительные силы: четыре авианосца, пять линейных кораблей, шесть тяжелых и легких крейсеров, до пятидесяти более легких кораблей. Противодействие ожидается сильным. Кроме итальянских флота и авиации, с аэродромов Сицилии и Южной Италии, вероятнее всего, будет действовать германская бомбардировочная авиация. Сколько? Там, где сегодня есть эскадрилья люфтваффе, завтра может быть пять. Или десять. Британское командование полагает, что в этих условиях участие наших сил в операции может носить решающий характер. Успех операции позволит англичанам на долгий срок обеспечить запасами гарнизон Мальты и оперативно перебросить технику для войск в Африке. Для нас это возможность доставить закупленное в Америке вооружение в Грецию с месячным выигрышем во времени.

Она помолчала. Сказала обычно, без казенщины:

– Речь идет о генеральном сражении. Надо решить, вступать в бой или нет.

Дала время осознать масштаб событий. Сильная Мальта, отлично снабженные британские войска в Африке, скорая помощь эпирскому фронту – дополнительный шанс избежать всемирной войны. И все же – приказ не отдан, Клио еще советуется. Значит, есть «но». Какое? Сейчас скажет, только еще раз в глаза посмотрит, каждому.

Командующий эскадрой, советский, а теперь и греческий адмирал. Плотный, толстошеий человек, бритый череп, мясистый лоб, челюсть… засади в такую кулаком, свернешь кулак. В уголках губ – пакостная хитринка. На Лаврова, что был при Салониках, похож и не похож. Тот революцию пережил и прожил, этот в мятежах как рыба в воде. В марте семнадцатого на линкорах пальба, убивают офицеров, на улицах берут в ножи, забивают ногами… Но этого матросы охраняют, хотя мичман выступает как убежденный монархист. Им его слушать интересно!

В марте мичман монархист, в сентябре – анархокоммунист. С восемнадцатого по двадцать второй упоенно режется с белыми флотилиями на реках, пижонит сам и командам позволяет – ни у кого нет таких широких клешей, таких необъятных чубов под бескозырками, бушлатов с золочеными офицерскими пуговицами, кроме как у матросов его героических флотилий. Молодой командующий рискует сам, и его люди льют чужую и свою кровь в охотку. Риск для него тогдашнего – самоценный плюс, повод для любой операции.

Жизнь раз за разом макает восторженного революционера в речную да прибрежную водицу. Раз он тонет на Волге, три раза на Каме, целых четыре на Каспии. Его флагманы уходят в воду под развевающимся красным флагом, но врагу, как ни странно, приходится неизмеримо, в разы, хуже. Деталь, которую муж зачем-то вставил в характеристику: любимый томик Блока вытаскивает из воды, точно раненого товарища и лично, непривычными к ремеслу дворянскими руками выглаживает страницы, делает переплет…

Гражданская война заканчивается. Будущий адмирал спешит в Кронштадт, у него дело: нужно извиниться перед девушкой, жениха которой он приказал расстрелять. Однокашник вдохновился лихостью противника, уговорил команду перейти к красным, скрутил командира. Вечером пришел, обласкан, всю ночь наперебой читали Гумилева – наутро суд и расстрел. По всей Волге ходило: «Предал командира – предаст Революцию. Вот если бы высадил на берег…» И высаживали!

В Кронштадте – знакомая линия, знакомый дом, где его ненавидят. Входит, на нем пальто с кровавыми отворотами, что знакомо всем рекам к востоку от Волги. Холодное презрение принимает с благодарностью, произносит несколько слов, получает пощечину. Не уходит. Еще через минуту пытался сохранить глаза… Через неделю женится, двенадцать лет спустя по поводу производства в капитаны первого ранга бьет морду писателю Соболеву, который в начале «Капитального ремонта» прошелся по «жене каперанга» вообще, без особых указаний ни на конкретную шлюху, ни хотя бы на то, что каперанг непременно должен быть царской службы.

Послереволюционный флот оказался, как говаривал Ленин, «флотишкой» – маленьким, скучным. Будущий адмирал уходит в технический комитет, разрабатывать тральщики днем и линкоры по ночам, инициативно. Он грезит послушным тяжелым железом, мостиком сверхдредноута… Сторонник «молодой школы» по духу, в вопросах доктрины становится на позицию «школы старой». В месяцы великого спора о судьбах флота обрушивается на недавних друзей со статьями, убеждает, обвиняет, кликушествует. Своих союзников он раздражает несказанно, но оказывается полезен: «молодую школу» с флота выжили на реки, в подчинение армии.

Следующее звание он получит нескоро, вместе с орденом Ленина – после кровавого и быстрого штурма Хельсинки. У русских было два линкора. Один, «Марат», взорвался. Второй, «Октябрьская революция» – прорвался в порт и поставил точку советско-финской в войне. Командир уцелевшего линкора стал адмиралом – и вот он здесь. Его мнение Клио читает по глазам. Даже если советские корабли нужны в качестве дополнительных целей для люфтваффе, чтобы не все досталось англичанам – великолепная наглость прорыва того стоит. Адмирал будет «за», но именно поэтому Клио желает услышать не только его мнение.

– Товарищи, мне нужно знать – может ли эскадра сейчас совершить океанский переход, затем выдержать бой с равным по силам или превосходящим врагом – и сохранить транспорты конвоя?

Если нет, то лучше пусть груз придет позже, чем никогда.

Опрос, по старой традиции, начинается с младших. Командиры встают, докладывают о состоянии кораблей.

Те, кто встают первыми, сплошь греки. Их корабли только что куплены или взяты в аренду здесь, в Америке. Каждый – маленькая победа Клио. Есть чем гордиться! Еще недавно англичане платили за старые эсминцы землей, скелетом Империи – морскими базами. «Империи не торгуются», – сказал Черчилль. Советские республики готовы торговаться, готовы искать варианты, и брать не то, что хочется, а то, что есть – и годно!

Клио не добыла своим морякам ни одного эсминца, но кто сказал, что для защиты транспортов и охоты на подводные лодки нужны только и именно эсминцы? Англичане просмотрели, греки нашли. Истинный клад, сущая прелесть!

Эскортные корабли типа «Игл».

Маленькие, угловатые посудинки. Под конец империалистической войны их строила компания Форда – числом поболее, ценою подешевле. Для того и углы, чтобы обводы были попроще. В восемнадцатом году их заказали сто двенадцать. Построили сорок – война закончилась. Сейчас, в сорок первом, их оставалось на службе восемь, и те должны были уйти, уступить место более совершенным кораблям. Большая часть эскортников уже была продана, но не на слом. Маленькие кораблики, слишком медлительные по меркам американского флота, оказались не по зубам океанской волне и ржавчине. Их лишили пушек, бомбометов и акустических систем и продали в частные руки.

Тут и появляется Клио – с живыми долларами в руках. Откуда деньги? Нет, министр еще не тратит остатки золотого запаса. У многих греков были акции американских компаний – больше нет. Правительство принудительно выкупило за драхмы.

Клио – злая, злая большевичка? Да, и она этим гордится, но метод добычи денег позаимствовала у англичан. Черчилль антикоммунист, но экспроприацию провел красиво и чисто. Клио у него учиться, учиться и учиться!

Угловатые некрасавцы один за другим оставляли мирный труд, заново приняли бомбометы и гидроакустику – по ленд-лизу, старые неуниверсальные четырехдюймовки – по одной на каждый, чтобы можно было на равных повоевать со всплывшей подводной лодкой. Восемнадцать узлов, четыреста тонн, семьдесят человек экипажа. Флаг в бело-синюю полоску. Имена – хищные птицы, раз уж тип «Игл».

«Эланос» – чернокрылый дымчатый коршун, «Талассаэтос» – орлан-белохвост, «Орнио» – белоголовый сип… В Греции водится много соколообразных, на названия хватило всем.

Птицы нехищные тоже пригодились.

Вслед за командирами эскортных кораблей поднимаются командиры тральщиков.

С ними – та же история. Пока адмирал разглядывал чертежи странного недокрейсера, а потом пытался уговорить товарища министра, что именно двухтысячетонное нечто с ходом в восемнадцать узлов и четырьмя шестидюймовками очень нужно Греции, Иоаннис Ренгартен шлепнул на стол список буксиров и траулеров, что в прошлую войну служили тральщиками.

Эскадренный буксир – это в дальнем переходе вообще полезно, а когда он еще мины способен тралить и бомбить подводные лодки… Осталось выяснить состояние кораблей, выбить с американских складов их же прежнее вооружение: часть кораблей американцы вместо продажи начали переделывать в носители гидросамолетов.

Этих в строй удалось поставить шесть.

Только шесть – если считать их жадными глазами моряков.

Целых шесть – если мерить деньгами и хлопотами.

Они, тральщики, близ чужих вод пойдут первыми, расчистят воду перед транспортами и боевыми кораблями эскорта. Они готовы?

Говорят, что готовы.

Адмирал словно задремал, не движется, даже глаза прикрыл, но каждый командир, стоит ему только кинуть взгляд на командующего, понемногу загорается. Впитывает жажду боя, точно прикуривает себе сигарету от адмиральской. Итог один.

– Помочь союзнику.

– Вести конвой.

– Дать бой.

– Драться.

Последнее слово точней всего.

Который месяц их товарищи, что остались на родине, рискуют жизнью, совершают подвиги, получают внеочередные ордена и звания, гонят подлых захватчиков на север, получают фронтовую надбавку – кому что важней.

Советские добровольцы не отстают.

Единогласно?

Высказались командиры советских эсминцев, что провожали «Фрунзе» и «Червону Украину» на ремонт. Все трое – за прорыв.

Очередь Михаила Косыгина. Он встает: невысокий рост, уши торчат.

Адмирал раскрывает глаза.

Взгляд, что зажигал души сквозь закрытые веки, уставляется в глаза капитана второго ранга. К чему? Косыгин – человек рисковый, наверняка выступит за бой… Кап-два хмурит толстые брови, прокашливается. Говорит.

– Возможную потерю конвоя и, как следствие этого, резкое ослабление военных возможностей Греции, полагаю недопустимым риском. Авиагруппа, что толком не умеет садиться на палубу, боеспособной не является. Малые корабли, которые экипажи осваивают менее месяца, тоже. Без эскортных сил конвой гарантированно понесет тяжелые потери. Считаю возможным предложить союзникам помощь в виде соединения боеготовых кораблей, и даже небоеготовых – чтобы отвлекали на себя огонь врага, но закупленные в Америке грузы, транспортный тоннаж и хотя бы часть эскортных сил сохранить, направив либо по маршруту вокруг Африки, либо на советский Север с дальнейшей переброской грузов по железной дороге и через Черное море. У меня все, товарищи.

Принял взгляд адмирала, тот разбился, точно снаряд о броню. Сел.

За ним встает командир «Червоной Украины» и – снова:

– Поддержать союзника частью сил, конвой направить вокруг Африки.

Часть сил – это и его корабль. «Червона Украина» – крейсер противовоздушной обороны, желанное дополнение к любому конвою. Крейсеров ПВО много не бывает!

Соблазнительное решение – не рисковать авианосцем, но ради него англичане и зовут в общий ордер. Линейные крейсера, корабли ПВО, эсминцы у них есть и свои. У короля все еще много.

Решение упирается в авианосец.

У англичан и их хватает. Зато палубных истребителей…

Военный совет идет своим чередом. Начальник штаба эскадры – за прорыв и бой. Похоже, он слишком верит в британский флот, не может даже представить, что теперь, после победы у Матапана, англичан могут побить на море. Если бы речь шла о сражении флота против флота, Клио бы с ним согласилась, но в битвах против берега британцы никогда не блистали.

Достаточно вспомнить Галлиполи.

Тогда, в Великую войну, броненосцы уступили береговым батареям – всего лишь турецким! Сейчас будет схватка с береговыми аэродромами, и в расчет стоит принимать не только немцев. Итальянская авиация – не итальянская пехота, да и та турок бивала.

Предпоследний голос. Адмирал. Сорвиголова, анархист, почти поэт.

– Я против прорыва, – четко говорит он. – Если боевая задача не включает разгром противника и захват господства на море и в воздухе, значит, это или рутина, тогда англичане справятся сами, или неверная постановка задачи, тогда их побьют. И в том, и в другом случае, нам там делать нечего. Всем вместе или отдельными кораблями.

Клио чуть прищурилась. Оказывается, бывают ошибки и у ее мужа. Сводка по адмиралу неполна. Анархист, похоже, вырос не в коммуниста, а во флотоводца.

Значит, его мнение – не идти, не помогать совсем?

Клио обдумывала этот вариант. Она обдумывала вообще все варианты, но как ни крути, получается выбор из плохого и худшего. Чтобы разобрать варианты, приходится разделить свои и британские силы на ставки, точно для рулетки, и прикинуть – как лучше разбросать их по географическому сукну. Придется учесть, что часть фишек на столе, их трогать нельзя.

Подвижны у Клио – отряд боевых кораблей и конвой. Можно выделить линейный крейсер и авианосец в две отдельные группы. Стоит сама Греция, если разделить и её на ставки – как Атос в романе Дюма поступил с лошадью – можно выделить ее армию на албанском фронте, флот, укрепления вдоль болгарской границы. Салоники с остатками промышленности, всё, как ни старайся, на острова не вывезти. Афины, столицу. Удобный для обороны Пелопоннес. И, конечно, острова – от прижатой к материковой берегу Эвбеи до недавно освобожденного Родоса.

Все это – как СССР-друг, как и Англия-союзник – ждёт своей участи. Которая, как и всегда, зависит от исхода нескольких военных операций и судьбы участвующих в них соединений. Удивительно и невероятно то, что каждая из этих операций не просто связана с маленькой Грецией – их ход и исход зависят от невеликих сил, которые собрались под рукой Клио.