Текст книги "Авианосец "Атина" (СИ)"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18
Рефлексия

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.07.

Старший лейтенант Иваненко переключил подачу топлива на обедненную смесь, оглянулся. Ведомый сзади-сбоку, за хвост ведущего держится крепко, точно деталь его самолета. Мотор поврежден, попыхивает пламенем из разбитого цилиндра, крылья в дырах – в иные можно просунуть кулак.

– Элиас, на какой смеси идешь?

– На богатой. Баки целы.

Значит, у него еще литров двести. Своей очереди на посадку дождется.

– Сам цел?

– Цел.

Похоже, ведомый должен благодарить широкий двигатель, за которым можно укрыться, как за щитом, тот принял снаряд на себя. Теперь нужно гадать, выйдут ли шасси, у «бычков» они капризные.

Алексей снова оглядывается. Облака пробивает одинокая «кошка», вторая, третья… Пикировщики выходят из атаки в разные стороны, под разными углами. Щелкает приемник. Голос комэска-три, он всегда приходит в себя первым.

– Спасибо, маленькие. У нас без потерь.

Значит, штурмовики и истребители свое дело сделали, зенитки подавлены. А чем закончился удар, снизу сообщат…

Сообщили, только не по радио.

Взрыв был такой, что облака подсветило, потом раздернуло – и в небо воткнулся черный столб. Сначала рос строго кверху, тысячах на шести до него добрался ветер, сломал и понес по небу жирную полосу, точно от невозможно высокой трубы.

Вот это называется – «большие» дали прикурить! Вряд ли сейчас внизу вообще есть немецкий линкор. Хорошая штука – двухмоторыный «грумман», который тянет семьсот килограммов не в перегруз. Хорошая штука – большая бронебойная бомба. Хорошие ребята сидят в кабинах пикировщиков. Они и дело сделали хорошо.

Но сначала – «маленькие» должны были подавить зенитки.

30 марта 1940

Авианосец «Атина», остров.

08.09.

На лице Микаилоса Косигиноса нет растерянности. Командир деловит, шустер и неуклюж. Он еще в бою. Он еще не понял, что победил.

Победа оказалась слишком неявной.

Летчики доложили о сильном взрыве. Флагман поздравил с успешным ударом по врагу.

И – все?

Даже когда сторожевик топит подводную лодку – что-то есть. Лопается воздушный пузырь, растекается мазут, всплывает мусор, разные обломки…

Здесь и сейчас – ничего. Только эфирные голоса.

Им можно верить.

Им нужно верить, потому что для современного морского боя человеческих глаз недостаточно. Тем больше ощущение того, что что-то важное начало уходить из морского боя. Возможно, оно останется – но как редкое, исключительное, случайное, словно таран или абордаж, хотя еще вчера – нет, еще утром! – было привычным и незыблемым.

Возможность видеть врага, по которому наносишь удар, и результат удара. Два тысячелетия назад наварх триремы собственными глазами примеривался, как ловче переломать противнику весла, опираясь на фальшборт. Сотни лет назад с высоких шканцев офицер разглядывал вражий фрегат в подзорную трубу, примерял, как подрезать корму и ударить всем бортом. Потом появились оптические дальномеры и стереотрубы, но командир все равно видел врага.

Теперь это.

До места боя жалких сорок миль – но все, что остается командиру авианосца – радио.

Самолеты могут наносить удар и на двести миль, и на пятьсот.

И они – только что – уничтожили прежнего царя морей, линейный корабль.

Значит, строевые офицеры только что превратились в кого-то вроде механиков. Они нужны, они рискуют не меньше других, но врага они не видят.

Капитан-лейтенант Аманатидис задумался о том, как лично он относится к данному факту, и решил, что – никак.

Главное победить, а подробности можно посмотреть потом, в кинохронике.

31 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», особый отдел.

12.07.

Особист в походе – человек нужный.

Кто, как не он, будет опрашивать пленных, составлять протоколы?

Из четырех с лишним тысяч немецких моряков спасти удалось тридцать восемь. Трое – с «Шарнхорста», остальные служили на флагмане. Какова вероятность, что среди спасенных окажется офицер из штаба адмирала Лютьенса? Однако – есть такой. Сидит на койке, завернутый в сухое одеяло, и, кажется, удивлен, что его не колотит от холода. И – говорит, быстро и много. Почему-то седой человек с неподвижным лицом его совсем не пугает. Странно: совсем недавно немцы чуть ли не валялись у англичан в ногах, умоляли застрелить или выбросить за борт, только не отдавать диким грекам и кровожадным русским. Британцев это лишь позабавило, терпеть пленных до самого Гибралтара на тесном даже для собственной команды эсминце они не стали. Никто из пленных не прыгнул за борт, все покорно перешли на «Фрунзе». Теперь с ними работают те, кому положено, а смежники, вроде товарища Ренгартена, могут подать вопросы списком – или лично заглянуть на беседу.

Кап-два явился на допрос интересующего его немца, точно между прочим заглянул к товарищу: даже с подарком. Им оказалось чуть мягковатое желтое яблоко, которое легенда инструментальной разведки, спросив перочинный нож, мгновенно очистил и нарезал – чуть ли не одним движением. Экономно: в отход отправилась только тончайшая, без следа мякоти, кожица и косточки. Это и правильный немецкий язык, быстро расположили пленного, и тот уже не столько отвечал, сколько рассказывал, не замечая стука машинки, на которой печатали протокол.

– Я был в рубке, – сказал он. – У нас все вышло из строя, и адмирал сказал, что нужно перейти на запасной пост… Дверь открывали вручную, долго, и я заметил, что крен растет слишком быстро. Как только мы вышли, корабль лег на борт, все ухватились за леера, я не успел и упал вниз, в воду. Взрыв? Было так холодно, что взрыва я не заметил. Теперь понимаю, что большинство тех, кто плавал рядом со мной, убило взрывом – тогда они просто исчезли, появились новые обломки. Рядом со мной оказался кусок бруса, таким подпирают переборки, я в него вцепился – и не отпускал, пока не подошли англичане. И когда подошли, не сразу смог.

Немец как-то виновато улыбнулся, пояснил очевидное.

– Руки от холода свело. Когда мне бросили конец, пришлось хватать его зубами… Пальцы не держали.

Ренгартен кивает, тон у него ровный, лицо не выражает ничего – но спасенный рассказывает все.

Судьба адмирала Лютьенса?

– Видел его последний раз, когда тот держался за леера – а я был уже в воде. Успел подумать, что стыдно так глупо погибать на глазах у нашего Гунтера… а остался только я.

Боевые повреждения «Гнейзенау» до налета?

Подробный рассказ, есть интересные места: например, машина до второго удара «кошек» была совершенно исправна, ход приходилось снижать из-за заклинивания рулей, а потом корабль отяжелел от принятой воды.

– Адмирал или командир отдавали приказ о подрыве корабля?

– Нет.

Снова виноватая улыбка. Кажется, он ждет, что его будут ругать за неисполнение обещаний адмирала Лютьенса. И так говорил быстро, взахлеб, а теперь от желания поскорей обелить имя командира наполовину глотает слова, наполовину – повторяется.

– Экселенц считал – всегда! – пикировщики не причинят существенный вред. Повреждения – да, но пробить палубу над машинами… над погребами? Когда началась атака, мы знали, надо ее перетерпеть. И все! Мы знали: уйти не выйдет. По прокладке, по радиопеленгам видели: нам конец. Не вы, так англичане, позже. Уйти – никак, но к конвою мы успевали. После взрыва? Знаете, я ведь ничего не почувствовал – ни звука, ни сотрясений, ничего. Никто в рубке не понял, что корабля уже нет, есть остов, которому жить – минуту… Собирались перейти в кормовую, понимали: риск, осколки, но за нашим адмиралом нельзя не пойти! А теперь его нет… Ни адмирала, ни «Гнейзенау», а я в плену на русском линкоре, дрожу от холода и разговариваю с людьми, которые говорят по-немецки едва не лучше меня… Мне кажется, это сон.

Ренгартен кивает, и этот кивок почему-то возвращает разговор к последнему бою немецких линкоров. Потом кап-два ловит очередную паузу в излияниях немца, и спрашивает, как бы между делом:

– А почему вы советские корабли не увидели заранее? У вас на мачтах решетки радиоуловителей.

Немец пожимает плечами.

– Инструкция. Полное радиомолчание. Радиорубка опечатана – до боя.

Ренгартен кивнул, продолжает слушать.

То, зачем приходил, он узнал.

Противник сознательно отказался от современных средств обнаружения ради незаметности, шел вслепую – и чуть не сорвал куш, потому что зрячий «Фрунзе» гонялся за тенями. Радиоразведка обманула сама себя. Он, Иван Ренгартен, обманул сам себя. Сражение выиграли летчики «Атины», артиллеристы «Фрунзе», командующий… Сражение, которого вообще не должно было случиться!

То хорошо, что хорошо кончается?

Вовсе нет, потому как настоящий поход, через Средиземное море, к Мальте и Греции еще и не начинался, а конвой уже понес потери. «Фрунзе» избит, и, слегка зализав раны в Гибралтаре, уйдет всерьез чиниться в Норфолк. В рамках операции он выбит, разменян на корабли, которые ни при каких обстоятельствах не могли оказаться ни возле Мальты, ни возле Греции. Погиб один, тяжело поврежден второй крейсер ПВО – для отражения атак с воздуха они в цене линкора. Погибли лётчики. Потеряны самолеты – удастся ли их заменить вовремя? В рамках средиземноморского театра – чистая потеря, а всё сражение, оставаясь тактической победой, уже в оперативном масштабе – крупное поражение. Немного утешает, что лично Ренгартену оно обошлось дешево, в жизни и раны людей, которых он не знает.

А всю операцию ещё можно и нужно выиграть.

Эпилог

4 апреля 1940 года

14.25 Окрестности Гибралтара

Серые тучи без просвета, серая штриховка мелкого дождя, который не оставляет капель на протянутой ему ладони – только холодную сырость, которую немедленно сдувает ветер. По пустынной полетной палубе приходится ходить, пригибаясь и придерживая фуражку.

Уровнем ниже, на открытой галерее, что опоясывает весь корабль, и которую никто иначе, как «бульваром», не называет, возле трехдюймовых зениток и спаренных зенитных пулеметов, чуть спокойней. Дежурные расчеты бдят: вдруг эсминцы или тральщики выгонят на поверхность подводную лодку? Вдруг из облаков спустится огромный четырехмоторный «кондор» – то ли сфотографировать, то ли сбросить бомбы? Это для авианосцев погода совсем нелетная, и не потому, что машины не поднять – их не принять обратно. С береговых аэродромов летать можно.

Значит, зенитчикам приходится бдеть. На других кораблях это вынуждает экипаж сидеть на сухомятке: персонал камбуза обычно по боевому расписанию числится в подносчиках у зенитных и универсальных орудий. Люди с «Атины» в выигрыше: авиагруппа сейчас совершенно не занята. Сегодня корабль кормит палубная команда, и офицер управления полетами лично обходит «бульвар», профессионально-внимательным взглядом присматривает, чтобы каждый боевой пост получил бачок с горячей пищей и термос с кофе.

На «бульваре» вообще немало моряков: отдыхающая вахта не вся спит, а подышать свежим воздухом в свободное время – хорошее дело, официально поощряемое командованием. Идти недалеко: в прежних, французских кубриках, теперь живут самолеты, а людям пришлось переселиться в бывший каземат шестидюймовок. Французы долго держались за пережиток времен, когда авианосцы казались ненужными кораблями – и их вооружали артиллерией, чтобы не отвлекать полезные корабли на их защиту, а то и вообще использовать как чудовищно дорогие крейсера.

Именно таким «легким крейсером» и был французский «Беарн», пока служил Виши: боевых самолетов на нем не осталось, зато шестидюймовки регулярно гремели на учебных стрельбах. За последнее учение близ Гваделупы французские артиллеристы получили «отлично», но тут «Беарн» стал «Атиной», и неспособные стрелять по самолетам казематные пушки с корабля сняли. Теперь они в трюме одного из транспортов, вместе с двумя боекомплектами. Наверняка пригодятся при обороне Греции! Зато моряки получили удобное жилье.

По крайней мере, более удобное, чем прежнее место. Кто бывал в той части ангара, в которой при французах стояли рундуки и подвешивались койки, непременно пересказал товарищам, как там шумно и жарко. Старое место располагалось точно над одним из машинных отделений. Новое – на носу, и под ним вообще никаких машин, зато есть двери на «бульвар». Свободное время? Дыши морским воздухом!

Для людей, чья служба проходит ниже ватерлинии – очень приятная возможность, зато зенитчики, бывает, вздыхают.

– Внизу шумно и трясет, зато тепло…

Те, кому надоел шум и грохот, хватают ртами промозглую сырость, разглядывают серую бесконечность океана, новые силуэты: плоский, без надстройки вообще, даже без труб – британский авианосец «Аргус», аккуратный, почти игрушечный – «Гермес», тяжелые тени линкоров Флота Метрополии.

Их рассматривают и с острова, надстройка авианосца еще и разговаривает с ними – радиомолчание не мешает ни мерцанию ратьера, ни сигнальщикам с флажками в руках. Три авианосца, греческий и два британских, пытаются приспособиться работать вместе. Четвертый, самый большой, аж о двух полетных палубах, маячит рядом с линкорами. «Фьюриес» в соединение под греческим командованием не войдет, останется при линкорах. Зато греческому соединению положен свой линкор, точней, линейный крейсер, только его сейчас нет: «Фрунзе» ушел выполнять важнейшее задание. Так торопился, что забыл на «Атине» адмирала. Командующий соединением прибыл без штаба, прихватил саквояж с личными вещами, адъютанта и любимое плетеное кресло. Пожал Косыгину руку, после чего сообщил:

– Авианосцы все на вас, Михаил Николаевич. Я в летных делах ни уха, ни рыла. Ушел бы на эсминец, но посижу здесь, а то союзники обидятся, что их кэптенами командует советский кап-два.

С тех пор неделю сидит в кресле, изображает, по его словам, свадебного адмирала. Не кажется ни злым, ни расстроенным – наоборот, сплошная невозмутимость, готовность дать совет или просто поддержать решение Косыгина.

Каждое решение.

Может быть, даже любое.

Это совершенно ненормально, но адмирал ведь славится странными заходами? Для себя Михаил решил воспринимать происходящее, как учения с высокопоставленным наблюдателем. Сейчас, несмотря на подводные лодки и некоторую вероятность «кондора», учения и есть. Так почему адмиралу не проверить способности подчиненных? Михаил провел бой с немецкими линкорами практически командиром эскадры. «Атина», «Червона Украина», два эсминца – вполне себе оперативное соединение. По американским понятиям «таск форс», конечно, был карликовый – но результат!

Косыгин прекрасно понимает, насколько случайна их победа, на мостике «Атины» нахлебался неизвестности, неопределенности и непонятности, густо замешанных на предутренней темноте и холодном встречном ветре.

Но – явился Ренгартен, заскочил едва не на полчаса проверить радиоуловитель. Услышав о везении, согласился.

– Для нас – бой выглядит так. А для немцев? А для англичан?

Мысль развивать не стал, было не до того: с уходом «Фрунзе» уловитель греческого авианосца превращался в главный радиоглаз конвоя. Ни на «Аргусе», ни на «Гермесе» такой современной техники англичане установить не успели. На некоторых крейсерах и линкорах – да, но ни один из них в подчинение греческому отряду не отходил. Смотреть на бой чужими глазами Михаилу пришлось самому – и он удивился и улыбнулся тому, насколько поменялась картина.

Добровольческое соединение обнаруживает немецкие суда снабжения. Случайность? Тогда почему самый сильный корабль прикрытия позволяет себе оторваться от конвоя? Те, кто знает, что в ночи были всего лишь танкеры, не поверит, что их можно было принять за линейные корабли или крейсера.

Опять же, линкор, два крейсера, авиносец, десяток эсминцев и почти двадцать тральщиков – это что угодно, но не эскорт атлантического конвоя, даже большого. Враги могли бы предположить особо ценный груз, но тогда «Фрунзе» не вышел бы немцам навстречу, не отвлекся бы от охраны транспортов. Вывод: конвой для него – не главное.

Англичане придут к тому же выводу, но по другой причине: в рейде участвовали только советские добровольцы. Союзников не позвали и даже не уведомили, греков тоже – значит, не желали, чтобы непосвященные в игру ее сорвали.

Вместо этого их подставили под удар, в лучшем англосаксонском стиле. Умение управлять союзником, словно лошадью, не говоря ему ни слова, всегда было отличительной частью хорошей британской и американской политики. Отличная подразумевает еще и управление врагом.

Стоит принять гипотезу о специальной операции по уничтожению германских линкоров, как изобилующая случайностями и ошибками картина боя превращается в изящную шахматную комбинацию. Партию, в которой гроссмейстер разыгрывает домашнюю заготовку против соперника, не умеющего видеть дальше, чем на два хода!

«Фрунзе» атакует суда снабжения – чем вынуждает немецкие линкоры лечь на курс перехвата, который выводит их к конвою. Совпадение? Или провокация?

Англичане вынуждены сражаться и прикрывать конвой, но тормозят врага советские самолеты с «Атины», которую на ночную вылазку не взяли. Из-за того, что ход маловат – или оставили нужный корабль на правильной позиции?

Немцы выходят на англичан, и, само собой, никаких переговоров. Бой. При этом «Фрунзе» успевает вернуться раньше, чем немцы могли проломить защиту конвоя и начать прицельный расстрел транспортов. Везение? Или точный расчет времени?

Наконец, можно припомнить, как на конкурсе истребителей советские представители выбрали груммановское двухмоторное безносое чудовище, которое проиграло конкурс по максимальной скорости – машине фирмы «Воут», менее маневренное, чем «Буффало» и «Уайлдкэт», и даже не самое тяжеловооруженное. Зато у самолета хорошая скороподъемность – а с его лобастыми моторами это неизбежно означает и хорошую грузоподъемность.

«Кошка» поднимает семисоткилограммовую бронебойную бомбу. Как раз достаточную, чтобы проломить палубы «Шарнхорста» и «Гнейзенау».

Совпадение?

Или – специальная операция, плод изощренной стратегии, не японской даже, византийской.

Для такой игры, безусловно, следовало знать расположение германских рейдеров и судов снабжения. Немцы соблюдали абсолютное, превыше разумного, радиомолчание. Не спасло. Значит, информация ушла не с борта кораблей, а из штаба гросс-адмирала Редера, из отдела, который расставлял по океану «дойных коров» для надводных рейдеров.

Последний значок для непонятливых, вишенка на торте: Иван Иванович Ренгартен.

Человек с мертвым лицом, скромное присутствие которого непременно заканчивается чем-нибудь громким: то арест Чан-Кайши, то смена греческого правительства и разгром итальянского флота при Салониках, то мятеж французской Вест-Индии против Виши и де Голля разом.

В случайности рядом с Ренгартеном не поверит никто. Это хорошо, потому что неправильно.

Настоящая причина победы сидит в плетеном кресле в непогодь и в погоду, гоняет вестовых за чаем и, пощуриваясь, следит за суетой на полетной палубе. Так иные наблюдают возню в корзине со щенками.

Заметил командира авианосца, не поленился встать, подойти.

– Что, Михаил Николаевич, гадаешь, зачем я здесь?

Косыгин пожал плечами.

– Нет смысла. Необходимое вы до меня доведете, а остальное… Знание порождает определенность, но прошлый бой показал, что будешь слишком много знать – только запутаешься. Лучше расскажите, как вы ухитряетесь управлять случайностями?

Адмирал расхохотался. Сам большой и грузный, смеется он словно на вырост, на лишний метр роста. Запрокидывает голову, и звук валится сверху вниз, навесом.

– Ух, Михаил Николаевич, повеселил…

Промакнул платком лоб, блестящий от сырости. Погасил смешинки в глазах.

– «Граф Монте-Кристо», а? Хорошо, что курсанты все еще читают Александра Дюма… Без авантюризма на Красном флоте никак.

– Об этом и речь, товарищ вице-адмирал. Каюсь, во время боя мне не раз казалось, что все висит на волоске…

– Теперь нет? – перебил адмирал.

– Теперь мне кажется, что такой последовательности благоприятных событий случиться просто не могло. Это как выбросить десять костей шестерками вверх.

Адмирал кивнул.

– Следствие?

– Либо события не случайны, либо кости жульнические.

– Либо кто-то спрятал все кости, которые упали не так. Это и есть работа командующего: сделать так, чтобы единички, двойки и все такое не влияли на исход боя. Чтобы на столе остались только шестерки. Давай подсчитаем шансы неблагоприятные, сбывшиеся, но улетевшие под стол. Начнем с Америки. У нас все было гладко?

– Нет. Тот лайнер, который должен был стать нашим авианосцем, был потоплен на переходе. В качестве основного оружия мы получили устаревшие самолеты. Нам не продали «обратную чайку» фирмы «Воут».

– Вот. Авианосец нам добыл Иван Иванович, причем лучше, чем получился бы из лайнера. «Кошки» не так хороши, как «обратные чайки» в воздушном бою, зато поднимают более тяжелую бомбу. Бомб таких нет? Пришлось изобрести, иначе у меня на руках остался бы минус без компенсации. У устаревших «бычков» есть и несомненный плюс: этот самолет уже знаком нашим летчикам, из-за чего мы обошлись при переучивании без потерь в личном составе и минимумом – в матчасти. В итоге я получил не те козыри, на которые рассчитывал вначале, но тоже неплохие. Я не позволяю себе иметь нескомпенсированную слабость. Теперь разберем сам бой…

Адмирал и командир временного флагмана неспешно прогуливаются по полетной палубе, обсуждают минувшее сражение.

– Ваш выход навстречу был не первым, – замечает Косыгин. – «Фрунзе» весь переход на побегушках, вроде эсминца. Все приписывают это вашему характеру, мол, советское издание «беспокойного адмирала», но вы просто так не делаете ничего. Проверяли, действительно ли я гожусь для «Атины», так?

– Не только.

Адмирал оперся о леер. Вздохнул.

– Поднял ты неприятную для меня тему… Нет, молчи и слушай. Проверять своих людей я буду столько и сколько захочу, и спокойно это принимаю. И ты принимаешь спокойно. Неприятно мне – в кресле сидеть и думать о высокой стратегии, когда ты сбиваешь отряд. Но вот скажи – ты историю гражданской войны хорошо помнишь? Царицынскую оборону?

Странный вопрос. Нет в Советском Союзе граждан, которые бы не слышали о героической обороне города на Волге от орд белых, возглавляемой самим товарищем Сталиным. Иногда упоминали еще имя первого наркома флота, «товарища Артема», он же Федор Андреевич Сергеев, который в блестящей, исполненной риска операции нанес поражение белой флотилии. В двадцатые о риске говорили как о самоценности, в тридцатых стали напирать на искусный маневр, особенно трудный в стесненных условиях речной войны: как ни широка Волга, река – не океан.

– Речная война у моряков – то же, что горная у сапогов, – говаривал Галлер. – Подвижность, маневр в речной войне решают все. Число стволов глубоко вторично, импровизированные флотилии часто оказываются лучше миноносцев или даже мониторов специальной постройки. Жаль, что реки в береговую оборону забрали… Сергеев бы не отдал.

Но вопрос ведь не в воспевании гения товарища Сталина, и даже не в воспоминании о способностях его давнего соратника. Значит…

– Там были и вы, – сказал Косыгин.

– Был, – кивнул адмирал. – Разумеется.

… Меня вызвал наморси, тогда это был Беренс. С сердцем у него уже тогда нехорошо бывало… Сидит, китель расстегнут, дышит тяжело… Говорит, мол, на Волгу нужен военспец. Командовать будет сам нарком, он большевик, ему верят безоглядно, все решения – его. Военспец, формально, советуешь, а на деле – командует флотилией. Слава военкому, спецу шишки, вплоть до расстрела. Сергеев просил Щастного, не понимает, что Алексей Михайлович его старше, большевика, австралийского подданного и донецкого машиниста авторитетом в морских делах ни в коей мере не считает и безумно ревнует наркома к славе спасителя флота. Сам Щастный догадывается, что такой ореол для офицера – смерть, Советы побоятся, что растет новый Бонапарт, и в лучшем случае снимут с должности. Он наркому искренне благодарен, дело сделано, сам цел, при должности. Плюс жена, дети… Но еще раз работать темной лошадкой не сможет – запьет, или, упаси Господи, застрелится. Не ангел Алексей Михайлович, а стремление к славе есть нормальное свойство офицера, чего, опять же, товарищ Сергеев не видит. Потому я рекомендую наркому – тебя. Ты молодой, сейчас себя покажешь – пусть победителем запомнят не тебя, а его – ты в партии, следующая эскадра твоя, будешь разом военкомом и спецом, сейчас на возраст и чины особо не глядят… Моего согласия Беренс не спросил, как я сейчас, Михаил Николаевич, твоего не спрашиваю. Дело требует ширмы – тогда большевика с дореволюционным стажем, сейчас – адмирала. А для дела нужен спец. Тогда – просто военный моряк, сейчас – авианосный командир. Обещаю одно, выиграем – кап-раз тебе выйдет, и оперативное соединение тоже найдется. Тогда все твоё будет, как когда-то стало мое… Ясно?

Куда уж ясней. Косыгин рад не был. Нечему.

– Никогда не любил революционную романтику, – сказал. – Меня, уж простите, натаскивали давить, и в первую очередь не контру, а леваков-революционеров. Хотя правый уклон мы тоже били в охотку. Будь моя воля, я бы ваших Тихонова с Багрицким не то, что в расход, но печатать бы перестал. Не думал, что случится так… по их стихам.

Процитировал – на память:

" Пусть покрыты плесенью

Наши костяки —

То, о чем мы думали,

Ведет штыки…

С нашими замашками

Едут пред полком —

С новым военспецом

Новый военком."

Адмирал повторил, на ходу переделав число лет в финале:

– Пусть другие лаются!

Наши дни легки…

Четверть века разницы

Это пустяки…

Помолчал, добавил:

– Я тоже не ждал, что окажусь в шкуре Федора Алексеевича. Не донецкий машинист, Морской корпус оканчивал, а вот… устарел. И еще – Блока вы тоже к стенке?

Теперь улыбнулся Косыгин.

– Блока – ни в коем случае. Блок – наше всё.