Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 47 страниц)

XIII

Они с трудом узнавали друг друга – командиры дивизий и морских бригад, собиравшиеся на это совещание в штабе армии. Так человек, часто смотрящийся в зеркало, не замечает своего возраста и, встречая давних знакомых, очень удивляется тому, как время меняет людей. Здесь командиры не виделись самое большее неделю-две, а иные всего несколько дней, но и те и другие поражались переменам. Ладно, не бриты, не почищены, чего раньше при вызове в штаб не бывало, но в глазах у каждого, в самих лицах, осунувшихся и напряженных, появилось что-то новое. Не было слышно обычных при сборах на совещания шуток, оживленных разговоров. И улыбок тоже не было, будто все эти полковники и генералы собрались на похороны. Всем им было не до картинных умозаключений, но если бы кому-то и пришла в голову мысль о похоронах, то она едва ли бы удивила: для каждого из них похороны давно уж стали делом обыденным, людей хоронили каждую ночь, и конца этому не предвиделось.

Фронт теперь проходил по самому короткому из возможных рубежей – от оконечности Северной бухты, через Инкерман и Федюхины высоты на Балаклаву, – это знали все, и все надеялись, что, как обычно бывает при сокращении линии фронта, боевые порядки уплотнились, что есть еще силы держать оборону. Каждому казалось, что только у него в соединении, в части дело плохо, а у других лучше. Но то, что узнавали, обмениваясь репликами, угнетало. Везде было одинаково плохо: любая дивизия по-численности не составляла и батальона, то, что грозно именовалось морской бригадой, было по существу не более, чем ротой измученных напряженными боями, почти безоружных людей. Да, почти безоружных, ибо артиллерия не имела снарядов, гранат было в обрез, да и патроны приходилось экономить. И может быть, здесь, на этом совещании, многие командиры по-настоящему поняли, какой же силой духа обладают защитники Севастополя, чтобы в таких условиях держать фронт. И поняли также, что дни севастопольского плацдарма сочтены.

Эта ночь была тихая и безлунная. Ниоткуда не слышалось стрельбы, даже немецкие ракеты не тормошили небо бледными всполохами. В глубокой Карантинной балке, где располагался штаб армии, было еще темнее. В просторном подземелье, где генералы и полковники собрались на совещание, горела электрическая лампочка, но она не рассеивала ощущения мрака, сгустившегося над всей этой землей.

В комнате не было ни стола, ни стула, и вообще никакой мебели, холодный известняк стен, тускло поблескивающий, обтертый тысячами рук, глушил голоса.

– Что ж, будем драться до последнего.

– Прошло время клясться именем Родины, настало время умереть за нее…

Вошел командарм, и все расступились, выстроились вдоль стен. Следом вошли члены Военного совета – Чухнов и Кузнецов.

Минуту Петров молча оглядывал собравшихся командиров. Вот они, друзья и соратники, разделившие с ним великую страду севастопольскую и готовые разделить, если придется, последние патроны, – генералы Новиков, Коломиец, полковники Капитохин, Скутельник, Ласкин. Не все, кого вызывали, прибыли на совещание, и Петрову, как тогда, восемь месяцев назад, в Экибаше, захотелось сказать: «Раз не прибыли, значит, не смогли». Не сказал, не до того было, чтобы травить душу воспоминаниями. Но сам не мог избавиться от мыслей об Экибаше, и когда начал говорить, обрисовывая общую обстановку, все думал о том первом совещании, определившем поворот армии к Севастополю и по существу, всю его героическую эпопею. Прав ли был тогда, поворачивая армию на восток? Ведь, в конечном счете, Севастополь удержать не удается?… Мысль эта тенью прошла и пропала. Прав ли боец, бросающийся с гранатами под танк? Прав ли комиссар, встающий под пулями в рост, чтобы увлечь роту в атаку? Прав ли командир, вызывающий огонь на себя, чтобы уничтожить врагов, окруживших НП?… У человека, защищающего родину, одна цель – уничтожить врага. Даже если цена – собственная жизнь… Кто соразмерит все взаимосвязи войны? Может, наша победа под Москвой удалась потому, что у Гитлера не хватило армии Манштейна, застрявшей под Севастополем? Может, не будь Севастополя, немцы, форсировав Керченский пролив, уже маршировали бы на Кавказ?…

– Прошу коротко доложить о состоянии ваших соединений, – сказал Петров.

Ни карт, ни схем в помещении не было, но это никого не смутило: каждый знал свои рубежи до последнего камня, свои возможности – до последнего человека. Петров слушал, опустив голову, оттягивая рукой правую портупею, как ремень винтовки. Два ордена взблескивали над левым карманом гимнастерки, на петлицах туго застегнутого воротника светлело по две генеральские звездочки. Лицо его все более мрачнело, и командиры, наблюдавшие за ним, понимали: у командарма до этого совещания тоже были более оптимистичные представления о состоянии войск.

Никто ни словом не обмолвился о том, что было у всех на уме. Приказа на оставление позиций не поступало, и значит завтра, как и вчера, как и каждый день до этого, надо драться. И значит, думать надо об организации обороны, а не об эвакуации. И все они спокойно, почти буднично, обсуждали сложившееся положение. Впрочем, может ли военный человек в любой, даже самой невыгодной, ситуации позволить себе панические настроения?!

Взял слово член Военного совета Чухнов, заговорил о передовой роли коммунистов и комсомольцев в деле поддержания боевого духа и веры в победу, но скоро свернул свою речь: время ли для обычных призывов?!

– Военный совет убежден, что Верховное Главнокомандование примет все меры, чтобы нас эвакуировать и не оставить в беде, – сказал Петров. – А мы будем до конца выполнять свой долг перед Родиной. Необходимо драться, пока есть чем, держать в кулаке наличные силы и в то же время быть готовыми разбить людей на небольшие группы, чтобы пробиваться туда, куда будет указано, или по обстановке…

И хоть в словах командарма было явное противоречие, никто ни о чем не спросил. Каждый понимал: если всегда четко выражающий свои мысли командарм так неопределенен, значит, сам он ничего не знает и говорит о вероятной эвакуации, о возможных прорывах в горы к партизанам (а куда еще прорываться) лишь для того, чтобы в последних боях не унижало людей чувство беспомощности.

На пороге обнялись. Каждый с каждым. Простились по-людски. Время перевалило за полночь. Время отсчитывало часы уже очередного дня обороны – 29 июня. Тишина стояла над Севастопольскими рубежами, какой давно не было. Мертвая, угрожающая тишина.

В это самое время радио уносило в Москву очередное боевое донесение адмирала Октябрьского, изложенное не более тревожными, чем всегда, словами: «противник пытается проникнуть», «группы противника отброшены», «противник продолжает попытки»…

Пройдет менее двух часов и противник, изменив своему правилу не предпринимать решительных действий ночью, обрушит на севастопольские рубежи всю мощь своей многочисленной артиллерии и авиации, перейдет в наступление по всему фронту, под прикрытием дымовой завесы форсирует Северную бухту, поставив остатки войск СОРа в совершенно безнадежное положение.

Вечером того же дня боевые донесения зазвучат совсем иначе: «Все дороги находятся под непрерывным огнем и бомбежками. Погода – штиль. Во всем районе стоит сплошной столб пыли, ничего не видно». «Положение Севастополя тяжелое. Возможен прорыв в город и бухту ночью или на рассвете.»

А на утро следующего дня адмирал Октябрьский попросит разрешения эвакуировать из Севастополя на Кавказ ответственных работников, командиров.

Но в начале той тихой ночи на 29 июня никто во всем Севастопольском оборонительном районе не мог предполагать, что обещает очередной день. Командиры, вернувшиеся с совещания в штабе армии на свои КП, занимались неотложными делами, пытаясь разрешить неразрешимое. Бойцы приводили в порядок свои позиции или мертвецки спали, сваленные безмерной усталостью. Каждый знал, что может умереть завтра, но никто еще не верил, что Севастополь падет.

XIV

Лейтенант Кубанский не плакал, заряжая последним снарядом последнюю свою гаубицу. Заплакал бы, да не было слез, – все выгорело, иссохло в душе. Зачерпнул горсть камней и песку, пересиливая себя, ссыпал их в ствол.

Вот и все. Было четыре орудия, не стало ни одного. Первое потерял еще зимой, по чьей-то халатности. Комиссия высказала предположение, что в ствол попал кусок маскировочной сетки. Виноватых не нашлось, а это значит, что виноват он, командир батареи. Вторая гаубица была разбита в мае случайной бомбой. Но поскольку на войне случайностей не бывает, то командир дивизиона винил опять-таки комбата: не обеспечил надежную маскировку. Третью гаубицу, которую еще можно было исправить, взорвал набежавший морячок. Сам того не ведая, он спас от позора командира батареи. Это же хоть застрелись, если бы орудие захватили враги.

Но не думал, не гадал лейтенант Кубанский, что последнее орудие ему придется взрывать самому, вот этими вот руками…

Еще и не рассвело, а канонада гремела по всему фронту. Бой шел, казалось, повсюду, и что особенно пугало, – глубоко в тылу, по всему южному берегу бухты. Северный ветер гнал через бухту плотную дымовую завесу, и там, в дыму, в сплошном гуле, грохоте и вое, происходило что-то страшное. Не было сомнений: немцы высаживают десант. Огненные вспышки разрывов, свет множества ракет не пробивали плотную пелену пыли и дыма, и ничего вокруг не было видно.

Странное чувство было у Кубанского, пока он готовил гаубицу к взрыву, – будто все это сон, нереальность. Зимой, помнится, было наваждение, когда зачитался сказками Гофмана. Тогда все быстро встало на свои места: выяснилось, что приказ на беспокоящий огонь получила также батарея, стоявшая в створе, и он выстрел чужого орудия принял за свой. И теперь казалось, что все скоро прояснится, – и пыль рассеется, и отпадет надобность уничтожать последнее орудие батареи. Ему казалось, что делает все медленно, хотя на самом деле очень он торопился, боясь не успеть. Несколько танков прошли уже мимо, в дыму и пыли, не заметив одинокую гаубицу. Стрелять ему было нечем, и ни одной противотанковой гранаты или хотя бы бутылки с горючей жидкостью. Стараясь не смотреть на обреченное орудие, он а [рыгнул в щель, дернул за шпур и, не оглядываясь, побежал прочь.

Несколько человек, оставшихся от всей батареи, мельтешили впереди, и он, никому не доверивший подрыв орудия и потому отставший, бросился догонять их. И словно споткнулся, увидев странную картину: боец, выбросив из противотанкового ружья затвор, словно дубиной бил длинным стволом о землю, стараясь согнуть его.

– Что делаешь, мерзавец?! – забыв о только что взорванной гаубице заорал Кубанский.

Боец повернул к нему полосатое от слез лицо и тоже заорал: – Оставлять, да?! Патронов нету!…

Только теперь он заметил, что боец ранен, прыгает на одной ноге.

Из-за этой минутной задержки он совсем отстал от своих и уже ругал себя за то, что сам же приказал уходить, не дожидаясь его. Где теперь искать их в этом аду?

Неподалеку ахнула противотанковая граната, выделившись звонким жестяным голосом из грохота боя. И еще один взрыв прогремел, и еще: кто-то, имеющий боеприпасы, останавливал прорывающиеся танки. Суматошно застучали пулеметы, раз за разом начали бить танковые пушки. Кубанский подался к этим звукам, но близкий взрыв ослепил и кинул во тьму.

Очнулся от того, что кто-то ворочал его с боку на бок. Перед глазами ходили радужные круги, но он разглядел, что уже светло, хоть и по-прежнему ничего не видать: пыль висела в воздухе, будто густой туман. В ушах стоял звенящий гул, и не понять было, то ли бой все продолжался, то ли это гудело в голове. Все качалось перед ним, дергалось, и он понял, что его несут куда-то. Удовлетворенно подумал, что это его артиллеристы, посланные вперед, вернулись, отыскали командира. Но тут качка прекратилась, и он увидел перед собой совершенно незнакомого человека, здоровенного короткошеего бугая без пилотки, с полосками тельняшки в рваном вороте гимнастерки.

– Пи-ить! – простонал Кубанский.

– Боеприпасов нет, а с водой еще хуже, – сказал моряк. И добавил обнадеживающе: – Потерпи, браток, найдем же чего нибудь.

И тут раненого начало рвать. Выворачивало всего, на мгновение заглушая боль. Ел бог знает когда, а выворачивало по-настоящему.

– Помоги… встану, – сказал, отдышавшись.

Он поднялся, опираясь о подставленную руку, но тут же все закрутилось перед глазами, ноги подогнулись как-то странно неодновременно, и он рухнул, провалился во тьму.

Снова очнулся от того, что шел дождь. Капли потоком падали на лицо, попадали в рот. Открыв глаза, увидел над собой какую-то женщину, пытавшуюся напоить его из кружки. Напившись, заоглядывался торопливо.

– А где?…

– Дружок-то? – быстро заговорила она. – На гору полез, стреляли оттуда.

Кубанский огляделся, с трудом поворачивая раскалывающуюся голову, увидел, что людей вокруг много, в основном женщин. Были тут и военные, все в грязных перевязях бинтов. Справа и слева громоздились крутые склоны оврага, а на дне была водокачка, из длинной черной трубы бежала сверкающая струйка, от одного вида которой сразу, вроде бы, полегчало.

Наверху зачастил пулемет, Кубанский по звуку определил – немецкий. В овраг пули не залегали, но мысль о том, что немцы тут, близко, наверху, заставила пересилить себя и встать. Его подхватили под руки справа и слева, повели. И вся толпа потянулась по дну оврага, уходя от этой стрельбы все дальше.

Старшина I статьи Кольцов, оставив раненого лейтенанта возле водокачки, оглядел собравшихся тут людей, намереваясь сколотить из отбившихся бойцов хоть какую-нибудь команду. Но военных было мало, и все раненые. Толпились у водокачки в основном женщины, одетые кто как, больше почему-то в мужские пиджаки. Руки у всех были черны, как у кузнецов или рабочих-металлистов, а одежда – в масляных пятнах. Кольцов догадался, что это, наверное, работницы из взорванного спецкомбината, – взрывы он ясно слышал, даже, казалось, ощущал ногами, так встряхивали землю мощные заряды, посильней, чем близкие взрывы бомб. Впрочем, это могли быть и другие взрывы, мало ли в Севастополе штолен.

И тут сверху по сгрудившейся у водокачки толпе ударил пулемет. Люди кинулись врассыпную. Кольцов метнулся за камень и пополз по склону, соображая, как подобраться к засевшим вверху пулеметчикам. Не было у него ни гранаты, ни даже винтовки, только наган, но и его казалось достаточно, такое кипело в нем в эту минуту, что пулеметчики, хоть бы их было и несколько, ничуть не страшили, – только бы добраться. Увидел еще кого-то с перевязанной головой, ползущего следом, и совсем уверился в своем превосходстве над врагом.

Он пробежал, согнувшись, неглубокой выемкой, и по звуку выстрелов понял, что обошел пулемет с тыла. Прополз немного и увидел пулеметчиков. Их было двое, засевших в добротном окопе, вырытом, похоже, еще нашими. Сидели спокойно, уверенные, что никто их тут не достанет, поглядывали в сумрачную глубину оврага, постреливали короткими очередями. А рядом никого немцев. Ясно, что этих выслали вперед, чтобы создать видимость окружения, перекрыть удобную для отхода балку. Махнув рукой бойцу, чтобы заходил сбоку, он подождал немного и одним прыжком достиг окопа. Немца, обернувшегося первым, застрелил из нагана, на другого навалился. Подбежавший боец помог скрутить пулеметчика. Сначала хотели застрелить и его тоже, а потом с каким-то злорадным чувством принялись вязать ему руки и ноги ремнями, снятыми с него и с другого, убитого, немца. Раскачали связанного и сбросили вниз, к людям.

Пулемет был новенький, еще не обтертый в окопах, да и солдаты, судя по их неопытности, были из недавно прибывших. – Все в Севастополе знали, что немецкое командование, обеспокоенное невиданными потерями, гонит и гонит Манштейну подкрепления.

– Что с головой-то? – спросил Кольцов своего помощника, по виду совсем пацана.

– Не знаю. Крови много текло, – с мальчишеской жалостью к себе сказал парнишка. И спохватился: – Ничего, черепушка, говорят, цела.

– Где-то я тебя видел?

– Мы ж минометчики. Без вышибных патронов, правда. Шурыгин моя фамилия. Колька Шурыгин.

– Вот ведь черт, – выругался старшина. – Вчера, кажись, и было-то. Или позавчера? Все перепуталось.

– А вышибные патроны Валька нашел. Залетаев, если помните, только ранило его сильно…

– Уходить нам отсюда нельзя, – перебил его старшина, оглядываясь по сторонам.

Из окопчика просматривалась вся балка. По ней шли и шли люди. Задерживались у водокачки и шагали дальше, женщины, дети, раненые бойцы.

– Что мы сделаем вдвоем-то?

– Лучшего места для прикрытия не придумать. Есть пулемет, патронов вдоволь, и запас вон, – старшина показал на подбрустверную нишу, где аккуратной кучкой были сложены гранаты.

Шурыгин нетерпеливо потянулся к гранатам, как к любимым игрушкам, но старшина внезапно сильно ударил его под коленки.

– Не вылезай! Гляди…

Неподалеку, из-за какой-то неровности поля, показались немцы. Старшина срезал их длинной очередью. От немцев закричали что-то сердито и требовательно, наверное, услышав свой пулемет, решили, что пулеметчик ошибся.

Снова в той стороне показалось несколько фигур в касках. Старшина подождал, когда их высунется побольше…

А по балке все шли и шли люди, уверенные в своей безопасности, вероятно, думающие, что сверху они надежно прикрыты занявшими оборону подразделениями.

– Позвать бы кого-нибудь на подмогу, обеспокоился Шурыгин.

– Ты только не паникуй, – ласково, как маленькому, сказал Кольцов.

По ним били из миномета, да все не попадали, их атаковали раз за разом, но все откатывались, усеивая поле серыми мундирами. Солнце поднялось, перевалило за полдень. Солнце начало склоняться к морю, а двое совершенно белых от щебеночной пыли пулеметчиков все лежали на гребне балки, совсем слившись с неподвижными камнями. Раненый Шурыгин забывался порой, то ли засыпал, то ли терял сознание, и старшина не раз собирался отправить его вниз. Но немцы снова лезли, и приходилось стрелять, бросать гранаты.

Поздно вечером, расстреляв все патроны, они спустились в балку и, поддерживая друг друга, еле переставляя нош, побрели к городу. У первых домов их задержали.

– Раненые? – спросил сердитый подполковник, как и они, весь белый от пыли.

– Вот он раненый, – показал старшина на Шурыгина, – А я нет.

Раненому в тыл, а тебе – в оборону. Немцев надо держать, понял?!

– Чего ж не понять? – ответил Кольцов, удивляясь тому, что подполковник с чего-то взъелся на него, кричит. – Пулемет только у меня без патронов.

– Найдешь патроны…

Старшина обнял Шурыгина, подтолкнул его на усыпанную камнями дорогу, а сам повернулся, чтобы идти назад, к сидевшей неподалеку группе бойцов, ожидающих приказаний.

– Ты не знаешь, кто держался там, за водокачкой, – окликнул его подполковник.

– А что?

– Целый день держали. Да я б им все ордена отдал.

– Носите, – усмехнулся старшина. – Мы свои заработаем.

– Вы?! Это были вы? – Подполковник подбежал к нему, заглянул в лицо. – Постой, будешь при мне.

– Я как все, – сказал старшина. – Патронов бы вот только…

XV

Люди все больше удивляли Колодана, не командиры и политработники, – этим по должности полагается не унывать, – а простые пехотинцы, артиллеристы, связисты, повара, медработники в госпиталях. Никто не верил в близость трагической развязки, ни в ком не замечал он апатии. Признать себя побежденным? Никогда! Можно погибнуть, но не сдаться. Все верили: Севастополь устоит. На последних рубежах, а устоит. Придумает же командование что-нибудь. Как в декабре, когда ударили в спину Манштейну. Выдохнутся же немцы, вон сколько их перемолотили. Почти месяц длится непрерывный бой, не может быть, чтобы не выдохлись. Ну а если случится немыслимое и придется уходить, то уйдут организованно, по приказу, как ушли из Одессы. Приплывут корабли и в одну ночь…

Все верили, и было непонятно, откуда эта повсеместная вера? Может, от незнания общей обстановки? У него, корреспондента, видящего и знающего куда больше, чем многие другие, все внутри сжималось от предчувствия страшного, великого, небывалого. И он этой ночью опять не воспользовался пропуском, не улетел на Большую землю. Все казалось ему, что очень пожалеет потом, если поторопится и не увидит главного. Или и в нем тоже поселилась уверенность после того, как увидел ночью приземляющиеся и взлетающие «Дугласы»?

Людское столпотворение царило на пыльных равнинах Гераклейского полуострова. Стояли на позициях снятые с передовой полевые орудия, ждали боеприпасов. Возле временных деревянных причалов в Камышовой бухте, успевших получить снисходительную кличку «драп-порт», прятались по ямам местные жители. Ночами сюда приходили небольшие корабли (больших после лидера «Ташкент» не было ни одного) – катера, тральщики, подводные лодки, в одночасье разгружались, загружались и исчезали во тьме. Перебравшиеся сюда госпитали и медсанбаты наполняли иссушенный воздух специфическими запахами спутниками человеческих страданий.

Даже ночами было не продохнуть, а дневная жара и вовсе изводила. Порой казалось, что не бомбы, не снаряды, сыпавшиеся на этот набитый измученными людьми клочок земли, самое страшное, а нестерпимая жажда, донимавшая всех. Колодцы какие были, вычерпывались до дна. Кто-то из врачей вспомнил теорию адсорбции и осаждения из области коллоидной и физической химии и начал опреснять морскую воду с помощью измельченной в порошок сухой глины. Процеженная через марлю, она была относительно пресной, но ее пили.

Колодан и не помнил уж, когда и спал, но спать не хотел. Жадно впитывающий все, что видел и слышал, он был подобен губке. И все крутилось в его взбудораженном мозгу банальное сравнение происходящего с образами дантова ада. Сравнение никуда не годилось, – это он понимал, – поскольку там были страстотерпцы и только, а здесь – борцы, но другого из всей известной ему мировой литературы ничего не вспоминалось. Общим для всех трагедий мира был только климатический фон. Это казалось странным: почему беды людские всегда сопровождаются катаклизмами природы? Непременно ураганы, землетрясения, затмения, стужа такая, что птицы падают замертво. Или это лишь литературный образ, призванный усилить впечатление от глубины бедствия? Но вот ведь в самый трагический час Севастополя стоит жара несносная, и кажется – неподвижный воздух сгущен до кисельной субстанции. Сколько он слышал жалоб: если бы не жара?!.

Если бы да кабы… Это было у всех на устах. Всем казалось, что можно было, если уж не зимой, то хоть вчера что-то предпринять, не допустить немцев так близко к городу, к бухтам, к последним окопам в степи. И подвезти боеприпасы, и эвакуировать раненых, и подбросить подкрепления. Мудр человек задним числом, каждый стратег и тактик.

С рассветом появилась первая группа самолетов, сбросила бомбы. Еще две недели назад они бомбили с больших высот, теперь же носились над головами, и горе было бойцу, оказавшемуся на открытой местности. За ним начиналась настоящая охота. Неповоротливые «хейнкели», хищные «дорнье», поджарые «юнкерсы», желтобрюхие пикировщики – никто не гнушался одинокими целями. Летали, ничего не опасаясь, знали, что у зенитчиков нет снарядов. Только в районе Херсонесского аэродрома изредка огрызались автоматические пушки, и немецкие самолеты не больно-то совались туда. Странно было видеть такую трусливость при абсолютном господстве в воздухе. И Колодан усматривал в поведении немецких летчиков психологию бандитов, свирепеющих только при полной безнаказанности. Он записывал в блокноте свое заключение, испытывая при этом облегчающее чувство превосходства.

На него косились, когда он вынимал блокнот и принимался писать. – Не шпион ли? Теперь это его не пугало, не как в начале, когда он только приехал в Севастополь. Тогда, случалось, женщины притаскивали его в комендатуру. Теперь, прежде чем вынуть блокнот, он объявлял присутствующим, кто он и что делает. И люди сами отшивали любопытных и подозрительных: не мешайте, писатель работает, для будущего…

А сейчас и это не помогало. Люди недоумевали: что записываешь? Как нас бомбят? Как мы драпаем? «Если бы все драпали, как вы, фашистов давно бы уж не было», – ответил он одному слишком назойливому бойцу, баюкающему свою загипсованную руку, как куклу. Боец постоял рядом, подумал и ушел озадаченный, ничего не сказав.

Щель, в которой Колодана застал рассвет, была слишком мелкой, и людей в ней – не повернуться. Он побежал искать другое место, спрыгнул в траншею, выкопанную по всем правилам, – со стрелковыми ячейками, подбрустверными нишами, блиндажами. Сунулся в темноту ближайшей землянки и сразу, по запаху, понял, – тут раненые. Присмотревшись, увидел их, лежавших на полу, сидевших вдоль стен. Никто не стонал, все смотрели на него, непонятно зачем забежавшего сюда здорового человека. Вышел, ничего не сказав им. Да и что он мог сказать?

В траншее столкнулся с медсестрой.

– Вы кого-то ищете?

Он с удивлением смотрел на большой живот, растянувший полы халата, и думал, как она, беременная, явно на последнем месяце, выдерживает эту обстановку?

– Никого, я так, – пробормотал Колодан и пошел по траншее. Отыскал пустую подбрустверную нишу, залег в нее, чтобы хоть немного послать. Но уснуть ему опять не удавалось. Вдали утренней побудкой гремели взрывы. Неподалеку надрывно выла женщина и кто-то причитал над ней:

– Не надо плакать, матуля! Ой, матуля, не надо плакать!…

Он лежал и думал о том, что из такого вот бабьего плача всегда вырастала на Руси сила невероятная, с которой врагам было не совладать.

Примерами невероятного был переполнен его блокнот. Сейчас все записи помнились наизусть и казалось, что никогда они не забудутся. Но знал: все забывается, сотрется из памяти и это. И потому берег блокнот пуще жизни.

«…Атрофируется даже чувство самосохранения. Краснофлотец Уткин шел на узел связи. Пикировщики сверху, бомбы рвутся, пули хлещут, а он вдет в рост и садит по самолетам из автомата. Когда пришел, на него накинулись. А он: «Что вы на меня?! Я же цел. – И добавил: – Надоело бояться гадов…»

«…Разговор с КП части по телефону. В трубке шум, отдаленные крики, треск автоматов. Ну, думают, конец, накрыт КП. И вдруг незнакомый запыхавшийся голос: «Извините, товарищ первый, отлучился на минуту». «Куда отлучился?!» «Извините, товарищ первый, пришлось врукопашную…»

«…Раненых много, а перевязочных материалов нет, обслуживающего персонала не хватает. Старушка, добравшаяся до Камышовой бухты в расчете на эвакуацию, развязывает свой узел, рвет на бинты приготовленное для себя похоронное и сама идет перевязывать бойцов…»

Забылся он ненадолго. Когда открыл глаза, было еще рано. Густую голубизну неба мели розовые перья высоких облаков. Неподалеку в траншее стояла та самая беременная медсестра, прижималась к высокому краснофлотцу в разрезанной сбоку тельняшке, натянутой поверх бинтов.

– …А мне сказали: эвакуировали тебя. А ты тут. Почему ты тут?

– Да кому ж тут быть-то, – радостно смеялась медсестра. – Некому за ранеными-то…

– Нельзя же тебе!…

– Почему нельзя. Ты же тут.

– Нельзя тебе, – угрюмо повторял моряк и косился на ее большой живот.

Колодан вылез из своей ниши, огляделся. Взрывы гремели в стороне – у Стрелецкой бухты и южной окраины города. На востоке, где-то в районе Сапун-горы, гудела сплошная канонада тяжелого боя.

– Невеста что ли? – спросил моряка.

– Жена, – ответил он и покраснел.

Жена и жена, мало ли разлук на войне. Он бы и не остановился, если бы не поразило его вдруг зардевшееся лицо у этого всего повидавшего человека. Решил, что они из тех несчастных пар, которых свела война для того, чтобы развести еще до того, как станут настоящими мужем и женой.

– Ничего, – счел он своим долгом утешить влюбленных. Был Колодан старше их обоих, и это, как ему казалось, давало право быть снисходительным. – У вас еще все впереди. Поженитесь, детей нарожаете.

– А мы женаты, – сказал моряк. И заулыбался радостно. – Первого мая расписались. Здесь, в Севастополе.

Это была одной из тех находок, которые переполняли его блокнот, но которых все не хватало. Обрадованный, поспешил представиться, заверить, что у него не праздное любопытство, что страна все хочет знать о героях Севастополя, а рассказать о них сейчас может только он и немногие другие корреспонденты, еще оставшиеся в осажденном городе.

– Как вас звать-то? – спросил, улыбаясь.

– Зародовы мы, – ответил моряк, обнял девушку, и она смутилась, чем окончательно убедила, что к новой фамилии своей еще не привыкла, что здесь, в госпитальных буднях, ее, верняком, знают под девичьей фамилией.

С корреспондентской настырностью Колодан задал еще несколько вопросов да спохватился, что всего свидания-то у них, может, минуты, и поспешил отойти, полез из окопа через бруствер. В той стороне, где всходило солнце, над ровной степью стлалась черная пелена, она растекалась по горизонту, охватывая дали и, вроде бы, приближаясь. Рядом с окопом, в глубокой воронке, сидели женщины, не решаясь, как видно, загромождать его своими узлами.

– Вы на передовую? – окрикнул его моряк. – Возьмите меня.

– Да я… да у меня тут… кое-что сделать надо, – замялся Колодан. Не скажешь этим людям, что всех его дел – промаяться любопытством до следующей ночи, когда можно будет воспользоваться пропуском и улететь на Большую землю.

– Ты же раненый! – закричала медсестра.

– А кто теперь не раненый?

– Ваня-а-а! – Она тихо, по-бабьи, завыла.

– Повидал тебя, теперь и воевать можно.

Он поцеловал ее в губы и крикнул Колодану, чтобы помог вылезти из окопа. Девушка полезла следом, наверху снова уцепилась за мужа обеими руками. Живот мешал ей, и она прижималась боком. Слезы текли непрерывным потоком, из груди прорывался сдавленный стон.

– Погоди отпевать-то, – сказал моряк, снова поцеловал ее, легко отодвинул и пошел, не оглядываясь, припадая на левую ногу, скособочиваясь от боли.

Колодан пошел в другую сторону, но тут знакомо заклокотало в воздухе и он упал, зажал голову руками. Земля дернулась под ним, забарабанило по спине комьями. Прогремело еще несколько взрывов и все затихло, – обычный обстрел наугад, часто практикуемый немецкими артиллеристами.

И вдруг что-то случилось. То ли звук какой долетел до ушей, то ли сердце само собой зашлось в предчувствии. Резко оглянулся, увидел белесый клуб опадающего взрыва как раз там, куда уходил моряк.

Девушка дико закричала, и все, кто был рядом, застыли от немой жути, захлестнувшей сердца. Было в этом крике, в этом нечеловеческом зверином вое что-то древнее, вечное, страшное. К ней кинулись бабы, бывшие неподалеку. Они первые с их опытом, с их инстинктом уловили в крике ужаса перед ликом смерти нотки, какие обычно сопровождают рвущуюся к свету жизнь.