Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3
Адмирал Галлер

9–12 декабря 1940

Москва, наркомат флота

Косыгин увидел ее, еще когда спускался по трапу – короткому трапу пузатого пассажирского самолета. Она стоит среди редкой толпы встречающих, но все равно отдельно, рядом свободного места не то чтобы много – оно заметней. На голове круглая меховая шапочка, шубка – нараспашку, руки – по локоть спрятаны в муфту. Мерзнут! Одесса – не Греция. Крохотным лапкам Елены Косыгиной достаточно. Странно: сама не мерзлячка, а руки стынут.

Она не бросается мужу навстречу, не сжимает в объятиях. Все, что себе позволяет жена морского командира, – улыбку. Шальную, широкую, но не жабью до ушей. Елена умеет улыбаться всем лицом – и тогда в ее улыбке можно утонуть. Она это знает, потому и не торопится, размеренно шагает навстречу, проверяет: Миша все еще тонет? Да! Точно поймал четыре торпеды в один борт. Это главное. Значит, действительно вернулся – к ней. Схватил за плечи сильными руками, разглядывает – восторженно и хищно. Это счастье – все его?

Счастье лезет в сумочку, показывает две длинные бумажки.

Билеты.

«Одесса-Москва», «мягкий» вагон – так деликатно обозвали в СССР бывший первый класс. Ехать почти сутки, день и ночь – и ни попутчиков тебе, сейчас совершенно лишних, ни ребенка, как дома. Михаилу захотелось ухватить жену на руки – и так нести до вагона. Увы, нашивки капитана второго ранга для таких выходок, что кандалы: или сбрасывай, или не дергайся. Все человеческие реакции зажаты в тисках между «старорежимно» и «недостойно высокого звания морского командира».

Что он успел заметить в Одессе, кроме жены?

Ничего.

Москва – другое дело. Встретила хрустом снега под ботинками, морозцем, что тыкается в ворот пальто. Михаилу хочется обнять жену, но он привычно предлагает руку. В ленинградском политехническом, потом и в КБ, у Елены было прозвище: «Градина». Маленькая, быстрая, злая, холодная – это про нее? Ту, чьи ладони греют даже через толстую ткань форменного пальто? Кто мог такое придумать? Разве активисты комиссий по чистке. Верно, руки чесались уничтожить девчонку из семьи «бывших людей». Вышвырнуть из комсомола, из института, из города. За то, что называет неуча – неучем, дилетанта – дилетантом. Да просто – учится лучше!

Анкета у нее та еще, только напротив всех сомнительных пунктов хлещет резкое, как расстрельный залп, кровавое, как лед перед мятежным Кронштадтом: «Ледяная звезда». Не орден, даже не медаль. Значок, который никто и никогда не цеплял к кителю, потому как вручали его семьям морских офицеров, что погибли за новый строй – в любой должности и звании. Отец Елены, когда шел с винтовкой наперевес на штурм мятежного линкора, формально не числился даже краснофлотцем, как и многие другие, кто погиб при наведении порядка в базе Балтийского флота. Для них этот знак и придуман. Все, что он делает – чистит анкету членов семей, да намекает: одно касание, и в тебя вопьется пристальный взгляд прокуратуры.

С «Градиной» не связывались. Жила, как за ледяной стеной. Почти безопасно, почти все видно, и ее девичий писк снаружи – почти слышат. Вот Леночка встает на комсомольском собрании, говорит, как горит… Обращают внимание. Смотрят. Ни голоса «за». Ни голоса «против». В глазах – смесь зависти и жалости. Леночка не отвечает за слова. Пятигранный кусочек хрусталя в алой коробочке хранил ее, как царевну из пушкинской сказки – в прозрачном гробу.

К пятому курсу Леночки не стало: появилась Елена Петровна, молодой специалист старой школы, один из пальцев правой руки конструктора Григоровича – а потом и Поликарпова. За свои тросовые, пневматические, гидравлические узлы она отвечала головой. Ими и жила, пока сквозь прозрачную стену не шагнул капитан третьего ранга, у которого на кителе ухитрились ужиться «крылышки» пилота и «кораблик» моряка-надводника, что сдал зачеты на управление кораблем. Для Михаила она теплая, для сына. Остальным – холод кронштадтского льда. Черный от пробоин с зимней водой, от пороховой копоти, от шинелей и бушлатов, от спекшейся крови…

Простых прохожих довольно, чтобы она спросила мужа не о нем самом, а о деле. Между дверью мягкого купе и дверью квартиры главное для нее – самолеты.

– Как тебе показались «канты»?

Ладони Елены чуть сильней стискивают руку мужа. Он поймет. Ответит на все вопросы сразу, и те, что заданы словами, и те, на которые намекают ее руки.

– Одно попадание, – сказал Косыгин. – Не забывай, я был внизу. Совсем внизу, под броней. Стрелки, циферблаты, телефонные трубки… Есть такая новая придумка: боевой информационный центр. Там и сидел. Все сражение.

На деле разок пришлось вылезти наружу. Огонь подбирался к погребам под ангаром бортовых гидросамолетов. Чтобы не рванули патроны и бомбы, пришлось из кожи вывернуться. Бомбу, что подняла пожар, сбросил именно «кант», но жену интересует не это. Голос Елены требует рассказать про моднючие телеуправляемые башенки. Ее руки спрашивают, не было ли слишком страшно в бою, не было ли слишком больно терять товарищей. Врачам лечить тело кап-два Косыгина не довелось, но душа – забота жены.

– Но что-то же ты видел?

– Даже отметок на радиоуловителе, и то не наблюдал. Радуйся, Дюймовочка, тебе в мужья достался крот.

Елена, и правда, маленькая. На ее фоне Косыгин со своим средним ростом и повышенной лопоухостью – богатырь, а уши он фуражкой прижимает. На улице и на службе выглядит достойно, дома и ушастым хорош. Слоники же на счастье?

Михаил слишком разулыбался своим мыслям, городу, теплой и родной супружнице… Тут и получил локотком по ребрам – незаметно, незло, но и неслабенько. Ранние тросовые шасси, где никаких моторчиков, а надо прокрутить ручку раз полтораста, женушка убирает быстрей большинства испытателей.

– Рассказывай про «канты»!

– Что я могу рассказать, тебе будет неинтересно.

Кое-что Михаил рассказать действительно может. О том, как трехмоторные бомбардировщики перли волна за волной, четко, как на параде, держали курс и строй. Держали среди разрывов универсальных зениток, держали под пулеметным огнем истребителей, что бросались в лоб, заходили сзади в надежде отгрызть концевые машины… Горели, падали, осыпались с неба алыми кленовыми листьями… Они смогли прорваться, и бомбы упали – и одна даже попала в корабль, в уязвимое место. Косыгин до сих пор видит убитых – не живые лица, старший помощник линейного крейсера каждого краснофлотца не упомнит, а страницы личных дел. Черно-белые взгляды маленьких фотографий, ровный канцелярский почерк кадровика, неровно пропечатанные пожилой машинкой буквы. Имена, адреса. За корабль отвечает командир, за экипаж – старший помощник. Так что злой он, Косыгин, на летчиков Реджиа Аэронаутика, но и уважает их. Эти – римляне там, не римляне, но точно не картонные. Будь у дуче такие же люди в пехоте – уже въезжал бы на белом коне в Афины.

Он не хочет это рассказывать, но жена услышит все равно – в рассказе о телеуправляемых башенках. Только ей ведь и техническую сторону подавай! Наверное, башенки это неплохо, только когда с высоты на строй трехмоторных обрушивались поликарповские поплавковые «поросята», они и стволы поднять не успели. Летело в воздухе заполошное, известное по Испании:

«Порко россо! Аттенсионе, порко россо!» – и богохульства с молитвами вперемешку.

В боевом информационном поймали вражескую волну, слушали – и слышали все, от спокойных докладов до воплей заживо горящих людей. Что из этого стоит рассказать жене?

– При грамотной атаке с двух сторон башенки не спасают. Только летчики говорят, из атаки нужно выходить очень аккуратно, у них неплохой обстрел вниз, под брюхом не проскочишь.

Елена вздыхает. Ей совсем не хочется, чтобы «канты» оказались эффективны. Они будут ее мужа бомбить! Михаил в Москве на две недели, проездом с войны на войну. Только… Она давно рисует новую пулеметную башенку с гидравлическим управлением. Не по заданию генерального, сама. Как принято писать, «в инициативном порядке, в свободное от должностных обязанностей время». Казалось бы, недавно пределом мечтаний был ее узел на серийном самолете. Теперь уже не все равно, какой. Шасси ей мало, хочется поработать с оружием.

Лестница. Дом старый – парадная лестница украшена бронзовыми кольцами – ковровую дорожку придерживать. Самой дорожки нет, мрамор потерт подошвами, видны сколы. Когда-то тут таскали на верхние этажи санки с дровами – топить «буржуйки», делили квартиры на комнаты, а комнаты на клетушки с перегородками, что не доходят до потолка…

Знакомая дверь, ключи, конечно, у Елены. Хозяйка в доме она – не тот же, кто по полгода в дальних морях гремит то салютами флагам наций-друзей, то главным калибром? Михаил принял шубку с плеч жены, повесил. Рука привычно пробежала по пуговицам пальто. Распахнул – выдох жены. Невольный, детский.

– Как папа.

Елены Петровны… да просто Елены здесь больше нет. Есть Леля. Та, которая пятилетней девочкой смотрела, как ее отец цепляет к парадному кителю Георгия с бантом, застегивает почти такое же, черное, пальто. Взгляд в зеркало, поправляет фуражку.

– Не скучайте без меня, девочки мои.

Он никогда не обещал вернуться. Море любит ломать обещания и обманывать надежды.

С тех пор и врезались в память – черный китель, белый крест на черно-оранжевой ленте. Точно такой же, как на груди у Михаила! Только у мужа форма креста чуть другая, и полосок на ленте только три. Елена обернулась. На руках у няни – двухлетний сын, смотрит настороженно: «Мама не шутит? Ты точно папа? Настоящий? Или – только как?»

– Как мой папа, – уточняет Елена, гладит сына по голове. – Твой дедушка тоже возвращался из походов с иностранными орденами.

Загладила оплошность, снова улыбается. Елена знала, что союзники наградили мужа «Фениксом». Знает, что греческий орден похож на георгиевский крест, и цвета у ленты те же, но все равно на мгновение обманулась.

Все равно смотрит с гордостью. Пусть орден Боевого Красного Знамени, который ожидает Михаила в Кремле, по статусу куда ближе к старой русской награде – глазам не прикажешь. Вот разве ее отец никогда не позволял себе хватать маленькую Лелю, хохоча, подбрасывать в воздух. Считал – дочь хрустальная. Был прав: будь ледяная, когда муж отогрел, растаяла бы.

Награждение состоялось в Кремле – днем. «Фрунзенцев» немного, лишь те, кто получил новые назначения. Бывший старший помощник линейного крейсера, бывший его временный командир – в том числе. Михаил Косыгин получает первый советский орден проездом из Греции в Соединенные Штаты. На кителе уже красуется греческий «Феникс» – низковато, как раз, чтобы можно было пристроить поверх боевое «Знамя».

Любые иностранные награды носятся ниже советских.

Впрочем, герой дня сегодня отнюдь не Косыгин. Первыми сегодня награждают не тех, кто дрался в Салониках, а тех, кто снабдил их оружием. Без них бы ничего не вышло. Что бы стало с «Фрунзе» без радиоуловителя? Итальянские бомбардировщики приходили бы неожиданно, несколькими волнами. Пары «Фрунзе» бы поднял, и первую волну пережил бы точно – а вторую? А третью? Если бы радар не наводил корабельные самолеты на засветки от трехмоторных «кантов» и «савой», их не удалось бы перехватить заранее, и линейный крейсер вполне мог бы получить не одну бомбу, а три. Конечно, если судить по газетным передовицам, а пуще того – по переводам статей из американских газет, в которых себя нахваливает заокеанская судостроительная промышленность, два линкора дуче не имели шансов, про троицу тяжелых крейсеров и поминать нечего. Стоило им отказаться оставить в покое маленькую миролюбивую Грецию, как на них выскочил великолепный и ужасный «Фрунзе», расстрелял с дальней дистанции, на какую у вражин и пушки не достают, сблизился, добавил тяжелыми бронебойными и не добил только потому, что на пять тяжелых кораблей у него не хватило боезапаса.

Американцы упирают на мощные и надежные машины – точно такие, как на крейсерах типа «Нью Орлеан», на новую броню, которую не пробьешь. На деле новый, наружный, пояс лишь тормозит снаряды. В бортовых наделках – дыра на дыре, зато старый пояс царской брони выстоял. Не потому, что крепкий или толстый – потому, что внутри.

Наши хвалят отличную стрельбу. Временами даже проскакивает «традиционная для русского флота меткость». На пушки, верно, грех жаловаться, и оружейники честно заработали ордена – и за модернизацию царского еще главного калибра, и за дальнобойные снаряды, и за универсальные стотридцатимиллиметровки. Последние, правда, американская лицензия, но чего стоило приспособить чужое ноу-хау к русским станкам и рукам?

Косыгину очень хочется спросить артиллеристов, почему на флоте до сих пор нет зенитных автоматов. Хорошо спросить, по полной – за каждого убитого той единственной бомбой, что во «Фрунзе» все-таки угодила. Он и спросит, пусть только официальная часть окончится и начнется банкет.

Вот к свежеиспеченному Герою Социалистического Труда, контр-адмиралу Акселю Бергу – никаких претензий. То, что один из двух радиоуловителей лишился в шторм антенны – это не к нему, это к тем, кто слишком уж облегчил фор-стеньгу. Пожелания есть, но их до него уже донесли: каменнолицый Ренгартен через Москву проезжал раньше. Наставника и старшего товарища он поприветствовать не забыл, еще и погулял на второй свадьбе Акселя Ивановича.

Зато со старым знакомцем, Николаем Николаевичем Поликарповым, будет серьезный разговор. Не на банкете, после. Сейчас – пусть радуется «Серпу и Молоту» на кителе. Его короткохвостые пузатые «поросята» стали лицом советской морской авиации, и не только морской. Они потеснили «ястребков-хоков» в армейских частях. Они вытягивают провисание с зенитками, и не только потому, что лучшая зенитка – это истребитель. Партию «поросят» закупила Швеция, вместе с лицензией на производство. Валюты сделка не принесла, за истребители предложили то, что за деньги не купить: партию зениток «Бофорс» и, опять же, лицензию. У шведов «поросята» уже летают, их хвалят. Зато наши все возятся и возятся со скорострелками! Как всегда: не хотят сделать точно так же, хотят лучше…

Под такие мысли и край бокала с шампанским откусить недолго!

Михаил успеет заглянуть домой, к жене, но близ полуночи декабрьскую черноту рассечет длинный автомобильный нос. Гудок – значит, пора, и остается только втянуть на дорожку родной запах. Это не прощание, герою Салоник подарено целых две недели в Москве, все дни его и ее, но на ночи наложил лапу наркомат.

Черный лимузин в черной ночи летит по черному асфальту, и сидят в нем люди в черных пальто. Внутри – сладковатый запах… Масло, что ли, подтекает? Черная кожа салона новенькая, чуть не хрустит.

Длинномордый тяжелый автомобиль похож на «крайслер», но это советская разработка. Небольшую партию лимузинов собрали специально для того, чтобы убедиться: можем. То, что крайслеровские «дочки» «Виллис» и «Джип» в прошлом году сдали два новых совместных завода, один в Поволжье, другой на Дальнем Востоке – дело другое, автомобили с их линий будут сходить иные, нужные для войны.

В стекла заметает поземка.

Декабрьской ночью и снег кажется черным, только нашивки на рукавах и кокарды на шапках поблескивают золотом!

Традиция: генеральный конструктор собирает соратников на совещание сам, только на сей раз авто не личное, служебное. Водителя от салона отделяет перегородка, он не слышит разговора. Остальные – свои.

В голове мелькает, что кожаный реглан смотрелся бы на Поликарпове уместней и привычней, чем морская форма. Он конструктор и немного летчик, но по сути – человек гражданский. Сейчас – лоб до бровей поджат золоченым козырьком, шея стиснута тесным воротом пальто, белый форменный шарф смотрится удавкой. На себя не похож Николай Николаевич!

Вот на Чкалове форма сидит, будто в ней родился. У него даже черты лица, что знаки различия – крупные, его легко узнаешь издали, ночью, в дрянную погоду. Кстати, это требование – официальная причина того, почему на флоте так и не ввели петлиц. Мелкая ерунда на вороте – кто ее разглядит иначе, чем в упор? В окопах – хорошо, чтобы снайперы комсостав не выбивали. На борту корабля – глупость несусветная! То, что товарищи бывшие царские офицеры, раз сняв погоны, придумали повод не вешать на шею подделку под былое великолепие – все знают, все молчат. Есть в этом наивная игра то ли детская, то ли страусиная: закутаться в одеяло, сунуть голову в песок. Не признавать того, что погоны с русского флота, по сути, сорвали. Нет, флот всего лишь перешел на форму нового типа, по американскому образцу.

Вот и Валерий Павлович – наружно американист, хотя на деле – корабельная косточка, разве не морская, а речная. Волжанин. Когда потянуло в небо, куда ему было деваться, кроме морских эскадрилий? На суше могли припомнить отца, котельного мастера, что сумел выйти в судовладельцы: незадолго до революции обзавелся крохотным буксирчиком. Флот глянул сквозь пальцы. В тридцатом, когда с флота окончательно попросили «молодую школу», бывших революционных матросов, Чкалов принял правильную сторону, зато те, кто больше всего прижимал «воздушного хулигана», ушли на берега и реки – и карьера, до того как льдами затертая, вдруг вышла в разводье и дала хороший ход.

Старший пилот, командир эскадрильи, командир полка – в считанные годы.

– Командовать Чкаловым? Господи упаси! – вылетало у бывших господ офицеров. – Взаимодействовать с Чкаловым? Головная боль, но стоит того. Служить под его командой? Мечта.

Жаль, летчик живет небесами – выше полка растить некуда, чистое разбазаривание. Прямому начальству – разом полезен и неуютен, что нож за голенищем. Его берегут на случай войны, как лихих командиров миноносцев. Были такие на русском флоте и на советском есть: в мире несносны, в войне незаменимы, вместо легких жабры – дышат морем. Все, что поменялось – к морю добавилось небо.

К середине тридцатых флот нашел Валерию Павловичу правильное место. Сейчас он бессменный начальник центра тактической подготовки морской авиации. Здесь ему небушка – вдосталь. Налили синевы с мениском, словно баки истребителя по пробки. Его дело, и других таких же, как он – выжимать из машин все, готовить наставления для строевых летчиков – как на самолетах, что Родина доверила, воевать, что из машин можно выжать, а что нельзя: развалишься в воздухе, а то и просто уступишь супостату. Сила оружия всегда относительна, нужно сравнивать с чужим. Вот хорош «ястребок», верток, но японский «мицубиси» развернется внутри его петли. Значит, над Китаем на виражах драться нельзя, зато если в Испании удавалось затянуть на вираж «мессер» – гори, фашист, гори!

Машины Чкалов выдавливает досуха – и пилотов тоже. Летать и сражаться, не пройдя переподготовку у Чкалова, можно. Командовать хотя бы эскадрильей – нельзя. Слишком важно для командира знать предел машины, предел человеческий и свой личный. Хитрости и маневры дело второе. Рекорды и подвиги – вовсе третье. Средство стряхнуть обыденность. Спорт. Отдых!

Такой он, легенда морской авиации. Сейчас – пожал Косыгину руку, сует тонкую папку.

– Просмотри, Михаил. Как раз, пока доедем, времени хватит…

Гриф: «секретно». Внутри – фотографии, схемы. Знакомые серийные самолеты, прототипы, макеты, рисунки машин, которых нет даже в виде моделей для продувки в аэродинамической трубе.

Короткая выжимка на тему: чем авиаконструкторы флотского конструкторского бюро заняты сейчас.

Возле каждой конструкции приписка – кто отвечает. Что ж, уже на второй странице Косыгин понял тенденцию. Хмыкнул, повертел в пальцах воображаемую трубку. Жесты прошлого командира «Фрунзе» удивительно прилипчивы.

– Я понял, Валерий Павлович.

– По имени! – напомнил Чкалов. – Или ты на своем геройском крейсере вконец обескрылел? В водоплавающие подался, стал пингвин?

Михаил представил себя в качестве пингвина: лопоухий, бровастый, шествует вразвалку.

Ухмыльнулся.

– Нет пока, – ответил. – Я летал… но только на поплавковых, и ни разу в бою. Так что не жирный пИнгвин пока, но и не буревестник никак. Скорей гусь. Домашний. Того и гляди, крылышки подстригут, если раньше чужие торпеды или бомбы не запекут с корочкой, в собственной, давно обещанной наркомом посудине.

Подвизгивание покрышек на поворотах. Конусы света от фар теряются во взбаламученном ветре хрупком снеге. Приехали!

За высокой дверью ждут, пропуска готовы, сопровождающий при аксельбанте ведет мягким, ворсисто пружинящим под ногами коридором, распахивает двойные створки:

– Прошу подождать, Лев Михайлович с минуты на минуту будет.

Только что не «его высокопревосходительство сию минуту пожаловать изволят!» Косыгин не служит адъютантом наркома каких-то три года, а порядки в наркомате поменялись. Стали какими-то более старообразными, что ли.

Впрочем, не только в наркомате, по всей стране. Город в киноафишах – Александр Невский, указывает на запад, предупреждает: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». В газетах пишут, что на премьеру специально пригласили германского посла. Если вспомнить, что перед вторжением в Норвегию немцы показывали в своём посольстве в Осло фильм о завоевании Польши, получатся толстый такой, полярный намек, вроде черепа с костями на кожухе, под которым бьются сотни и тысячи вольт.

Входит Галлер.

– Товарищи командиры! – Чкалов с Поликарповым равны в званиях, но Валерий Павлович дольше ходит в капитанах первого ранга. Рутинную субординацию он соблюдает привычно.

Вот еще различие между Красным флотом и Красной Армией – там что рядовым красноармейцам, что командирам подали бы команду «Смирно!» Пусть, теоретически, каждый матрос может дослужиться до самых широких нашивок, основа командных кадров РККФ – воспитанники сергеевских училищ, те, кто выбрал море с двенадцати лет. Увы, обычная советская средняя школа для поступления в училище имени Фрунзе достаточной подготовки не даёт. А если вспомнить, кто учителя, выйдет, что всё различие между сергеевским училищем и былыми кадетскими классами Морского корпуса – в том, что при наборе, после потомственных моряков, предпочтение отдано другому сословию. Да ещё тем, что к кадрам флота отнесены и старшины-сверхсрочники. Что получается на выходе – хорошо видно по нынешнему адъютанту наркома. Поросль новая, школа старая – наружность и манеры старорежимные, морская подготовка лучше, в училище меньше отвлеченных предметов и шагистики, хотя прибавился исторический материализм. Когда его не зубрят, как Закон Божий, а учатся думать – предмет полезный.

Косыгин и Чкалов – промежуточное поколение, те, кто получил образование при царе, но в командиры флота вышел при советской власти. Их мало, и в восприятии молодых они относятся к той части старшего поколения, которая поведет флот в бой. Старые кадры видят их как часть воспитанной ими молодежи, тех, кто наконец дорос до серьёзных дел.

Поликарпов – не исключение. Пусть Чкалов выучил конструктора летать, пусть Косыгин отстает от конструктора всего на одно звание, Николай Николаевич все равно будет присматривать за шебутной молодежью, чтобы не торопились и не рисковали понапрасну, ни в небе, ни на земле.

То, что за ним самим глаз да глаз, Поликарпов не замечает. Он так же увлечен конструированием, как Чкалов полетами. Ещё он, увы, слишком обрадовался месту в кадрах флота – этого довольно, чтобы наркомат внутренних дел потерял над ним всю свою суровую власть. Флот сам судит, казнит и милует своих. Что-то вроде феодальной привилегии с правом высшего, среднего и низшего суда.

Сейчас и будут судить – Героя Социалистического Труда, талантливого конструктора, хорошего и нужного флоту человека, Николая Николаевича Поликарпова. В том числе потому, что его младшие товарищи не уследили, не удержали, не одернули. Потому тоже виноваты и тоже получат по шее. И то, что Косыгин хорошо воевал в Греции, а Чкалов довел до ума применение полка тяжёлых гидросамолетов – не оправдание.

Впрочем, адмирал Галлер пока мягок. Не приказал – пригласил садиться, разрешил курить. Разговор идет почти домашний, неуставный. Отец-командир беседует с подчиненными по душам. Если все обернется хорошо – так и продолжится почти до самого конца, до выводов из беседы включительно. Под конец будут и приказы, но если лишь под конец, это то же, что у англичан – меч, повернутый к подсудимому эфесом.

– Михаил Николаевич, вы уже в курсе дела?

– Да, Лев Михайлович.

Дело просто и сложно разом.

Поликарпова как второй раз из тюрьмы выпустили. Последние месяцы у генерального точно крылья отросли. Летает же он карандашом и тушью по бумаге. Наброски, проекты, модели, переделки прототипов. Результат: проект на проекте сидит, проектом погоняет, а инженеров в КБ не прибавилось. Кроме новых проектов нужно сопровождать старые. Семейство «трех поросят» – одноместный И-21, двухместный МТИ-1, поплавковый КРИ, что так славно себя показал при Салониках – попросту просят новые моторы, и эти моторы есть, стоят в серии. Новый, на треть более сильный, но и более тяжелый мотор – другие веса, другие прочности, другой винт, другая аэродинамика. Работы – непочатый край, но Генеральный предлагает флоту все новые соблазнительные рисунки: тяжелый ночной бомбардировщик-торпедоносец из недефицитного дерева, двухмоторный штурмовик, двухмоторный же пикировщик, самолет укороченного взлета и посадки, принципиально новый истребитель под те двигатели, что как бы есть, но пока не работают как надо или отказываются работать вообще. Главное, интереснейшее, от чего голова кругом и дыхание спирает – палубные самолеты!

Каждая разработка – деньги. Не просто страны, у страны много, но – флота. У флота мало. На этот, тысяча девятьсот сорок первый год, ему отведено пятнадцать процентов от общего бюджета Союза на оборону. Это мало. А если вспомнить, что в Ленинграде и Николаеве поспешно достраиваются аж три новых линейных крейсера, а старый, «Фрунзе», заканчивает ремонт в Штатах, то выходят и вовсе кошкины слёзки!

Каждая разработка – человеко-часы. В авиационной промышленности флоту выделена все та же десятина. Цифры звучат внушительно: десять заводов, тридцать тысяч рабочих и служащих. Заманчиво все сделать самим, без покупки лицензий. Поликарпов ведь может!

Увы, прототип самолета – не только труд мастеров. Литой, отвердевшей мысли инженеров в нем больше, чем алюминия и стали. Если квалифицированных рабочих на все проекты найти можно, хотя и трудно, то инженеров…

У Косыгина жена работает с Поликарповым. Всех коллег знает. Насколько рук не хватает – тоже. Кап-два искренне благодарен Николаю Николаевичу за то, что супругу отпустил встречать, но морить ее сверхурочной работой на десятке разных проектов не позволит!

Что сказать Галлеру? Адмирал ждет. Сам в авиации разбирается слабо, но верит в бывшего адъютанта – и ему. Галлер – Косыгину, Чкалову – Сталин. Потому здесь и сейчас именно они. Поликарпов – так, в страдательном залоге, чтобы лучше прочувствовал, когда его детищ начнут топить, что кутят.

– Отличные проекты, – сказал Косыгин. – Нужные. Перспективные. На мой взгляд, Николай Николаевич зря подавал их раздельно, нужно было пакетом – тогда он мог бы дописать к заявкам на финансирование последний существенный штрих. Для того, чтобы пакет предложений КБ стал идеальным, по сути не хватает трех слов.

Он замолчал. Увидел, как тухнет вспыхнувшая было надежда на лице конструктора. Знает, знает как Михаил Николаевич умеет превратиться из ученика и почитателя в представителя наркомата на середине фразы.

Что ж, начал говорить – заканчивай.

– Слова, Лев Михайлович, такие: «Выбирайте любые три». Может быть, даже четыре. Не больше.

Он разводит руки. Мол, виноват, и Платона искренне уважаю, но истина… Слышит вдох – долгий, точно кит всплыл и запасается воздухом перед очередным нырком в бездну. Николай Николаевич, не надо так уж дурно думать о людях. Мишка Косыгин никогда не вставит нож в спину старшему другу.

По крайней мере, не первым.

Он готов, если надо, беспощадно резать ваши проекты, но не вас и не ваших людей.

Здесь не наркомат Кагановича и не РККА!

Здесь флот.

Нарком и знака не дает, принял ли ответ хотя бы к сведению. Верно, на очереди следующий по званию и доверенности человек.

– Валерий Павлович? С вашим мнением я вчерне знаком, но прошу повторить – и высказать предельно резко.

– Что тут повторять? Надо выбрать. В прошлом году я бы сказал три, но в этом – четыре самолета. Плюс один – Лавочкину. Этот – дозрел.

Косыгин мог бы дополнить, но молчит. Он считает, что «дозревших» побольше, тот же Гуревич готов к самостоятельной работе давно, конструктор сильный, но так не хочет руководить проектом, что и не может. Насильно командиром сделать можно, но толку будет мало. Даже в КБ.

– Четыре и один Лавочкину? Посмотрим.

Нарком раскрыл папку с проектами, но не листает. Знает наизусть. Лев Михайлович не столько флотоводец, сколько флотостроитель: его дело построить правильные корабли под правильные задачи, выучить команды, а в бой эскадры поведут другие. Так он и самолеты выбирает.

Морской истребитель берегового базирования: прототип уже есть, летает. Характеристики неплохие, но ниже тех, что были в заявке. Спрашивать Поликарпова, в чем дело, не нужно, все есть в бумаге, все знакомо. Обещанного перспективного двигателя нет. Прототип летает с другим, который в серии с октября. Тот больше диаметром и уступает в мощности. У него лишь два плюса.

Первый: он есть.

Второй: истребитель с этим двигателем показывает вполне пристойные характеристики.

Не великолепные, как в заявке, просто годные. Не стать ему лучшим истребителем мира, но рубиться с любым противником, что только может появиться в небе до зимы следующего года – будет на равных.

Нарком ставит на странице жирную галку.

– Этот. Довести до ума с тем двигателем, что на прототипе. Появится новый мотор – хорошо, планер будет уже в серии, и переделок под него будет мало. Нет – нет, будем воевать на том, что есть.

Нарком сдвигает страницы ногтем, точно карточную колоду. Странный покер, в котором нарком выбирает комбинацию – но ее вес покажет война.

– Этот. И этот.

Тяжелый торпедоносец. Самолет укороченного взлета-посадки, он же легкий штурмовик и противолодочный.

– Установку новых двигателей на уже стоящие в производстве модели считаю нужным доверить товарищу Лавочкину. Он же у вас специалист по прочности?

Поликарпов такому обороту не рад, но куда ему деваться? Соглашается, а руки суетятся в папке с проектами, загибают уголки: там, где двухмоторный пикировщик и там, где палубный истребитель. Ждет реакции Косыгина и Чкалова. Должны же они понять, что такие машины нужны флоту!

Косыгин сидит истуканом. Ему хочется всего и побольше, но он знает и генерального конструктора, и его людей. Они частенько увлекаются, гонятся за двумя журавлями в небе. Обычное свойство творцов. Николай Николаевич тем и хорош, что, хоть и воспаряет мыслью высоко, землю видит. Его машины приспособлены к производству на советских заводах советскими людьми, а не американцами или старшими братьями с Марса, у которых давно коммунизм. Генеральный помнит о цифрах добычи алюминия, о точности станочного парка и количестве квалифицированных мастеров. Забывает – о том что ему, Поликарпову, надо временами спать и отдыхать, да о том, что в сутках всего двадцать четыре часа. Хуже того – кто работает с ним, забывает тоже! Что ж, Галлер и Косыгин напомнят. Чкалов не удосужится, ему самолеты нужней. Вот и теперь – приметил завернутые углы, подал голос.