Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 47 страниц)

X

Пулеметчицу Чапаевской дивизии Нину Онилову хоронили 8 марта. Был пасмурный день. С неба сеялся мелкий дождь, который никто не замечал. Народу на кладбище Коммунаров собралось много, над красным фобом с черной полосой долго произносились не столько скорбные, сколько гневные речи, были оркестр, были слезы, необычно много слез для привыкшего ко всему Севастополя, даже мужских. Сухо треснули винтовочные салюты, и люди стали быстро расходиться и разъезжаться.

Об Ониловой Колодан не расспрашивал: еще накануне разузнал о ней все – и что воевала она под Одессой, была ранена, вернулась из госпиталя в Севастополь, в декабре получила орден Боевого Красного Знамени и вступила в партию. О том, как она мечтала стать пулеметчицей подобно знаменитой Анке из фильма «Чапаев», как в точности по кино выдерживала в бою время, говоря «Пускай подойдут поближе», как спасала роту своим губительным огнем, – обо всем этом было исписано полблокнота, и потому еще на кладбище Колодан приглядывался к невысокой худой женщине в черном беретике – секретарю горкома партии Сариной, соображая, как бы заполучить ее хоть для краткого интервью. Конечно, лучше бы побеседовать сразу с секретарем горкома Борисовым, но в день 8-го марта ему, газетчику, привыкшему работать под даты, хотелось сегодня собирать материалы именно о женщинах. Тем более, что успел понять: женщина в Севастополе – явление особенное. Чего стоит одна Анастасия Чаус, которой осколком оторвало руку, а она отказалась эвакуироваться, выйдя из больницы, снова встала к станку и уже через месяц перевыполняла нормы.

Машина, в которой уезжала Сарина, была переполнена, но Колодану удалось все же напроситься именно в эту машину. Чтобы не стеснять и без того стиснутых в машине людей, он висел грудью на спинке переднего сидения и, пользуясь тем, что лицо его почти упиралось в затылок Сариной, начал задавать свои вопросы. Сарина отвечала односложно, что его никак не устраивало, и он попросил аудиенции в другое, более удобное время.

– Будет ли другое-то? – сказала Сарина. – Сейчас приедем и поговорим.

Машина остановилась на Большой Морской улице возле дома, где в подвале располагался Городской комитет обороны. Дождик перестал, но небо все ниже обвисало тучами, гарантируя спокойный от налетов день.

– Спрашивайте, что же вы? – нервно сказала Сарина.

Не привыкший к спешке в таких делах, Колодан растерянно оглянулся, соображая, о чем спросить в первую очередь, поймал глазами большую черную надпись на серой, изъеденной осколками штукатурке стены, – «Каждому двору – огородную гряду!»

– До войны у нас был лозунг: «Каждому двору – виноградную лозу!» А теперь вот, – сказала Сарина, проследив за его взглядом.

– Это ведь тоже на женские плечи.

– В основном. Это вы хорошо решили – о женщинах написать. Весь севастопольский тыл, считай, на их плечах.

– По всей стране так.

– Так да не так. Здесь все для обороны: нужен шелк для зарядов – несут из дому шелковые довоенные платья, нужны швейные машинки – пожалуйста. Семейные драгоценности все, считай, поотдавали на оборону. Живут в штольнях, на казарменном положении, работают за двоих, за троих, за десятерых. А ведь у многих дети. – Она подалась ближе к нему, зашептала: – Знаете сколько детей в Севастополе? На март выдано шестнадцать тысяч детских хлебных карточек.

– Так много?! Почему же не эвакуируют?

– Без матерей не эвакуируешь. А матери уезжать не хотят. Как ни бьемся, никого не слушают. Не поверите: первому секретарю товарищу Борисову порой приходится ездить по домам, уговаривать на эвакуацию.

Она начала рассказывать разные случаи, из которых ясно было, что среди населения Севастополя утвердился взгляд на эвакуацию, как на наказание. Но случаи эти Колодан знал уже по газетным публикациям.

– Расскажите о себе? – перебил он.

– Что о себе?

– Меня все интересует.

– А если я начну рассказывать о том, как замуж выходила?

– Это очень интересно.

– Ничего интересного, – сердито сказала она. И вдруг, вспоминая, потеплела глазами. – Ничего интересного, – повторила не так уверенно. – Двадцатые годы, комсомольская свадьба. Вышли на сцену да объявили, что решили пожениться. Спектакль подготовили по этому случаю – «Стеньку Разина». Муж играл лихого атамана, а я персидскую княжну.

Колодан засмеялся.

– Как же он за борт ее бросал, невесту-то?

– Э-э, тогда все у нас было по-другому…

Хлопнула дверь, и Сарину позвали.

– В другой раз поговорим, – спохватилась она. – Извините. И убежала, совсем как молоденькая, упорхнула, заставив и самого Колодана затосковать по дому, по жене, которой хоть и не так трудно приходится, как здешним женщинам, но тоже одиноко одной, без него, в московской квартире.

Улица была довольно оживленной. Старушка спешила по своим делам, две школьницы обгоняли одна другую, спорили о чем-то, как все дети, в крик, в голос, патруль шагал по другому тротуару, черные флотские шинели, два штыка, два ножа.

Колодан дождался, когда патрульные пройдут, и направился вниз по улице, намереваясь обойти гору по Приморскому бульвару, по улице Ленина добраться до редакции «Красного Черноморца», откуда еще сегодня его обещали отправить на фронт, в морскую бригаду. Попадалась на глаза все та же надпись – «Каждому двору – огородную гряду», и он подумал, что призыв этот имеет не только хозяйственное значение. Занимаясь привычным мирным делом, люди отвлекаются от тревожных повседневных ожиданий, а зеленые всходы, – как вестники вечного обновления, пробуждают в человеке древнюю веру земледельца в завтрашний день.

В бригаду он попал только к вечеру. Ехал на вдрызг изработанной, гремящей, скрипящей каждым суставом полуторке, везущей на фронт продукты. На горном серпантине, где пришлось еле ползти, машину обстреляли. Снаряды поклевали склон, далекий осколок продырявил кабину, никого не задев. Сидевший в кузове боец перегнулся к открытому окну, показал на пробоину, крикнул радостно:

– С боевым крещением вас, товарищ лейтенант!

Боец не насмешничал, просто ему одиноко и холодно было там, наверху, и он жаждал общения. Но Колодану это показалось издевкой: в Севастополе с боевым крещением можно поздравлять разве что новорожденных.

В штабной землянке морбригады было просторно и пустынно. Начальник штаба, седовласый подполковник с нездоровым желтоватым лицом, как положено проверив документы, угостил корреспондента чаем и предложил, пока подойдут люди, отдохнуть на нарах. Колодан послушно прилег на голые доски, подоткнул под голову чей-то ватник и долго смотрел перед собой сквозь прищуренные веки. В два маленьких оконца проникал тусклый свет, горела привязанная у потолка автомобильная фара, и все можно было хорошо разглядеть. У дальней стены был стол, на нем книга, карты, карандаши. На столе, прислоненный к стене, стоял деревянный щит с прикнопленной к нему картон, испещренном синими и красными условными знаками. Возле висел телефон. У дверей еще один стол с телефонами, за которым сидели оперативный дежурный и телефонист. На столбах, поддерживавших верхний настил, висели плащи, автоматы.

Снаружи доносились глухие разрывы, то далекие, то близкие, иногда слышались раскатистые удары артиллерийских орудий. То и дело взбренькивали телефоны, оперативный дежурный что-то коротко говорил в трубку. И начальник штаба, когда дежурный передавал ему трубку, говорил коротко, отрывисто. Колодану казалось, что такая лаконичность из-за него, чужого здесь человека, не раз он собирался встать и выйти, не мешать людям, но вставать не хотелось: на этих голых досках было почему-то удобно, даже уютно. Потом в землянку начали заходить какие-то командиры с докладами, и все, как сговорившись, поминали противника одинаково в третьем лице: «Он открыл огонь», «Он выставил мины», «Совсем он обнаглел». И Колодану представлялось, что смотрит спектакль из времен той севастопольской обороны, когда и офицеры и солдаты говорили о противнике точно так же…

Его вежливо разбудили, напомнили:

– Вы хотели на передовую? Пора.

Сразу вспомнилось, как еще в Москве, когда его спрашивали, куда едет, и он отвечал, что в Севастополь, люди замирали в испуге: «Это ж похлеще, чем на передовую!» Потом уже здесь в штабе армии ему пришлось проситься на передовую. И вот, добравшись сюда, выясняется, что до передовой еще далеко.

Худощавый подвижный майор, вызвавшийся проводить Колодана до наблюдательного пункта, кинул за плечо автомат и быстро пошел по тропе, чуть заметной среди сухой прошлогодней травы. Под ноги то и дело подвертывались острые камни. Колодан наклонился и среди щебенки, втоптанной в землю, увидел ржавые осколки.

– Ого! – воскликнул он. Хотел добавить, что это – первое свидетельство героизма севастопольцев, а сказал совсем другое, неожиданно пришедшее в голову: – Вот будет школьникам работы после войны – собирать металлолом.

– Да, конечно, – отозвался майор. – Кровь она высыхает. Вскоре спустились в неглубокий ход сообщения и пошли, не пригибаясь.

Наблюдательный пункт представлял собой небольшой блиндаж, накрытый железобетонным колпаком с прорезью. Стоял тут короткий, не по росту, топчан, возле него – железная печка, остывающая, уже погашенная, чтобы дым не демаскировал. Наблюдатель, сидевший у стереотрубы, не отрываясь от окуляров, кидал короткие фразы, и казалось, что он разговаривает сам с собой.

Лейтенант, дежуривший на НП, сказал наблюдателю, чтобы подвинулся. Колодан жадно приник к окулярам и наконец-то увидел то, что называлось передним краем. Сразу перед НП простиралась долина речки, за ней горбились холмы. Хорошо было видно изломанную линию окопов, извилистые тропинки и на них движущиеся черные пятна.

– Моряки?! – изумился Колодан. – Их же и от немцев видно!

– Видно! – вздохнул майор. – Флотское обмундирование – прямо беда. Сколько братишек из-за черных бушлатов да шинелей попали на прицел. Ну да скоро все переоденутся, уже есть приказ. Да и понимать начали: лучше в пехотном жить, чем во флотском – к богу в рай.

У стереотрубы можно было сидеть без конца, так это было интересно, но наблюдатель бесцеремонно отодвинул Колодана.

– Пойдем назад? – спросил майор.

– А мне обещали на передовую.

– Можно, конечно, но стоит ли?

– Как же я буду писать о бойцах, не видя их?

– Так вот же бойцы. – Майор оглянулся на наблюдателя и телефониста у двери.

– Я хотел бы повидать и тех, что в окопах.

Они снова спустились в овражек, прошли по нему, а затем, поднявшись по склону, поползли. Локти сразу промокли, охолодели. Колодан представил, во что превратится после такого ползания его новенькая шинель, но заставил себя не думать об этом.

Так ползком и добрались до небольшого окопчика перед землянкой командного пункта батальона. Начальник штаба батальона, сгорбленный и какой-то весь нахохлившийся капитан встретил их сердито.

– Мы же днем не ходим. Засекут, придется опять КП менять.

– А в роты? – спросил Колодан.

Я же сказал: до темноты никакого движения.

Как ни короток мартовский день, его хватило и на интервью со всеми, находившимися на КП, и вместе и порознь, и на подробные рассказы о Москве, и на то, чтобы соснуть немного.

Разбудили его к ужину, который был тут вместе и обедом, поскольку еду приносили только с наступлением темноты. Колодан уже знал, что разносолов в Севастополе не бывает, суп с надоевшими клецками да наркомовские сто грамм, – и очень удивился, увидев на столе тарелку горячей пахучей картошки. Откуда? Оказалось, бомба помогла. Во время бомбежки садануло одного бойца картофелиной по каске. Потом среди комьев земли пособирали много картофелин. Нашли и яму, заложенную колхозниками в прошлом году.

После ужина отправились на передовую. Вел капитан: не зная тропы, можно было запросто наступить на свою же мину. За гребнем порхали ракеты, заполняя лощину трепетными тенями. Вскоре оказались в траншее, долго шли по ней и, наконец, согнувшись, вползли в землянку командира роты.

«Чем ближе к передовой, тем миниатюрнее жилища командиров», – отметил про себя Колодан, вслед за всеми садясь прямо на землю: стоять, тут было невозможно, только сидеть, либо лежать. На ящике, служившем столом, чадил фитиль, опущенный в склянку из-под чернил. Возле ящика сидел лейтенант, за его спиной полулежал телефонист. Ни тот, ни другой не сделали никаких попыток хотя бы переменить позу.

Разговор у ротного получился совсем уж лаконичным: «Да, нет, пожалуйста…» Посидели, покурили и пошли в окопы. Бойцы, мимо которых проходили, тоже не пытались встать, только с интересом поворачивали головы: новый человек в окопе – всегда интересно.

– Откуда гости? – прогудел в темноте недовольный голос.

– Корреспондент. Из Москвы, – тихо ответил лейтенант.

– Братва! Корреспондент прибыл поглядеть на нас.

Его потрогали в темноте.

– Почему так тихо говорите? – спросил Колодан.

– Так немец-то – доплюнуть можно. Не любит, когда мы шумим. Чуть что – шерстит из пулеметов, а то минами начинает кидаться.

– Ну, хватит, товарищи, – сказал ротный.

– Чего хватит?! Дай с человеком поговорить.

– Неужели немцы так близко? – спросил Колодан.

– Да вон, поглядите.

Кто-то крупный, – ни лица, ни звания не разглядеть, – навалился грудью на бруствер, показал в темноту. – Камень видите? Рядом куст. За кустом и сидят.

От порхающих ракет по полю ползали тени, и трудно было разобрать, где камень, а где куст.

– Слышно разговоры?

– Еще как! Бывает, орут: «Рус, иди, сала дам!»

– А вы что?

– А наши матюгом. Не помогает, так гранатами. Есть один, далеко гранаты кидает.

И тут Колодану захотелось побыть в окопе одному, до конца прочувствовать, что ощущает боец, сидя в одиночестве. Сказал об этом командирам. Те промолчали.

– На левом фланге можно, – сказал лейтенант, – Там до немца далеко.

Он провел его по траншее, указал ячейку, глубоко врезанную в каменистую неровную стенку, отдал свой автомат и снял с себя, нахлобучил на него каску.

– Хоть и тихо, а пчелки все-таки летают. И мина может жахнуть.

Все ушли, и он остался один. Знал, что рядом кто-то есть, приставлены для досмотра, но было тихо, и Колодану скоро стало не то, чтобы страшно, а как-то неуютно. Автомат удобно лежал в выемочке, прокопанной посередине бруствера, указательный палец чувствовал упругость спускового крючка. Нестерпимо хотелось надавить еще, всполошить ночь, но он удерживал себя, знал, что на выстрелы тотчас кто-нибудь прибежит, и будет он выглядеть в глазах моряков паникером.

Ракеты взлетали не то чтобы близко, но не так уж и далеко: были слышны даже выстрелы ракетниц. Пока порхающий свет заливал нейтралку, все в ночи приходило в движение: камни, кусты вздрагивали, шевелились, и трудно было поверить, что это всего лишь тени, а не ползущие по нейтралке враги.

Скоро начал пробирать холод, и Колодан все чаще вспоминал толстый свитер, который жена сунула ему в вещмешок в последнюю минуту. Сейчас он лежал под столом в редакции «Красного Черноморца», и Колодан никак не мог понять себя: почему не пододдел свитер, когда выезжал сюда?

Что-то шевельнулось впереди, совсем близко. Колодан схватился за автомат, вгляделся в темень. Но больше ничего не увидел и успокоился, принялся прыгать и бить себя обеими руками по бокам, как извозчик на морозе. Подумал, что никакого особого очарования боец в окопе не испытывает, тошно ему тут, маятно. И голодно и холодно, и мысли одолевают совсем не героические. Но в задуманные очерки такая маета не вписывалась, и он попытался заставить себя думать о чем-либо другом, более романтичном.

Что произошло далее, не вдруг понял. Почувствовал, что ноги его почему-то оторвались от земли, и автомат, который все время был под рукой, отдалился так, что не достать. Еще не испугавшись, а только удивившись, он брыкнул ногами, вывернулся и вдруг увидел чье-то близкое лицо с широко раскрытыми незнакомо злыми глазами. Они-то, эти обдавшие холодом глаза, и заставили ужаснуться: немец! Хотел крикнуть, но только захрипел. Взорвался белый огонь в голове и погас, окунул все вокруг в темноту и немоту…

Было холодно, очень холодно, особенно со спины. Показалось, что лежит на льду, а снизу толкает, шлепает, шебуршит, вот-вот опрокинет льдину темная вода. Пришла мысль о свитере, оставленном в вещмешке, и тут же вспомнилось все, вплоть до ужасающих злобы и страха в глазах немца. Плен?! Он дернулся, пытаясь встать.

Тотчас дергание прекратилось. Колодан почувствовал, что его положили на землю, и услышал радостный девчоночий возглас:

– Я говорила, что живой, что обеспамятел только!

Открыл глаза, увидел каких-то людей, стоявших вокруг, розовеющее рассветное небо над их головами и в этом небе клин черных шевелящихся точек.

– Что? – с трудом выговорил он.

– Теперь-то ничего, – сердито просипел кто-то над ним. – Еще бы немного и очнулся бы не тут, а там.

– П-почему?

– Потому что взяли тебя, как куренка. Еще бы немного… Да наша разведка возвращалась, отбили…

Он попытался встать, опираясь на локти, но упал, обессиленный непонятной дрожью во всем теле. В голове ударил колокол, загудел оглушающе.

– Ты не пугайся, все в порядке с тобой, даже не ранен, – успокаивал девчоночий голос, и Колодан все искал глазами, которая же из этих одинаковых склонившихся над ним людей девушка

– Он-то ничего, а Сашка… Такого парня ранило…

«Я тоже Сашка, – билась мысль. И вдруг вскинулась: – Сашка, да не тот…»

Скосив глаза, он увидел, что рядом лежит еще кто-то. Догадался: тот самый Сашка. Спросил:

– Как его… фамилия?

– Не все тебе равно?

– Так он же корреспондент, – подсказал чей-то знакомый голос.

– Писать о нем будешь?

Колодан покачал головой. Нет, не писать ему сейчас хотелось, а сделать хоть что-нибудь настоящее.

– Кольцов, – ответили ему. – Старшина первой статьи Кольцов. Запомнишь?

Он кивнул, снова поднял глаза и вдруг понял, что движущий по небу клин – это журавли. Потянулся, удивленный и обрадованный. Кто-то проследил за его взглядом и тоже увидел журавлей. И вот уже все они, столпившиеся над двумя лежавшими на земле людьми, уставились в небо, дивясь такому невиданному на войне чуду. Одинокая трасса заскользила в вышину из серого сумрака, окутавшего землю. И другая за ней, и третья. И вот уже сотни, тысячи светляков заструились в вышину. Казалось, что это и не люди вовсе стреляют, – не верилось, что столько людей одновременно находится в таком на вид пустынном пространстве, – что это какой-то неведомый фантастический салют в честь весны, в честь всего того радостного и мирного, что осталось по ту сторону войны…

XI

Снайпер Андрей Лёвкин лежал на топчане в санвзводе и терпеливо ждал, когда боль отпустит обмороженные ноги. Ступни нестерпимо жгло. Он думал о том, что напрасно ввязался в поединок с тем немецким снайпером, решив перетерпеть его на морозе, заставить пошевелиться. Поздно сообразил, что снайпер сидел в тепле, потому и не выдавал себя. Но делать было нечего, пришлось час за часом, не шевелясь, лежать на ледяном камне. Он все-таки дождался, когда тот высунется. Только и сам попал в санвзвод.

– Андрюша, ты спишь?

Лёвкин узнал голос медсестры Абросимовой, но не отозвался. Сказалась снайперская привычка не спешить с ответом.

– Раненых привезли! – крикнули из-за двери.

Медсестра выбежала, но дверь за собой не притворила. Голоса доносились со двора ясные, четкие.

– По детям стреляют, мерзавцы, – возбужденно говорил кто-то. – Мальчишка хотел рыбу в бухте пособирать, что взрывом оглушило, лодку отвязывал. Тут его немецкий снайпер и достал. И где он, черт, только прятался?! Лейтенант один недалеко был, кинулся к мальчишке, из воды его вытащил, но и сам пулю получил. Хорошо, что в руку…

– Я этого снайпера отыщу, верьте девоньки!

Лёвкин узнал голос друга своего Григория

Вовкодава и привстал, убоявшись, что он прямо сейчас, не зайдя в санчасть, и побежит охотиться за этим снайпером. Не первый день знал Григория: если чего захочет, – не удержишь.

Но он зашел.

– Ты этого снайпера выкинь из головы, – сердито сказал ему Лёвкин.

– Как это – выкинь?! – в свою очередь рассердился Григорий. – По детишкам стреляет, зар-раза!

– Я сам разберусь с ним.

– Когда ты разберешься?!

– Умная у тебя голова, Гриша, а глупая. Он же опытный.

– А я чего? Два раза ходил, двоих подстрелил.

– А теперь тебя подстрелят.

– Чему быть, того не миновать.

– Ты же хороший повар, – переменил тему Лёвкин. – Кто будет бойцов кормить?

– Повар?! – вскинулся Григорий. – Повара скоро совсем не нужны будут. Опять норму урезали, одну муку дают. А что из одной муки сделаешь? Галушки? Так они уже вот где! Пока горячие, еще ничего, а потом каменеют. Тут один прибегал, грозился галушкой прикончить повара. Это меня-то…

– Все равно не ходи, Гришь, прошу тебя.

– Ладно, подумаю…

Он ушел, совсем немного посидев возле Лёвкина. И Лёвкин знал: думать Григорий будет недолго. Упросит командира передать кухню на день своему напарнику и уйдет охотиться за немецким снайпером.

Вечером Лёвкин из санвзвода исчез. Абросимова ходила от одного раненого к другому, спрашивала:

– Не видали Лёвкина?

– Ушел, наверное.

– Как он мог уйти, когда ходить не может?! Повязки на ногах меняла, и то едва терпел…

Рассвет в этот раз был особенно медлителен, долго густел серой мутью, никак не мог высветить немецкие позиции. Облюбовав себе место за неприметным камнем, Григорий подстелил кусок толстой кавалерийской бурки, чтоб не елозить, когда холод начнет пробирать снизу, и залег еще затемно. Кустик, росший под камнем, скрывал винтовку. Он же, этот кустик, мешал обзору, и Григорию приходилось тянуть шею, чтобы рассмотреть местность.

Совсем уж рассвело, а никакого движения на немецких позициях не замечалось. Наученные снайперами, немцы в последние недели совсем перестали показываться. Григорий зажмурился, чтобы дать отдохнуть глазам, но тут сильно зачесалась нога. Потер ногу об ногу, не помогло. Осторожно изогнулся, почесал ногу. Но зуд, он как блоха, прогонишь с одного места, на другое перескочит. Теперь чесалось под лопаткой. Минут пять терпел, не вытерпел, шевельнул лопатками. Подумал: скажи кому, засмеют. Скажут: фриц не мог, так блоха доконала.

– Ну, гадина, – шепотом выругался он, – погоди, поймаю.

И вдруг увидел немца. Обрадовался, что так быстро углядел цель, прицелился. Но немец, похоже, не спешил прятаться.

Выстрел оглушил, хоть тишины на передовой и не было: то и дело постукивали винтовочные выстрелы, а то и пулеметы потрескивали, и мины изредка рвались с сухим кряхтением. Но к этим неумолкаемым звукам слух притерпелся, а свой выстрел показался чересчур громким.

Мгновенно передернув затвор, Григорий, как учил его Лёвкин, стал вглядываться, не побежит ли кто к немцу. И точно, увидел скользнувшую серую фигуру. Снова прицелился, медленно, чтобы не сорвать прицел, стал тянуть спусковой крючок. И тут его сильно ударило в плечо. Сполз под камень, шевельнул рукой. Рука слушалась, не отзывалась болью. Значит, только по коже полоснуло. Разорвал индивидуальный пакет, сунул за пазуху к ободранному месту, осторожно выглянул. Немец все так же выпячивался, даже не пригибался. И тут до него дошло, что попался. Как новобранец, попался на подсадную утку. Вторая пуля ударила в камень возле самого лица, запела, рикошетируя. Григорий успел заметить белый всплеск выстрела у крохотного темного кустика, но снова припал к земле, не зная, что теперь делать. Выглянуть, значит, наверняка напороться на пулю. Едва ли немецкий снайпер поверил, что попал, сидит теперь и только того и ждет, чтобы он выглянул. Выход был только один: выглянуть в другом месте. Но где оно, другое место? У камня только одна удобная для стрельбы сторона, правая. Чтобы стрелять с левой стороны, надо вылезать всему, а это уж немец наверняка засечет. Не такой дурак, чтобы не засечь.

Григорий лежал неподвижно и ругал себя за то, что не послушал Лёвкина, не раз говорившего о необходимости для снайпера иметь вторую, а то и третью позицию. Думал: одной обойдется. А вышло, что теперь у него ни одной нет.

Полежав так, решил все-таки рискнуть. Но прежде догадался проверить немца, чуть приподнял шапку. Пуля вырвала шапку из рук, отбросила в сторону. Но сразу же вслед за звуком выстрела, докатившимся до него, послышался другой выстрел, откуда-то сбоку. Григорий не удержался, выглянул. Успел заметить, как изогнулся немец и рухнул, всколыхнув куст. Палкой высунулась из куста винтовка и замерла…

Лёвкин пришел в санвзвод на другой день, обессилено лег на топчан, сказал медсестре Абросимовой:

– Сапоги жалко, наверное, разрезать придется.

Абросимова плакала, бинтуя ему нош. Она не могла себе представить, как он ходил на таких ногах. И не спрашивала, куда ходил, сама догадывалась.

– Тот снайпер, что мальчишку на берегу ранил, больше стрелять не будет, – сказал Лёвкин, дождавшись, когда медсестра закончит перевязывать.

Со двора донеслись голоса. Лёвкин узнал их: военврач Аридова и тетя Поля, местная жительница. Обитала тетя Поля, как и другие, оставшиеся тут балаклавские жители, в старой штольне, где когда-то была погрузочная эстакада рудоуправления. И жила с ними приблудная корова «Звездочка». Тетя Поля доила ее и отдавала молоко раненым. То ли корова была такая не дойная, то ли бомбежки ее пугали, только давала она молока мало, – хорошо, если раненым доставалось по полстакана. За эту общественно полезную деятельность все в полку ласково-шутливо звали тетю Полю «заведующей молочной фермой».

– Тетя Поля, докладываю, – сказала Аридова. – Сегодня одиннадцать раненых.

– Ох, родненькие! – вскричала тетя Поля. – Что ж это такое? Да неужели нельзя поосторожнее?!

Лёвкин улыбался, слушая ее причитания, и думал, что если ему сегодня принесут молоко, попросит отдать свою порцию тому мальчишке. Он тоже раненый…

А Григорий Вовкодав так и не узнал в тот день, кто выручил его на снайперской позиции. Сердитый, он вернулся к кухне, отругал своего напарника за то, что тот опять варил клецки, будто можно было из одной муки приготовить разносолье, напустился на ездового за то, что лошадь не кормлена. Ездовой недоумевал, как старший повар узнал об этом? Не лошадь же нажаловалась. Хотя лошадь была такая, что и это не удивило бы ездового. Он сам частенько уверял любопытных, что его лошадь только орехи не грызла, а так все могла. Когда звучала команда «Смирно!», замирала на месте, по команде. «Равнение направо!», как и положено, поворачивала голову. Даже движение начинала с левой ноги. Впрочем, больше ездового гордился лошадью сам старший повар, уверяя, что таких способных, как она, еще поискать в полку, а по выносливости – может даже и в армии. Молодые бойцы из пополнения, чье первое пристанище по прибытии в полк всегда было возле кухни, откровенно ухмылялись, когда повар начинал рассказывать, как эта лошадь спасла от голода Приморскую армию при отходе через Крымские горы, как она ходила по крутющим тропам и ни разу не оступилась. Старики, те больше помалкивали.

За месяцы обороны такого насмотрелись да наслышались, что уж всему верили.

– Почему сена не заготовил? – ворчал повар.

– Дак уж все вокруг общипали.

– Хоть себя на части режь, но чтобы к вечеру эта наша живая боевая техника была сыта.

Сеном называли прошлогоднюю траву, которую приходилось собирать щепотками на открытых пустырях, часто под огнем немцев.

Григорий погладил высоко поднятую морду лошади, – так она всегда делала, когда слышала крик, – скормил ей свою собственную горбушку хлеба, подхватил винтовку и пошел, выглядывая, куда бы спрятаться да посмотреть, как его там царапнуло.

– Что, Гриша, опять на охоту ходил? – окрикнул его полковой писарь по фамилии Добровольский. Оба они ходили в старших – один был старшим поваром, другой – старшим писарем, – оба были легки на язык и не упускали случая подначить друг дружку.

– Хрицев пострелял маленько.

– Ты бы лучше уток пострелял. Закормил одними клецками.

Григорий недобро блеснул глазами.

– А я тебя в суп положу, ишь округлился, чисто боров.

И он пошел прочь, неся винтовку перед собой, будто половник.

– Слышь-ка, – крикнул писарь. – Просись на береговую батарею. Будешь снаряды подавать, когда подъемник выйдет из строя.

Григорий не оглянулся: шутка была не нова, весь полк зубоскалил по поводу его роста и его силы.

– Слышь-ка, если тебе не терпится с немцами повидаться, сходил бы, попросил у них харчей взаймы. Разведчики говорят, будто на двести двенадцатую высоту немцы каждую ночь кухню возят.

Он повернулся заинтересованный, но писарь, приняв это за угрозу, поспешил спрятаться за углом.

Над горами висел легкий морозный туман, скрывавший дали. Григорий посмотрел на горы, на угол, за который исчез писарь, и подумал, что не будет ему удачи в этот день, раз все так неладно складывается. И тут увидел на тропе командира полка.

– Товарищ майор! – вытянулся он перед ним и замаялся: на петлицах командира поблескивали не две, как было всегда, а три шпалы. – Позвольте поздравить вас с присвоением очередного воинского звания.

– Спасибо, – сказал Рубцов и внимательно посмотрел на винтовку. – Осваиваете новую воинскую профессию? Ну, как?

– Да трохи. Хрицы умные стали, носа не кажут. – Григорий, когда волновался, переходил на смешанный русско-украинский говор.

– Это не так уж плохо. Недавно разведчики пленного офицера притащили. Жалуется, что наши снайперы доводят немецких солдат до истерики.

– Хай бы они все передохли от той истерики. Дозвольте и мне, товарищ май… простите, товарищ подполковник?

– Что?

– С разведчиками сходить.

Густые брови Рубцова высоко поднялись и резко опустились. Сказал неожиданное:

– Скоро слет снайперов. Я думаю, вам надо туда поехать.

– Одно другому не помешает. Это ж такое дело!…

Он обстоятельно начал объяснять то, что вскользь слышал от писаря. И выходило по его словам, будто все уж прояснено и выверено.

– Кухню возьмем и языка в придачу. Язык-то не помешает.

– Не помешает, – засмеялся Рубцов. Надо обдумать ваше предложение.

Первым делом Григорий нашел себе сообщников среди разведчиков. Два дня и две ночи изучали пути передвижения немцев с высоты 386,6 на высоту 212,1. На третью ночь разведчики ушли в поиск.

Дождь сеял холодной моросью, крупные капли нависали на голых ветках кустов. Когда ветки касались губ, Григорий машинально слизывал пресные дождевые капли, и каждый раз приходило нелепое желание посолить их. Потом он почувствовал на губах каплю другого вкуса, лизнул ветку и понял, что это не ветка, а проволока. Замер, зашептал в темноту, чтобы побереглись ребята, потому что где проволока, там и мина. Но разведчиков учить не приходилось. Быстро и ловко они проделали проход в минном поле и, захватив с собой мины, уползли в темноту.

– Пускай на своих минах попрыгают, шепнул ему командир группы. – Тут недалеко тропа, где они ходят. И ты ползи туда, к мостику. Кусты кончатся, увидишь. Ложись под мостик и жди. Да не увлекайся, нам не кухня твоя важна, а язык.