Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 47 страниц)

VII

«Грузия» тонула у всех на глазах. Прошла сотни миль, отбилась в море от вражеских пикировщиков, только потеряв скорость от близких взрывов бомб, благополучно миновала минные поля, и вот уже в бухте, где, казалось, было всего безопаснее, когда оставалось только отдать швартовы, к ней через барраж наших истребителей прорвались «юнкерсы». Две крупные бомбы рванули корму, где были ящики с боеприпасами, и все, кто видел это, поняли: удержать судно на плаву или подтянуть его ближе к берегу не удастся. «Грузия» кричала хриплыми гудками, как всегда кричат умирающие пароходы, но рвущие душу крики ее едва прорывались сквозь грохот бомб, треск зениток, рев и гул воздушных смертельных схваток. Все плавсредства, какие были в бухте, ринулись к тонущему судну. Вскидывались белые столбы взрывов, начал тонуть тральщик, сопровождавший «Грузию», на месте одного из катеров внезапно вырос огненно-черный сноп, но это никого не останавливало: на транспорте были люди, много людей, очередное пополнение для редеющих в боях севастопольских частей и подразделений.

Мало было зрителей у этой трагическом картины. Только женщины из числа все еще остававшихся в городе местных жителей, медперсонал некоторых госпиталей да немногие работники штабов, которым не пришлось этим утром быть на передовой. Женщины плакали, мужчины кусали губы. Многие если и не понимали, то чувствовали: гибель «Грузии» означает окончательное крушение надежд на регулярное снабжение Севастополя людскими пополнениями, боеприпасами, продовольствием. Людей с тонущего судна спасут. Но 520 тонн снарядов, так необходимых умолкающим без боеприпасов пушкам, пойдут на дно. А самое главное – останутся на берегу тысячи раненых, уже приготовленных к эвакуации. На чем их вывозить, когда больших транспортных судов на Черном море почти не осталось?…

Александр Колодан добежал до Приморского бульвара, когда все уже было кончено. От «Грузии» над водой торчали только мачты. Катера подбирали плавающих людей. Но большинство бойцов сами вплавь добрались до берега. Крики, злая матерщина, пулеметная и винтовочная трескотня, взрывы бомб – все смешалось в немыслимую какофонию, от которой сжималось сердце. Кто-то суматошно бегал по берегу, кто-то торопливо отжимал мокрую одежду, раздевшись до тельняшки. Какой-то боец, прижавшись спиной к мраморной колонне памятника, бил из винтовки по самолетам.

Колодан бежал сюда, повинуясь инстинкту – спасти. Но спасать было уже некого, и он, вспомнив о своих прямых обязанностях, потянулся за блокнотом. И снова сунул его в карман: что можно записать? Трагедий в Севастополе хватало, ими прессу не удивишь. Газетам нужны примеры героизма, а тут что написать? – «Героически спаслись?»

Его внимание привлекли трое бойцов, с каким-то озорным мальчишеским любопытством озирающихся по сторонам. Все трое были одинаково малорослы и худы, в больших, не по росту, гимнастерках, мокрые, с тонкими шеями, торчащими из широких воротничков, – этакие цыплята, потерявшие курицу. Подойдя к ним, Колодан увидел полоски тельняшек на груди и подумал вдруг, что этих трех дружков, прибывших на севастопольский берег вплавь, следует взять на заметку. Да проследить потом их судьбу. Для книги, которую он собирался писать по возвращении в Москву, это могло пригодиться…

Краснофлотцы Костя Мишин, Коля Шурыгин и Валя Залетаев в самом деле были закадычными друзьями. Еще в артиллерийской школе, в Туапсе, договорились: костьми лечь, а не расставаться никогда. И теперь они вместе прыгнули с высокого борта теплохода, когда он начал тонуть, и поплыли рядом, держа ориентир на видную издалека белую колонну, похожую на маяк.

Всходило солнце, белые шлепки разрывов в сочно-синем небе, черные полосы дымов казались неестественно высвеченной декорацией какого-то грандиозного спектакля. Солнечный луч упал на черно-зеленого бронзового орла, распластавшего крылья над беломраморной колонной, и кто-то вспомнил, что это памятник затопленным кораблям. И то, что выплыли они именно сюда с затопленного судна показалось всем троим каким-то жутким предзнаменованием.

На берегу прицепился к ним странный тип без каких-либо знаков различия на командирской флотской форме. Объявив себя корреспондентом, он принялся выспрашивать всякое. Друзья назвались – имена да фамилии – не секрет, – а на другие вопросы отмалчивались.

Выручила команда строиться. Объявился откуда-то неизвестный командир, построил мокрых людей, уверенно рассортировал их, будто доподлинно знал каждого. Троим друзьям не пришлось биться за свое единство, к чему они все время готовились. Щуплый, совсем, по мнению ребят, неавторитетный на вид, старшина с полосками тельняшки в расстегнутом вороте гимнастерки, кому они были переданы под начало, оценивающе окинул их с головы до ног и, бросив небрежно «На бегу просохнем», велел всем троим следовать за ним. Пересекли площадь, посреди которой целехонький стоял памятник Ленину, быстро прошли по усыпанной щебнем улице, дивясь черным выгоревшим остовам домов по обе стороны. Знали, что тут идут тяжелые бои, но издали Севастополь все представлялся им белокаменным красавцем. Затем по круто спадающей дороге обогнули бухту. И тут подвернулась полуторка. Шофер произнес какую-то длинную тираду, из которой было понятно только, что он недоволен: приехал за снарядами, а приходится везти необсохших артиллеристов, когда и своим-то стрелять нечем… Но терпеливо подождал, пока эти «необсохшие» забрались в кузов, и рванул с места так, что все трое покатились к заднему борту.

Они были крепкие ребята, – всем по восемнадцать лет, все прошли хорошую школу в Туапсе, – и решили, что им просто не повезло на первых порах. Вот когда встанут к орудию, тогда покажут, на что способны.

Но им не повезло и в части, куда попали так скоро, что не успели наглядеться по сторонам.

– Хорошо, – сказал командир, когда они доложились, как положено. – Пойдете в минометный взвод.

– Мы же артиллеристы! – чуть не хором возмущенно воскликнули они.

Командир поглядел на них красными от бессонницы глазами, согласно кивнул.

– Ничего, минометы проще пушек, освоите.

Все было тут просто. В Туапсе преподаватели подойти к пушкам не давали, пока курсанты не вызубрят теорию. Здесь пожилой минометчик с перевязанными руками в пять минут ввел их в курс дела, – как прицеливаться, как снаряжать мину, куда ее совать, – и довольный, что передал миномет надежным людям, отправился в санчасть. И взводного не было, кому можно было бы пожаловаться, ранило утром.

За взгорочком, где была позиция взвода, состоявшего всего из двух минометов, казалось вполне безопасно. Неподалеку алыми ручьями сбегали со склонов маки, усиливая праздничное чувство, несмотря ни на что не покидавшее трех друзей. Расслабиться бы, похватать эти маки в охапку да подарить кому-нибудь. Но они старались не глядеть на эти маки, а принялись осматривать свою «чудо-технику», у которой кроме трубы да плиты под ней и не было ничего. Быстро сообразили, что все тут зависит от тех же угловых величин, которыми им в Туапсе продолбили головы, и успокоились.

Передовая дышала совсем рядом, то и дело трещали там пулеметные очереди, рвались снаряды и мины. Некоторые залетали и сюда, за взгорок, и трое друзей, сориентировавшись, каждый раз, как ухало неподалеку, резво прыгали в щель.

К вечеру они уже считали себя «понюхавшими пороху». И очень удивились, когда политрук, наведавшийся поглядеть на новичков, сказал им, что день сегодня тихий, что немец, наступавший первое время на Северной стороне, перенес удар на южные сектора и силами четырех дивизий пытается пробиться к Севастополю вдоль Ялтинского шоссе. Вот когда объяснилась причина непрерывного грохота, доносившегося справа из-за холмов.

Политрук поспрашивал про миномет, – не столько спрашивал, сколько объяснял, а потом указал цель, которую, видно, заранее знал, и разрешил накрыть ее тремя минами. И позицию указал: за кустом, где были выкопаны щель и круглый минометный окоп.

– Бегом! – скомандовал политрук и сам побежал рядом, чем окончательно убедил, что не столько для политбеседы он прибыл, сколько поглядеть, на что они способны, поучить.

Все он им показал: и как разбирать миномет, как и кому тащить ствол, плиту, двуногу-лафет, помог собрать все это на новой позиции, сам покрутил рукоятки подъемного и поворотного механизма и сам опустил в ствол первую мину. Белое облачко всплеснулось в стороне от намеченной цели. Затем сбил наводку и заставил Костю поставить новые угломерные величины. Артиллеристу это не в новинку, сделал, как надо. Вторая мина накрыла цель, чем вызвала у троих друзей громкое ликование. Третья ушла следом. А затем парни вмиг раздергали миномет на части, бегом вернулись к своему окопу и только тут сообразили, что выпячиваться на взгорке было не так безопасно. Там, где они только что были, запрыгали разрывы снарядов. Но отдаленные, они не очень пугали.

Политрук ушел, не похвалив, не поругав, сказав только, что скоро опять наведается. Только он ушел, как из кустов выбежал сержант, назвавшийся временно назначенным командиром взвода, и сразу стал честить за самовольную стрельбу, потому что боеприпасы наперечет и их надо экономить. Но, узнав, что тут был политрук, успокоился, для порядка осмотрел миномет и убежал в свои кусты.

– Гаубицу-то видели? – спросил Костя, когда они снова остались втроем. – Не я буду, если не выпрошу стрельнуть хоть разок!

Никто ничего не видел, и тогда Костя, откровенно гордясь своей наблюдательностью, рассказал, что тут, за холмом, совсем близко, стоит на позиции тяжелая гаубица, и если что, можно будет сбегать туда в гости. Сообщение это всех обрадовало. С минометом разобрались, и вот теперь гаубица рядом, – жить можно. Снаряды, рвущиеся то там, то тут, изредка налетающие самолеты, мало беспокоили. А вот низкий утробный гул непрекращающейся канонады на правом фланге все тревожил. А ну как он перекинется сюда?!

Не перекинулся. Ни в этот, ни на другой день. И трое друзей начали горевать, что не приходится им пострелять из миномета, как хочется. А на следующее утро, еще до рассвета, загнала их в щель адская канонада. Земля тряслась, из каменистых стенок сыпалась мелкая крошка, плотная пыль забила узкую щель, и казалось, что если не от прямого попадания пропасть, так от удушья – уж точно. И страшно поразил их, даже испугал внезапный злой голос:

– Попрятались?! А ну, марш к миномету!

Над ними, загородив половину щели, нависала громадная фигура, в которой они не сразу узнали сержанта.

Вылезали из щели с чувством обреченности. Разрывы все грохотали, но теперь поодаль. Миномет стоял в своем окопчике целехонький, пялился в небо разинутым зевом трубы.

– Чехол-то зачем сняли раньше времени?! – выругал их сержант. И тут же дал команду выдвинуться к тому самому кустику, где они были с политруком, и отразить огнем атакующего противника.

Добежав до кустика, глянули вперед и ужаснулись: простирающаяся перед ними долина, вчера и позавчера такая пустынная, теперь была усыпана точками немецкой пехоты. И танки шли – черные, приплюснутые жуки, – волокли за собой длинные хвосты пыли. По всей долине всплескивались разрывы. Наверно и пулеметы уж били, какие уцелели от артналета и бомбежки, но пулеметов совсем не было слышно в сплошном вибрирующем гуле.

Костя Мишин бросал в ствол мину за миной, все время стараясь думать о том, чтобы не сунуть другую раньше, чем вылетит предыдущая. Где там свои разрывы в сплошной пелене пыли и дыма, затянувшей долину, он не видел. Шурыгин и Залетаев, подтаскивавшие мины и готовившие их к выстрелу, вдвоем запарились с этим делом, хоть вчера и позавчера тренировались вставлять вышибные патроны да цеплять на стабилизатор дополнительные заряды. Сержант сам стоял у прицела, крутил маховики, кричал, чтобы поторапливались.

В горячке не заметили, как расстреляли все мины. Тут уж сержант дал волю языку, хотя в чем они виноваты, никто из троих друзей не понимал: тащили с собой, сколько могли, а потом минуты не было, чтобы сбегать еще раз на основную позицию. Они слышали эту ругань все время, пока бежали за минами. Грохот был такой, что своего кашля не слышно, а голос сержанта все звучал в ушах.

Схватили каждый по паре ящиков, но не успели выскочить из щели, как налетели «юнкерсы». Сколько их было – не понять, истеричный вой, обрушившийся с неба, оглушал, заставлял рыть носом землю. Костя Мишин сидел на дне окопа, прислонившись спиной к неровной стенке, смотрел вверх. «Юнкерс» подныривал с высоты, от него отделялись две черные капли бомб, которые падали, казалось, прямо на окоп. Мишин закрывал глаза и, сам не замечая того, сползал по стенке все ниже, подтягивая подбородок к коленям. Бомбы рвались справа и слева, из черно-серой пелены сыпались комья, но едва проглядывала вверху синева, как в ней появлялся другой «юнкерс», и все повторялось. Временами мгновенным ожогом пронзала мысль о том, что надо вылезать, что сержант ждет мин, но снова обрушивались вой и грохот, и острота мысли странным образом притуплялась, умалялась до невидимости.

Сколько это продолжалось, никто бы не сказал. Когда перестала дрожать земля, они выглянули и не узнали местности: все вокруг было изрыто, исковеркано. Похватав свои ящики, побежали к миномету. Но миномета на месте не оказалось. Ни сержанта, ни куста – ничего. Сначала подумали, что заблудились, потом поняли: прямое попадание. Окопчик, где стоял миномет, щерился осыпями воронки, на дне которой еще клубился дым.

Над передовыми окопами, до которых было не больше полукилометра, уже не грохотали разрывы, оттуда доносились разрозненные выстрелы и какой-то незнакомый дружно-единый то ли крик, то ли плач. Там мельтешили группки людей, сбивались в плотные комья и рассыпались. И от одного вида этой людской каши озноб заползал под тельняшки.

Есть какая-то зовущая сила в драке. Друзья рванулись было туда, где кипела рукопашная, хоть на всех троих была единственная винтовка – у Залетаева – и та без штыка, но Мишин вдруг крикнул, звонко и радостно:

– К гаубице!

Бежать к гаубице, значит, бежать в тыл, и они затоптались на месте, не решаясь на это.

– Молчит она! Слышите, не стреляет? Мы же артиллеристы!…

Не пригибаясь, они ринулись но склону, перелетая через воронки, через вывороченные переломанные деревья. И остановились не добегая. Позиция была пуста. Стояла в окопе целехонькая гаубица, а рядом – никого. Потом уж разглядели снесенные взрывами брустверы и два тела, лежавшие рядышком. Решили, что весь расчет погиб или изранен, и теперь пришла их пора показать свое умение. Не раздумывая, подчиняясь одной только мальчишеской жажде пальнуть поскорей, Костя загнал снаряд в казенник, сунул туда же заряд. Но сработала привычка, выработанная в артиллерийской школе, не стрелять без команды, и он заоглядывался, ища глазами друзей. Оба они копались возле развороченного взрывом входа в землянку. Мишин подбежал, увидел телефониста, лежавшего животом на аппарате, а рядом на земле еще кого-то убитого. Он помог оттащить телефониста в сторону и, схватив трубку, бешено завертел ручку звонка.

К его удивлению телефонная трубка отозвалась хриплым и злым голосом:

– Акулов? Чего молчишь? Почему не отвечаешь?

– Я не Акулов.

– Кто же ты?

– Мишин я.

– Какой-такой Мишин. Дай трубку Акулову.

– Тут все убитые.

– А ты кто такой?

– Я же говорю – Мишин. Флотские артиллеристы мы. Командуйте.

– Как это командуйте?!

– С кем я говорю? – раздраженно закричал Костя.

– Командир батареи лейтенант Кубанский.

– Прекрасно, товарищ лейтенант. Командуйте. Трое нас. С гаубицей управимся, не беспокойтесь…

Он ждал, что этот неизвестный комбат сейчас дико обрадуется, – нежданно-негаданно объявился готовый расчет, – но услышал крик и ругань:

– Не смейте подходить к орудию! Ни в коем случае! Я запрещаю! Запре-ща-ю!…

В трубке звонко треснуло и затихло. Недоуменно переглядываясь, друзья выползли из полуразрушенной землянки и затоптались возле гаубицы, не зная, что теперь делать. Теперь получалось, что они во время боя удрали в тыл…

Снаряд рванул перед бруствером, заставил плюхнуться на землю. Прогремел еще один взрыв и еще. Осколки хлестали по щиту, визжали над головой, смачно врезались в рыхлый грунт. Ни у кого не было фронтового опыта, но тут они поняли: бьет танк. Заставив себя поднять головы, они и в самом деле увидели танк, идущий прямо на них. До танка было еще далеко и вполне можно было успеть развернуть гаубицу и врезать ему.

– Какой тут запрет?! – заорал Мишин. – К орудию!

И ухватил рукоятку станины. Но тут кто-то налетел на него сзади, оттолкнул. Неизвестно откуда взявшийся лейтенант с пушечками на петлицах был то ли бледен, то ли запылен. И если бы не орден Красной Звезды, блестевший новенькой эмалью на его гимнастерке, Костя, пожалуй, не поглядел бы на звание, сказал, что о нем думает.

Снова ухнул снаряд за бруствером, заставил всех пригнуться.

– Я сказал – нельзя! Какого черта! – кричал лейтенант, оказавшийся у земли почти нос к носу с Мишиным.

– Танки же! – в свою очередь закричал Мишин. – Мы же артиллеристы!…

– Ты посмотри на дульный срез, если артиллерист.

Ствол орудия был опущен, посмотреть одно мгновение. Недоверчиво оглядываясь на лейтенанта, Мишин прополз вперед, помедлив, встал в рост и похолодел от того, что увидел: на дульном срезе была глубокая вмятина, металл бугром выпятился внутри ствола. И если бы он тогда поторопился, выстрелил, снаряд тут бы, в стволе, и разорвался.

Быстро глянул на танк. Тот стоял, скособочившись, и горел: видно, кто-то достал его гранатой или бутылкой с горючкой.

– Чего ж теперь? – спросил, снова присев возле лейтенанта.

– Ночью срежем конец ствола и снова будем стрелять. Одно орудие осталось от батареи, только одно, кроме этого! – внезапно закричал он, словно Мишин был виноват в этом.

Лейтенант сиял с гаубицы панораму, уложил ее в ящик, кивнул всем троим:

– Пошли, у меня артиллеристов не хватает.

– Мы бы с удовольствием…

– Пошли, потом разберемся.

Они выбрались из окопа, внезапно услышали частый посвист пуль и припустили бегом. Метров двести виляли от куста к кусту, ухнули в глубокую воронку, огляделись. И не увидели рядом Кости Мишина. Вскинулись к краю воронки, да поди-ка разгляди что-нибудь в этом хаосе земляных бугров, ободранных взрывами кустов, вывороченных деревьев.

Лейтенант протянул руку к видной отсюда гаубице, сказал неуверенно:

– Там он… остался.

Поперек лафета, где еще несколько минут назад ничего не было, теперь что-то лежало.

– Это же Костька! – закричал Шурыгин и засучил ногами по осыпи воронки, торопясь выбраться. Лейтенант дернул его за ногу, стащил обратно.

– Гляди! – Он взял у Залетаева винтовку, бросил ее на край воронки, щелкнув прицельной планкой, поставил прицел.

На краю окопа над гаубицей вставал на одно колено немец, поднимал автомат. Лейтенант выстрелил, и немец кувырнулся в окоп.

– Костьку ранило! – заходился в крике Шурыгин и бился лбом о комковатый грунт. – А мы… а мы… удрали, бросили!…

Новый выстрел заставил его вскинуть голову. – Костя Мишин, – теперь не оставалось сомнений, что это он, – стоял, навалившись на казенник гаубицы, а в окоп один за другим прыгали через бруствер немцы.

Вдруг Мишин откинулся всем телом. В то же мгновение на стволе гаубицы ослепительно блеснуло, и тяжелый удар взрыва скакнул через головы затаившихся в воронке людей.

– Костька-а! – тонко закричал Шурыгин. Он выскочил из воронки и побежал к окопу.

Если бы он обернулся, то увидел бы, что и лейтенант и Заметалин бегут следом. И еще бегут невесть откуда взявшиеся бойцы, бегут прямо на белые вспышки немецких автоматов…

Этой ночью начальник штаба армии генерал Крылов сам сделал в журнале боевых действий очередную запись: «Линия фронта на 15 июня не изменилась. Наши части прочно удерживают прежние позиции». Первую такую запись за все дни июньских боев.

Первую и последнюю.

VIII

Очередной минометный налет застал санинструктора старшего сержанта Абросимову на открытой местности. Ей показалось, что не сама прыгнула в окоп, а кинуло ее взрывом. Камнем рухнула вниз, сильно ушиблась и заплакала. Но тут же умолкла, увидев перед собой трупы связистов. Из четырех жив был только один, белый, как мел, с черным от крови плечом он одной рукой переключал связь.

Торопливо она разрезала гимнастерку, и сама побелела: в раздувшемся плече торчал большой осколок.

– В санчасть, в санчасть! – захлопотала Абросимова.

– Куда?! – заорал связист.

– У тебя же осколок, большой осколок, его надо удалить.

– Удаляй! – снова в голос закричал связист. Видимо ему трудно было говорить, легче кричать. – Тащи, тебе говорят!

Она попыталась удалить осколок пинцетом, но ткань оплыла и осколок, застрявший в кости, не поддавался. Тогда связист протянул ей плоскогубцы.

Вырвав осколок, она чуть не упала в обморок. – Всего навидалась, но такое даже ей было непереносимо. Быстро перевязала плечо, машинально все твердя свое: «В санчасть, в санчасть!…»

– Привяжи руку, чтоб не мешала, – потребовал связист, кусая совсем обескровившиеся губы.

Бинтом прикрутила его руку к груди и, непрерывно оглядываясь, выползла из окопа. И все звучал в ее ушах утихающий голос:

– «Чайка» «Чайка», я «Коршун»… На «Фиалке» обрыв, пошлите…

…Кровавые зори стлались над Балаклавскими высотами, переходили в черные грохочущие дни. О наступлении вечера можно было судить лишь по тому, что ослабевали бомбежки и обстрелы.

Этой ночью Абросимова добралась до расположения пулеметной роты, сняв надоевшую за день каску, спустилась в подвал бывшей совхозной постройки. На патронном ящике сидел над стеариновой плошкой пожилой боец, шевеля губами, писал письмо. Другой брился, разглядывая себя в осколке зеркала. Слой табачного дыма плавал под потолком, заставлял пригибаться.

– Товарищ политрук, к нам гости! – крикнул кто-то.

– Откуда? – послышалось из темноты.

К ней вышел грузноватый человек, которого она считала хорошим своим знакомым: знала его еще по довоенным временам.

– Почему ходите без каски, товарищ старший сержант? – строго спросил политрук.

Она не ждала такой встречи, растерялась.

– Так ночью же… не опасно.

– На войне в любое время опасно.

– Особенно здесь, в подвале, – ехидно ответила она, вспомнив связиста, которого перевязывала днем.

– Попрошу без каски в расположении моей роты больше не появляться.

– Пожалуйста, – обиделась она и повернулась, чтобы уйти? Понимала: политрук не в духе, – да и можно ли быть в духе при таких боях, при таких потерях? – но все не могла успокоиться. Ладно бы кто другой.

Из темноты крикнули дурашливо:

– Ой, сестричка, плохо себя чувствую.

– Нездоровится? – резко спросила она.

– Мне всегда нездоровится, когда вижу сестричку.

– Это пройдет. Вот начнется обстрел и сразу пройдет.

Вышла на воздух и сразу услышала вкрадчивый шелест шального снаряда, машинально присела. Взрыв огненно блеснул в темноте, и когда глаза снова пригляделись, увидела распростертое на земле тело. Подбежав, сразу поняла: боец мертв. Искала рану и не могла найти. Наконец, разглядела на виске черную точку: разорвавшийся вдалеке снаряд догнал бойца крохотным осколком.

Подошли несколько человек. По голосу она узнала командира полка подполковника Рубцова.

– Я им все время говорю: не снимайте каску, не снимайте каску, – оправдывался политрук.

Абросимова думала, что Рубцов сейчас начнет выговаривать ей, поскольку она тоже была без каски, но Рубцов только вздохнул. Наклонился, посмотрел в лицо убитого и встал, заговорил о пулеметных точках – главной опоре всей обороны полка.

– Пулеметчики не подведут, – самодовольно сказал политрук.

Рубцов покосился на него и сказал:

– Хочу посмотреть сам.

Они долго шли по траншеям. Политрук, давно уж остававшийся за командира роты, показывал, где надо перебежать, выждав темную минуту меж двумя ракетами, а где ползти. Потом они снова спустились в отрезок траншеи и оказались у черного входа в бетонный колпак, похожий на большой перевернутый ящик, вбитый в землю. Навстречу выдвинулась крупная фигура, загородила проход.

– Пулеметный расчет отдыхает и готовится к бою! – басом доложила фшура, и Рубцов узнал одного из лучших бойцов полка сержанта Богатыря. И имя у него было соответствующее Иван. Иван Богатырь! И обличьем, и делами своими он полностью соответствовал своей былинной фамилии. Сын матроса с броненосца «Потемкин», он шел от самой границы, героически воевал под Одессой, за что бы удостоен ордена Красного Знамени. Знал политрук куда вести командира полка, знал!

– Патронами обеспечены? – спросил Рубцов.

– Хватит на всех фрицев.

– Как с питанием?

– Не жалуемся, товарищ подполковник.

Рубцов поспрашивал еще о разном, осмотрел через амбразуру подвижный, шевелящийся в свете ракет черный хаос нейтралки и ушел, крепко пожав сержанту руку. Уже отойдя, сказал из темноты:

– Смотрите, немца не прозевайте. Теперь он, не как прежде, и ночью научился воевать.

Рассвет был уже близок, и Иван не смыкал глаз. Утром увидел на искромсанной, черной от взрывов земле перед амбразурой алое пятнышко, пылающее ярко, как свежая кровь. Присмотревшись, нашел еще несколько таких же пятен – маки. Они были неожиданны на этом поле смерти. Словно севастопольская земля уже не могла впитывать кровь. Так окаменевшая от жары дорога долго кажется сухой под дождем. И вдруг в какой-то миг сразу во многих местах покрывается пятнами лужиц.

– Петренко, понаблюдай малость, я подремлю, – сказал Иван своему помощнику. И привалился к стене, закрыл глаза.

Много перепробовал Иван воинских профессий. Был и разведчиком, и снайпером. И сейчас, став пулеметчиком, он расстался со своей хорошо пристрелянной винтовкой с оптическим прицелом. Не открывая глаз, Иван протянул руку, достал винтовку, пододвинул ближе к себе.

Огневая точка Богатыря была лучшей в роте. Сколько бомбежек и артобстрелов выдержала, сколько атак, а все жила, не пускала немцев на высоту, прикрывавшую левый фланг полка. Да что полка, весь фронт на этом участке прикрывала высотка. За ней была дорога с Балаклавы на Севастополь…

– Иван, глянь-ка!…

Он подскочил к амбразуре, в недоумении оглянулся на помощника, протер глаза. Видение не пропадало: по склону карабкались совершенно голые солдаты, только что в сапогах и касках. Поднял винтовку, поймал в прицел рыжие волосы на груди, перечеркнутой автоматным ремнем, нажал на спусковой крючок.

– Давай из пулемета! – закричал Петренко.

– Не спеши. Не спеши, – повторял Иван, стреляя раз за разом. Еще вчера он засек пушку, которую немцы установили против высоты, и теперь боялся, что первой же очередью вызовет ее огонь. Стрелять из пулемета надо было только, когда немцы подойдут совсем близко.

Голые солдаты близко не подошли, их отогнали минометчики, стоявшие за высоткой. Иван стрелял, разглядывая солдат в оптический прицел, и хохотал: сзади они выглядели не так браво.

Потом стало не до смеха: навалились самолеты. Они заходили раз за разом, и бетонный колпак гудел от ударов осколков. И снова наступила тишина, такая глухая после грохота бомб, что заложило уши. Из-за излома высоты, находившегося всего в трехстах метрах, саранчой высыпали какие-то холеные солдаты – в портупеях, с пистолетами на поясе и железными крестами на мундирах. Сколько Иван ни ловил их оптическим прицелом, все были с крестами. И вспомнил, как политрук говорил вчера, будто узнали от пленных, что прибыл на их участок специальный ефрейторский полк, и будто немецкое командование пообещало первому, кто ворвется на эту высоту, высшую награду Германии – рыцарский крест.

– За крестами явились! – зло сказал Иван, меняя обойму в винтовке. – Будут им кресты!

– Давай из пулемета! – снова кричал Петренко.

– Погоди, еще одному крест подарю. И еще одному…

Когда до немцев оставалось не больше сотни метров, Иван отложил винтовку и ухватил рукоятки пулемета. Немцы заметались, залегли. Многие кинулись к подножью соседней высоты и оказались в створе с ротой пограничников, оборонявших склон. Стрелять было нельзя: под огонь попадали свои.

«Ну, ничего, – подумал Иван, – куда-нибудь да денетесь, или вперед, или назад».

И тут рвануло перед амбразурой. Оправдались опасения, что немецкая пушка начнет пристреливаться по пулеметным очередям. И еще вскинулось пламя. Острой болью полоснуло по правой руке. Пулемет сорвало с места, кинуло вправо по земляному столу.

Очнулся Иван тут же, с трудом встал. В голове кружилось и гудело от удара о стенку. Петренко лежал навзничь, на его груди все увеличивалось темное пятно. Иван подался к пулемету, но правая рука висела плетью, не слушалась. Тогда он подтянул пулемет левой рукой, осмотрел его. Осколки перебили спицы колес, исцарапали затворную коробку. Но пулемет мог стрелять, в этом Иван убедился, передернув рукоятку затвора. Он провернул колеса, чтобы пулемет не перекашивался, и нажал на гашетку, ловя длинной очередью близкую цепь врагов.

Взрыва он не слышал. Вдруг накрыло чем-то беззвучным и темным, и все исчезло.

Очнулся от яркого света. Перед самыми глазами на смятом кожухе пулемета, валявшегося на дне окопа, кроваво алело пятно. Иван вздохнул, и пятно передвинулось, – это был маковый лепесток. Над головой в дымных просветах голубело небо.

«Почему так тихо? Где бетонный колпак?» подумал он. И догадался: тихо потому, что оглушило, колпака нет потому, что его сорвало взрывом. Это было невероятно, чтобы тяжелый бетонный колпак унесло, как маковый лепесток, а человек под ним остался жив. Но приходилось верить. Иван приподнялся, чувствуя дрожь во всем теле, цепляясь левой рукой за какие-то обломки, вылез наверх. И вдруг увидел немца. Он лежал не дальше, чем в двух метрах и чуть пониже, всматривался куда-то. И еще увидел Иван желтую костяную рукоятку офицерского кортика на поясе немца. Стараясь не отрывать взгляда от этой рукоятки, Иван бросил себя вперед, левой рукой выдернул кортик, ударил раз, другой, третий и… потерял сознание.

Сержанта Ивана Богатыря нашли только следующей ночью, вцепившегося в убитого им немецкого офицера, сжимавшего в окостенелом кулаке рукоятку кортика. Сутки медсестра Абросимова выхаживала его, пока он не очнулся. Через три дня Ивана отправили на Большую землю, еще через день его представили к званию Героя Советского Союза, а еще через двое суток он стал им. В этом факте беспрецедентно быстрого отклика Москвы на просьбу командования СОРа ярко выразилась боль народа за Севастополь, внимание к его легендарной страде.