Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Аккуратно, вежливо, но непреклонно.

– Палубный нужен.

Сейчас за спиной капитана первого ранга возник призрак человека, который ему, поволжскому парню, воздушному хулигану, мировой знаменитости – верит. Мало кому такое доверие, мало, пальцы одной руки загибать – останутся.

Лев Михайлович кивнул. Сейчас говорит начальник тактического центра, но голосом вождя.

– Палубный нужен, но второсортная поделка, вроде «Си Харрикейна», у которого крылья не гнутся, советскому флоту не нужна. Тратить силы и талант советских инженеров на изобретение велосипеда не считаю возможным, они и так заняты. Потому мое решение: на первую модель палубного истребителя взять лицензию в США, с тем, чтобы последующие разрабатывать самим. И чтобы на нем было все! Складывающиеся крылья, гак, низкая посадочная скорость, не помню, чем ее достигают – закрылками? И про убирающееся заднее колесо, Михаил Николаевич, не забудь. Забудешь – наш Генеральный тебя больше к прототипам близко не подпустит.

Нарком улыбнулся. Криво. Это не сарказм, у Галлера лицо не дружит с симметрией. Не раны, не яд, как у Ренгартена – просто такой родился.

История с задним колесом проста и логична.

Год назад Советский Союз перекупил под носом у финнов партию брюстеровских Эф-два-А. Пятьдесят машин – много, валюту было жалко, но фирма разрешила допуск советских инженеров в цеха. Техпроцесс, благодаря которому вагоностроительная фирма строит вполне приличные истребители, стоил заказа небольшой, по советским меркам, серии. Отчета инженеров в СССР ждали больше, чем самих самолетов: надеялись изучить новые узлы, в том числе и замечательное хвостовое колесо, которое убирается внутрь фюзеляжа, гак, которым цепляют тросы при посадке на палубу… Не зря, было много интересного, но про крепление заднего колеса рассказали мало: обычное, на простейшей стойке, что намертво приклепана к фюзеляжу. Никуда не убирается, разве отстрелить можно. Про гак ни слова!

Машины, согласно заказа, поступили в исполнении «для наземного базирования». Американцы и исключили лишнее оборудование, выиграли вес, а с ним немного маневренности. Попытка получить ценные узлы бесплатно, за счет чужой лени, не удалась.

Придется их честно купить вместе с лицензией на палубный самолет.

* * *

Город кажется мирным. Жизнь, как обещано, становится лучше и веселей: по улицам летят новенькие, веселенькой желтой расцветки, такси, на улицах, несмотря на мороз, торгуют мороженым – и ведь расходится! Над городом торопливо водят стрелами башенные краны – ввысь поднимается Университет. Рассчитывают успеть, достроить до того как и рабочие, и бетон понадобятся для войны. Более «длинные» проекты отложены на неопределенное «после».

После войны.

Слова «война», как могут, избегают. К примеру, расписание, по которому теперь живет наркомат флота, именуют «усиленным». На деле оно военное: ночью работа, днем отсыпаются. Поздно вечером поступают суточные сводки от флотов, к утру их следует обработать и передать приказы.

Остальная страна этого замечать не должна. Но как утаить грозу, которую ветер несет к границам страны? Страницы газет теперь не шуршат или шелестят – грохочут тяжелой артиллерией, урчат моторами танков, визжат, как свалившийся в пике бомбардировщик. В стране предгрозовой воздух – несмотря на мороз, хочется распахнуть ворот, надышаться напоследок. Запомнить страну, город, людей – тех, что «до».

Может, потому сумел вырвать пару часов из плотнейшего расписания брат, ввалился – улыбается, а под глазами набухли мешки, в волосах седины прибавилось. Он уже не ждет и не надеется. Нарком текстильной промышленности уже воюет… Отрасль, что ли, мобилизуют?

– Греки твои здорово помогают, – сообщил. – У них почти вся промышленность по моей части. Хорошо благодарят за танки…

Люди радуются новинкам из дружественной заграницы и того, что с прилавков пропал товар от иных советских фабрик, не замечают. Хорошо, если и враг не заметит. Но даже если заметит – что фашистам еще делать-то? Брать Британию десантом, как наши взяли Хельсинки и Лерос? Так не получится. Если осенью сорокового не смогли, то сейчас, когда остров набит самолетами и дивизиями, шансов на успешную высадку нет. Остается у немцев одна-единственная дорожка, та, которую проторил Наполеон.

Так что – попрут.

Подождут, как ждали перед атакой на Францию: пока сойдет снег, пока реки вернутся в берега после разлива, пока подсохнут дороги.

Попробуют отвлечь, как французов и англичан с Норвегией. Натравили Финляндию – той надолго не хватило, Румынию удалось отбросить за Дунай и Прут упреждающим ударом, но японцы все еще рисуют на картах стрелки, что отсекают Приморье и перехватывают Транссиб. Италия лезет на Балканы… хорошо, греки держатся. Больше того – наступают!

Медленно, чуточку неуклюже – у них крепкая армия, но бедная, они еще не научились толком взаимодействовать с танками, с авиацией, им трудно управляться с большими артиллерийскими парками, но учатся союзники быстро. Первые победы они одержали еще до того, как пошла советская помощь – а теперь, чуют за спиной крепкий тыл, дерутся с огоньком, крепко и сноровисто. Афины, которым в первый день досталось от главного калибра чужих линкоров, уже видели, как бредут среди разбитых снарядами домов унылые колонны пленных – в порт, на погрузку! Топали сквозь брань, плевки, подчас и камни. Среди руин – выставка: трофейные пушки, пулеметы, обгорелые остовы самолетов и танкеток. Вот – очередь, длинней, чем в Мавзолей к Ленину. Греки, у которых при обстреле погибли родные, которые остались без жилья и ютятся в школах, больницах и отелях, спешат посмотреть на знамя разбитой в прах итальянской дивизии. Вечером – салют. По радио: торжествующий голос диктора:

«Государственная граница восстановлена на всем ее протяжении!»

Фронт медленно ползет по Албании – на север.

В советских газетах – сводки с далекой войны.

«Сегодня, 12 декабря 1940 года, армия республиканской Греции вела бои на следующих направлениях…»

Мелькают названия мелких албанских местечек, но среди них – порт, который найдется на приличной школьной карте.

Влора.

Один из двух портов, в которых выгружаются войска агрессора. Возьмут его греки – враг, считай, ослаб наполовину.

Настолько лучше, что появляется заманчивый, негаданный, невероятный шанс – обойтись без большой войны! Ренгартен, этот живой арифмометр, щедро отметил этой вероятности процента три, если ничего не делать.

Всего и нужно, чтобы совпало несколько событий.

Чтобы греки до весны выбили итальянцев из Албании напрочь.

Чтобы англичане вычистили последних фашистов из Африки.

Чтобы белофинны, что дрожат под прицелом батарей полуострова Порккала-Удд, не посмели пожертвовать столицей ради нового похода на Ленинград.

Чтобы японцы поглубже увязли в Китае и не нанесли удара по СССР на Дальнем Востоке.

Чтобы все это – произошло одновременно, и при том в головах нацистов осталось хоть немного здравого смысла. Если они после всех побед начали считать одну свою дивизию равной десятку любых других – не поможет даже это, и серая волна хлестнет через советскую границу.

Тогда уже Союзу понадобится помощь – так же, как сейчас она нужна Греции. Суда из Соединенных Штатов повезут автомобили, танки, каучук – а может быть, и дивизии экспедиционного корпуса. Эти транспорты должны дойти – сквозь враждебные моря. Их нужно защитить, в том числе от угрозы с неба и из-под воды.

Страшнейший враг подводной лодки – самолет.

Страшнейший враг торпедоносца или бомбардировщика – истребитель.

Нужны палубные самолеты – с ними ясно, лицензия и закупка небольшой партии, чтобы было на чем воевать, пока свои самолеты не поспеют.

Нужны корабли, которые понесут самолеты – авианосцы. С ними тоже все решено.

– Ты уже получил новое назначение? – спрашивает брат.

Косыгин кивает.

Нарком и морской командир сидят на кухне. Папиросный дым струится под потолок, расплывается над ситцевым абажуром. Утро: заседания закончены, указания получены и розданы. Жена Косыгина-младшего спит, хотя ей скоро вставать. Брат сегодня вообще не заедет домой – пару часов покемарит на диване в кабинете, и только.

Что ж… Поставить самовар есть кому. Когда муж – командир большого боевого корабля, а жена – авиаконструктор, при молодой семье неизбежно появление нянечки и домработницы. Вот последняя сейчас и обихаживает дальнюю родню. Брать в дом совсем чужого человека – зачем, когда есть свои?

Для нее Михаил и его старший брат – не высокое начальство, а вечно голодные мальчишки, которых нужно подкормить вкусненьким.

Михаил после того, как женился, привык ко многому – даже к тому, что халат с подштанниками удобней и приличней выслуживших срок рабочих брюк, но заявиться вечерком на кухню, принять из добрых рук большую тарелку борща – у тарелки с краю щербина, она горячущая, в ней борщ и грелся – в багровом, с масляными блестками, вареве, островом красуется сметана, ко всей этой роскоши прилагается толстенный ломоть хлеба и зубок чеснока… Сказка! Елена таких выходок не понимает, но и не возражает. Привычка как привычка. Иным работать помогает запах гнилых яблок в ящике рабочего стола, а тут всего-навсего борщ с чесночком. Ее больше радует, что муж с прохладцей относится к «беленькой» – у Косыгиных семейное. Вот крепкий чай, из самовара, с дымком – это по ним. Лучше – такой горячий, чтоб еще пузыри шли!

Вот такой они сейчас и прихлебывают. Старший придерживает ложечку пальцем, младший вынул, положил на блюдце.

– Назначение получил. Еще одиннадцать дней дома, потом море.

– Я вот тоже… Море хоть теплое? – точней брат не спросит, но всяк знает, в теплых морях теперь война.

– Холодное. Айсберги обегать.

В зимней Атлантике их немало. Еще там есть немецкие подлодки, но идти доведется северней, вдоль ледяной кромки. Там нейтральная зона – сперва, до долготы Шпицбергена включительно, советская, за ней американская. Галлер дал ему выбор: в Америку должны были выйти два корабля. Оба насквозь гражданские, оба – пассажирские лайнеры. Один советский, хотя совсем недавно ходил под испанским флагом. В их Гражданскую кораблик ходил из Барселоны в Одессу, людей возил, а если назвать вещи своими словами – эвакуировал население, точно шлюпка с тонущего корабля. Принцип тот же: дети и женщины вперед. Мужчин, остатки каталонской армии и всех, кто сумел добраться до Франции, лайнер вытаскивал из Марселя уже под советским флагом. Республика успела его продать СССР буквально за неделю до признания режима Франко. По закону – наш, кто так не считает, внимательно смотрит в стволы крейсерам эскорта и думает еще раз.

Людей вывозили не только в Союз. Победители-фалангисты недосчитались примерно трех миллионов человек, Штаты приняли полную квоту испанских эмигрантов – сколько-то десятков тысяч, два миллиона устроились в Мексике и вокруг, один достался СССР – в основном те, кто уезжал уже после падения северной и центральной зон, в последний год борьбы. Тут как раз подоспел Карельский перешеек – без финнов. Ходят слухи, что там хотели сделать каталонскую автономную республику, но беженцы отказались. Заявили, что своя республика у них есть, и они в нее вернутся.

Вместе с эмигрантами СССР достался большой, красивый, быстрый корабль. Будь в мире спокойно, возил бы себе пассажиров на линии Ленинград – Нью-Йорк, а то и Владивосток – Сан-Франциско. Во время войны пассажирский лайнер не нужен. Нужен войсковый транспорт, госпитальный корабль или…

Конвойный авианосец. В конце декабря, под самый новый год, бывший испанец уйдет в Америку – превращаться из мирного судна в боевой корабль.

Косыгин будет на нем – пассажиром, и только.

Командовать этим конвойником доведется другому.

Есть еще один лайнер, побольше, только не испанский.

Из греческого «Неа Эллас» должен получится куда более крупный авианосец.

Но брат поминал уже свое назначение!

– А тебя куда?

– Можно сказать, что на транспорт. Я пока больше присматриваюсь и планирую, назначат, наверное, весной.

«Наверное, весной…» И чуть насупился.

Михаил просчитал недосказанную часть ответа.

«Наверное, весной» значит: «когда начнется война». И «если» – только шансов открутиться маловато.

Глава 4
Лечение самолетами

3 марта 1941

База ВМФ США Анакоста

Первый, после короткого ненастья, день летной погоды. Ветрено, на пяти тысячах метров начинаются кучевые шапки облаков. В небо уходят четыре самолета – зачем разносить испытания во времени, когда испытателей достаточно? Одновременные полёты наглядней.

В воздухе три командира эскадрилий и американец-инструктор, Косыгин и Колокольцев глядят снизу, из диспетчерской. Они там не одни, рядом снежно-белая голова начсвязи советской эскадры. Тоже следит за самолетами, но то, что он говорит, вычеркивает из конкурса сразу две модели.

– «Брюстер» и старшая модель «Груммана» уже производятся, скуплены англичанами. Обеспечить заказ будет сложней, чем в случае нового производства.

– Принято к сведению, Иван Иванович.

На деле «старшие модели», то есть самолеты середины тридцатых, Косыгин и сам брать не собирается. Если бы речь шла о покупке нескольких машин для одного похода и боя – другое дело, но раз речь идет не только о авиагруппе авианосца, но о лицензии на производство, брать нужно самое новое и интересное. Так что из четырех образцов, что крутятся в воздухе, на деле в конкурсе участвуют два. «Обратная чайка» и двухмоторный «кошколет».

– Надо потом поменять летчиков самолетами, – говорит Колокольцев, – и пусть отлетают ту же программу. А то Николай Николаевич у нас все-таки штурмовик.

Косыгин пожимает плечами.

Комэск-два капитан-лейтенант Чучин умеет летать на всем – иначе не был бы ни командиром эскадрильи, ни вообще летчиком флота. При необходимости комэсков можно спокойно поменять должностями – справятся. У штурмовиков служба самая опасная и неблагодарная, именно им лезть пекло, под зенитки чужих кораблей, отвлекать огонь на себя, давить его – чтобы другие могли сбросить бомбы.

Трудную службу Николай Чучин выбрал сам. Слишком любит тяжелое оружие. Бомбы не предлагать! Он уже набрасывает схемы подвески под брюхо «обратной чайки» обтекателя с шестью дополнительными крупнокалиберными пулеметами. Если стволы нацелить вниз, винт им нисколько не помешает. Еще нужно поставить под крылья направляющие для реактивных снарядов… Ему откровенно нравится большой, тяжелый самолет фирмы «Воут».

Скорость истребителя, грузоподъемность бомбовоза… А высота – зачем на нее лезть штурмовику? Его цели по воде ходят! Вот и отстает от конкурентов.

Радио доносит голоса пилотов. Вот взволнованный, Нелаева, он в двухмоторном.

– Николай, двигатель!

Внешне с «обратной чайкой» Чучина полный порядок. Спокойный голос штурмовика.

– Двигатель, норма. Топливо, норма. Масло, норма. Василий, что видишь?

Смущенный голос Нелаева.

– Больно здорово ты отстал. Показалось, у тебя мотор не тянет.

С проверкой на скороподъемность все ясно. Безносый двухмоторник уходит и от «обратной чайки», и от подновленных старичков, как от стоячих.

Но это – не единственное и не последнее испытание.

Нелаеву тяжелые истребители не нравились никогда. Вооружение, броня, нежелание гореть – что они решают, когда противник в хвосте и не стряхнуть? На поликарповском хоть штурман-стрелок есть, может отогнать вражину, но «кошка» – машина одноместная. У нее не только прикус неправильный! Стоит глянуть в руководство – там снимок приборной доски, на ней циферблатов и стрелок вдвое больше, чем на привычных машинах. Почти две сотни приборов!

Управлять нужно сразу двумя двигателями, еще одна холера! С одним хватает мороки – следи за обогащением топливной смеси, за шагом винта, за оборотами мотора, за режимом турбокомпрессора, а тут сразу два. Когда за ручку держаться?

Выяснилось – проблему решает один из «лишних» рычажков. Перевести в режим «включено», и оба мотора управляются как один, разом получают одинаковые команды.

Приятным сюрпризом стал обзор вниз. Мотора спереди нет, только кромка крыла. Не нужно наклоняться вбок, чтобы между лобастым мотором и крылом разглядеть бетон взлетной полосы. Взлетать удобно.

Да и не видно «неправильного прикуса» изнутри. По крайней мере, ощущения уродства нет.

Нелаев неопределенно хмыкает. Он не привык принимать решения сразу. Если есть время обмозговать – потратит его с толком, столько, сколько можно потратить. Иной раз – год-другой, иной раз – мгновение. В воздушном бою и это много.

Так что – мало ли, что самолет тяжелый? Нигде не сказано, что тяжелая машина не может вертеться волчком! Надо посмотреть, погонять, приладиться. Глядишь, и подойдет.

Запустил моторы – непривычное чувство. Винты крутятся в разные стороны, машина вовсе не тянет вбок. Значит, и в воздухе не нужны поправки на число оборотов винта. Руль прямо – машина идет прямо. К такому хочется привыкнуть. К такому привыкать опасно.

Хорошо или плохо? Для палубного кораблика – хорошо. При посадке на авианосец приходится учитывать не только ветер, но и возмущения от надстройки и краев полетной палубы. Тут чем меньше факторов, тем лучше.

Первый круг в воздухе. Оба мотора ровно мурлычут, знакомый звук успокаивает. Надежные модели, не первый год в серии. Вот то, что их два… Хорошо и плохо разом. Хорошо: если один сдохнет, можно дотянуть на втором. Плохо: ломаться и ловить пули будут сразу два движка. Второй спасет не всегда – и только тогда, когда пилот в любое мгновение готов к неполадкам. Иначе…

Василий Нелаев помнит: переезд с аэродрома на аэродром, транспортно-пассажирский двухмоторник, что перевозит механиков, нехотя оторвался от полосы, неторопливо, но уверенно набирает высоту – и закручивается смертельной спиралью, сваливается на крыло. Падение, баки залиты бензином по пробки – взрыв. Сломанные березы, горящая земля – и остается только снять фуражку.

Пилот не успел отреагировать на выход из строя одного из двух моторов. Останься он совсем без двигателей – мог бы спланировать, жестко, но сесть. А так… Вышло больней, чем терять товарищей на Финской. Там было ясно – война, и то, что из вылета приходили не все машины, и механики напрасно ждали «своих» летчиков, было тяжело, но ожидаемо. Того, что может случиться наоборот, и эскадрилья потеряет половину технического состава без всякой войны, никто не ждал. Будь у двухмоторника запас высоты, второй двигатель мог стать спасением. Но – высоты не было.

Кто у нас ходит над самыми волнами?

Штурмовики.

Значит, если начальство решит выбрать «кошколет», нужно, чтобы их не получила эскадрилья Чучина. Не их машина, совсем не их. Наверх ей хочется самой, словно самолет знает о своем недостатке и старается скорей затащить пилота в безопасную высь.

Расчетная высота, остальным машинам до нее не одна минута, а двухмоторник уже здесь. Для истребителя полезно. Как пример – вводная: корабельный радиоуловитель засек цель множественную на высоте семь тысяч, расчетное время подлета десять минут. Что «брюстеры», что «обратные чайки» подняться успеют в обрез, если и перехватят врага, так над самой палубой. Придется им лезть под пулеметы. Зато шустрый двухмоторник успеет подняться выше врага, атакует раньше. Одни плюсы.

Выходит, «кошка» начала испытания достойно.

Надо смотреть, как себя покажет дальше.

Василий оглядывается. На крамбол не видно ничего, кроме толстенных бочек мотогондол. Зато назад – отлично, два маленьких киля почти ничего не закрывают. Не так и плохо, но непривычно – обычно как раз спереди торчит движок, а на одиннадцать часов и на час обзор хороший.

Василий убирает обороты моторов, переходит из взлетного режима в крейсерский. Рукоять как раз под рукой, хорошо. Пока остальные добирают высоту – боевой разворот.

Как и следовало ждать от двухмоторника – ленивый, важничающий. Это если делать его только ручкой. А если так, как в руководстве?

Закрылки – раз, режим моторов – два, ручкой уже три…

Перегрузка вдавливает в кресло.

В голове проскакивает мысль: к «кошке» нельзя подпускать Чкалова. На ней можно не только под мостом пролететь, но и развернуться вокруг быка. Вот только подлость двухмоторных машин Нелаев не забудет, и подвоха будет ждать всегда. Полубочка, ремни врезаются в грудь – самолет кверху брюхом, пилот вниз головой. Моторы в таком положении глохнут часто… но не сейчас. Пилот даже чуточку разочарован.

– Земля, разрешите мертвую петлю?

Из такого положения. Если мотор вообще склонен отказывать в положении «вверх ногами», он откажет.

Внизу, в диспетчерской Косыгин уже собирается напомнить о полетном задании и программе испытаний, но его останавливает представитель производителя.

– Мы три месяца работали над этой проблемой, – говорит американец. Мы ее решили полностью. Заодно и перегрев масла устранили…

Двухмоторный истребитель вновь идет вверх, задирает безносую плоскость. Высшая точка – уже в тумане, брюхо еле просвечивает сквозь облачную дымку. Потом, с ревом и фурией – вниз. Полубочка, разворот, крейсерский режим – и он уже рядом с товарищами. Готов продолжать испытания.

На горизонтали «обратная чайка» расквиталась с «кошкой» не то, что полностью – с довеском. В простом полете по прямой новый двухрядный двигатель оказался лучше двух испытанных однорядных. Шестьдесят узлов разницы – даже не смешно. Большой самолет с изломанным крылом показывает скорость, что соответствует советским требованиям на перспективный истребитель сорок первого года. Маленький двухмоторный ползет по небу с неторопливостью многомоторного бомбовоза.

Ровно до тех пор, пока диспетчерская не велит переходить в боевой режим: полные обороты, обогащенное топливо и форсаж.

Косыгин запрокинул голову – наверху зрелище в духе авиагонок тридцатых. Да, самолеты тяжелей и быстрей, и идут не мимо трибун, но не всякую картину стоит разглядывать в упор. Зато как машины рвут воздух! От консолей тянутся белые ленты рукотворных облачных полос. За большим самолетом тянется дым, двигатель не дожигает топливо. Но маленький больше не отстает, наоборот, понемногу догоняет.

– Второй, триста двадцать узлов, – голос Чучина.

– Третий, триста двадцать пять, – голос Нелаева.

– Сколько минут в таком режиме? – интересуется Колокольцев.

Словно в ответ дым от головной машины становится гуще, черней. Скорость падает, самолет начинает терять высоту.

– Масло горит, – докладывает Чучин. – Двигатель отключил.

Двухрядный мотор на большом самолете все еще сырой, форсаж не отработан. Другое дело, что он и в обычном режиме хорош, а вот двухмоторный… Двухмоторный продолжает резать небо белыми полосами. Он дойдет до границы полетной зоны, развернется – и не раз, но подтвердит все двадцать минут форсированного режима, которые обещал производитель.

Двадцать минут – воздушный бой обычно короче.

Испытания пилотажных свойств назначены на следующий день. Потом будут еще пикирование, штопор, стрельбы. Сегодня – усиливается ветер, полосатый конус надулся так, что кажется фанерным. Небо опять заволакивает свинцом. Снега не будет, и на завтра прогноз благоприятный. Те, кто летал, сейчас обсуждают перспективные машины.

– Четыре пулемета для штурмовика мало, – говорит Чучин. Он благополучно посадил «обратную чайку», но проскочил отметку, обозначающую окончание палубы авианосца. Все равно большая птичка ему нравится больше двухмоторной!

– Больше не войдет – шнобель у «кошки» короткий.

– Зато войдет меньше, но больше калибром, – сообщает американец. – Кошечку готовили под совсем другие стволы, «браунинги» на ней на безрыбье. Здесь мог бы быть датский «мадсен», двадцать три миллиметра.

Чучин присвистнул.

Двадцать три миллиметра – это уже не пулемет, пушка. Есть хороший шанс изрубить тонкую броню легкого крейсера, а уж переборки из обычной стали пробивать будет – за милую душу. Только нет этой пушки. На нее, вместе со всей Данией, наложил лапу Третий рейх. Ни Америке, ни Союзу немцы новое оружие не продадут.

Американец отметил: русский кэп обернулся на седого командира. Тот медленно кивнул. Знают, где достать? Эти могут. У французов отжали целый авианосец, пусть и в аренду – кто знает, может у них на примете какой-нибудь датский склад в Вест-Индиях, на котором автоматические «Мадсены» лежат готовенькие, в смазке. От этих парней можно ожидать всего. Особенно от седого с каменной физиономией. Джереми тут же, на аэродроме, поймал знакомец, что тоже успел повоевать против японцев за доллары Чан Кай-ши.

– Джереми, – сказал, получив привычное приветствие между лопаток. – Ты почаще оборачивайся, как в воздухе. Твои нынешние наниматели…

– Русские. Советы. Красные. С ними «Кертисс-Райт» работает, и «Алькоа», и черт знает кто еще. Почему я не могу?

– Если бы просто русские… Приметил мертволицего? Я его тоже видал, пролетом. Мне добрые люди рассказали, кто он такой. Господин Лен, Лен Гао-тен. Казалось бы, никто, и на френче никаких знаков различия, но когда этот тип что-то не поделил с твоим прежним нанимателем, то под арест сел генералиссимус Чан. На нем греческая форма – и ты знаешь, что приключилось в Греции. Так что…

– Просить прибавки? – спросил О’Тул. – Сами предложат. Причем именно за работу по специальности.

1 марта 1941 года

Вашингтон, Массачусетс авеню, 2221

Рождение нового посольства не менее торжественно, чем спуск на воду корабля. Четырехэтажный особняк украшен полосатыми флагами – маленькой республики и великой. Греческие полоски синие, американские красные, вместе – празднично. Дом никогда не был отелем – сперва служил гнездышком американскому миллионеру, потом греческому. Скажи кто Клио пару недель назад, что некий толстосум возьмет да подарит Отечеству этакую хоромину, она бы поверила?

С одной стороны, греческий бизнес патриотичен. Бывало, броненосные крейсера дарили, но королю. С другой, сейчас в Греции правительство красное, серьезных людей горжеткой на шее и бело-синей розеткой на груди не обманешь. Сейчас, на время войны, противоречия между толстым и худым народцем отложены в сторону, и Клио с равным усердием следит как за тем, чтобы владелец фабрики или судна не заламывал цену, так и за тем, чтобы профсоюз не устроил забастовку. Патриотический подъем на фоне вражеских зверств и славных побед – хорошо, но те же победы иных людей успокоили, позволили вспомнить о шкурном. У товарища министра не было времени ни рычать, ни лаять – на носу вылет в Москву, под носом красовалась папка бумаг, чернила готовились обернуться кровью. За спиной – штыки гарнизона, пронырливая мощь управления кадровых перемещений. Так вышло, что новая тайная полиция решила обосноваться под вывеской одного из подразделений ее министерства. Черкни резолюцию – и судовладельца схватят за саботаж, и о военном суде ему придется мечтать, как о помиловании: в воюющей Греции очень кровожадные присяжные.

Строчка, закорючка – и солдаты разгонят забастовку прикладами, а то и залпами. Власть кружит голову, точно качели, что летят вверх. Поддайся – рухнешь. Клио осторожно, чуть не по буковке, выписала распоряжения.

«Толстым» – угроза национализации, и внешнее управление на время войны: им хватит. У дельца-идиота сын-офицер на фронте, у большинства офицеров богатые родители. Если в окопах решат, что, пока они воюют, новое правительство грабит их семьи, хрупкий гражданский мир рухнет, и в Греции будет, как в Испании: снаружи одна война, внутри другая.

«Худым»… Клио всю жизнь была на стороне угнетенных. Все может понять, и то, что нормальные душевые нужны, и то, что поставки с фабрики идут не на фронт, а уходят за границу. То, что навстречу идут как бы бесплатные танки, самолеты, корабли, грузовики, и что оба процесса связаны – доходит не до всех. Ничего, на фронте объяснят. Даже на ткацкой фабрике профсоюзная верхушка – мужчины. Роспись – бронь снята, подлежат мобилизации. Желают борьбы? Вот им внешний враг, и право не просто бить – убивать.

Клио улетела, но время от времени до нее доходят кабельные телеграммы и медлительные пакеты, что ползут вокруг Африки вместе с британскими кораблями. Правительство республики идет, как корабль Одиссея между Сциллой и Харибдой, а с берегов за каждым взмахом ясеневых весел, за каждым поворотом глазастого носа следят греки с британскими и американскими паспортами.

Итог – подарок.

Значит, нынешний курс их устраивает достаточно, чтобы об этом заявить. Новое здание посольства – уже не намек, а явный знак. Приглашение к серьезному разговору, и кто его будет вести – ясно. Нельзя же не пригласить на прием мецената, что подарил государству просторную четырехэтажную хоромину? Вот он, на ковровой дорожке, ленточку ножницами стрижет, жмет руку его превосходительству Кимону Диамантопулосу. Тот сияет, что рождественское дерево. Сбылись мечты дипломата. Еще вчера был он всего-навсего посланник, сегодня – чрезвычайный и полномочный посол. Вчера руководил дипмиссией, сегодня вручил верительные грамоты президенту уже как глава посольства. К новому званию, как по волшебству, прибавился солидный домище. Над его фасадом и флаг развевается внушительней. Издали видно: здесь представительство не заштатного средиземноморского государствишка, но сильной страны, армия которой бьет и гонит войска колониальной державы первого класса.

Сигнал о том, что Соединенные Штаты готовы признать «повышение» греческой миссии до посольства, пришел после того, как к стенам Акрополя полетели знамена разбитых итальянских дивизий.

Ситуация, которую муж Клио как-то перевел в военно-морские термины: на военном совете английский контр-адмирал, а то и капитан первого ранга всегда будет стоять выше, чем полный адмирал из Никарагуа или Сиама. Это правильно, ведь англичанин вверенным ему подразделением способен загнать на дно весь флот малой страны. Недавно так и случилось: именно с флотом Сиама расправился легкий крейсер даже не Франции, а огрызка со столицей в Виши.

Так же и с государствами.

Япония показала силу в победоносных войнах с Китаем и старой Россией и из кандидата в колонии, вроде Персии или Эфиопии, превратилась в державу. Соединенные Штаты выковали свои права в испано-американской и Великой войнах. Даже Италия и та сумела несколько раз поколотить австрийцев, пусть и в союзе то с французами, то с немцами. С точки зрения дипломатии победа чужими руками ничем не хуже прочих.

Республиканская Греция, сама того не ожидая, пошла по великодержавной дорожке. Формальные признаки все на месте.

Линейные корабли? Галочка!

Один есть.

Авианосцы? Галочка!

Список владельцев короток: Великобритания, США, Япония и Греция. Италии нет, как нет теперь и Франции. Нет даже СССР!

Танки?

Сотни две, все пушечные, есть даже тяжелые трехбашенные чудища, которые русские товарищи почему-то считают средними.