Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 47 страниц)

IX

Ночью генерал Петров наконец добрался до своего штаба, постоянно кочующего последнее время, расположившегося на этот раз в небольшой степной деревушке.

– Кто есть в штабе? – спросил он первого, кого увидел, начальника отдела разведки майора Ковтуна.

– Недавно приехали полковник Крылов и начальник политотдела Бочаров.

– Где они?

– Отдыхают, товарищ генерал. Разрешите разбудить?

– Пусть спят. – Петров оглядел высокие стеллажи у стены, покосившиеся весы на полке. Хотел спросить, что это за помещение, но не спросил, сам догадался: магазин, товары из которого, как видно, только что розданы населению.

– Товарищ генерал, они просили разбудить, когда вы приедете.

– Не надо будить. Садитесь сами… – Он помолчал. – Садитесь писать приказ об отходе армии.

Он развернул карту, расстелил ее на широком, как стол, прилавке, быстрыми движениями стал чертить по ней красным карандашом, чаще, чем обычно, подергивая головой.

– Подойдите, – сказал, не поднимая глаз, повел рукой по вычерченным линиям. – Понятно? Вопросы будут?

– Если я правильно понял, планируется отход армии к Севастополю? – спросил Ковтун.

– Правильно поняли. Вносите все в приказ, а я немного отдохну. Через два часа разбудите. – Он повел плечами, потягиваясь, потрогал очки, еще раз глянул на карту и быстро вышел.

Ковтун склонился над картой, принялся изучать ее. Красные стрелы, начерченные командармом, указывали пути отхода дивизий. Своих и недавно подчиненных Приморской армии и некоторых других, о которых Ковтун ничего не знал. Потом он позвал машинистку, спавшую за перегородкой, стал диктовать ей приказ.

В штабе было тихо и сонно, только из-за стены доносился монотонный голос радиста, упорно вызывавшего кого-то. Под окнами слышались чавкающие шаги часового.

Проект приказа получился короткий и энергичный, и Ковтун с удовольствием дважды перечитал его. А может, он потому получился таким, этот приказ, что решение командарма наконец-то проясняло задачу, все расставляя по своим местам.

Ковтун слышал, как подъехала машина, как кто-то тяжело поднимался на крыльцо. Оглянулся, когда хлопнула дверь. Это был генерал-майор Шишенин. Его появление обрадовало Ковтуна: весь вчерашний день он оставался старшим во всем штабе и намучился, не зная, что отвечать на настойчивые требования командиров дивизий и отдельных частей. Теперь в штабе собрались все старшие начальники, и это освобождало его от тяжелой обязанности принимать на себя ответственные решения.

Шишенин молча взял из рук Ковтуна листок с текстом приказа, принялся читать.

– Ваше собственное творчество? – спросил с удивлением.

Ковтун показал карту.

– Это распоряжение командарма.

– Ну и ну, – проворчал Шишенин. – Идите, занимайтесь разведкой, не впутывайтесь в дела оперативников.

– Но мне велено подготовить приказ…

– Идите, с командармом я поговорю сам…

Петров проснулся ровно через два часа, словно в нем сработал будильник.

– Хорошо, что вы приехали, – сказал, увидев Шишенина. – Нужно поговорить.

– Да и мне нужно. Я тут прочитал любопытный проект приказа.

– Что же – согласны? – перебил его командарм.

– Сами решили или это согласовано со штабом войск Крыма?

– Пока сам. Но я уверен, что командующий утвердит.

– Не знаю, не знаю…

– И вы и я должны знать. Решать надо немедленно. Иначе падение главной базы флота будет предрешено.

– Такие дела… не решаются самостоятельно.

– А я не самостоятельно. Я советуюсь с вами – начальником штаба войск Крыма.

– Но я только что вступил в должность…

– А вы что скажете? – резко повернулся Петров к двери, в которую входили полковник Крылов и член Военного совета армии Кузнецов.

Он протянул им листок с проектом приказа и стоял перед ними, подергивая головой, ждал, когда прочтут.

– Я думаю – это правильно, – сказал Кузнецов.

– А вы?

– И я так же думаю, – кивнул Крылов.

– Мы не можем ждать, ют в чем дело. Со штабом войск Крыма, конечно, постараемся связаться, но бездействовать в ожидании не можем.

Петров резко повернулся и вышел на крыльцо. Вставал рассвет, хмурый, как и вчера. Только дождь поутих да усилившийся ветер шумел листвой, сушил дороги.

– Переводите штаб в Сарабуз, – сказал вышедшему следом полковнику Крылову…

Головные машины штабной колонны, не разгружавшиеся в этой деревушке, уже через четверть часа выехали в степь. И остановились: неподалеку по дороге, на полной скорости, с юга на север, шел немецкий танк. Откуда он взялся, куда направлялся – ничего было не понять. Некоторые машины начали уже разворачиваться, чтобы укрыться за окраинными домами, но танк промчался, не останавливаясь, и исчез. Он не сделал ни одного выстрела по машинам, но само его появление в нашем тылу заставило ускорить движение.

С севера ветер доносил артиллерийскую канонаду, то затихающую, то усиливающуюся.

Колонна проскочила пустынный, изрытый бомбами аэродром с остовами разбитых самолетов и выехала на окраину Сарабуза. Это был крупный поселок, важный дорожный узел, но и здесь решено было не разгружаться полностью до получения распоряжений из штаба войск Крыма.

Командарм, обогнавший колонну на своей «эмке», уже сидел в облюбованном для штаба глинобитном доме, торопливо писал письмо. Вчетверо сложив бумагу, он вызвал майора Ковтуна.

– Немедленно отправляйтесь в Симферополь, – сказал, заклеивая конверт. – Разыщите генерал-лейтенанта Павла Ивановича Батова и вручите это письмо ему лично. О письме, пока оно не будет вручено Батову, никто не должен знать.

Когда Ковтун уехал, командарм попросил зайти полковника Крылова.

– Мы не можем ждать, – сказал резко, словно продолжал недавний разговор. – Поэтому, Николай Иванович, тотчас же разошлите порученцев во все наши и приданные нам соединения. Командиров и комиссаров прошу прибыть сегодня к семнадцати ноль-ноль в Экибаш, в штаб девяносто пятой дивизии…

«Все, жребий брошен», – подумал Петров, оставшись один. И едва он расслабился, как снова поползли мысли о том, несбывшемся.

«Как понять десантобоязнь?… – Он махнул рукой. – Потомки разберутся и каждому воздадут должное… – Но от навязчивых раздумий было не отмахнуться. – Крит, конечно, – урок, но и первые месяцы нашей войны – тоже урок. А они показали, что немцы рассчитывают на массированное применение техники и войск. Ну выбросили бы воздушный десант в Крыму. Что бы он значил без танков, без артиллерии? Окружить и уничтожить такой десант было бы не так уж трудно. А о вероятности больших морских десантов при нашем господстве на море и говорить не приходится… Почему же десантобоязнь заворожила? Ведь Крым все-таки не остров Крит и мы не англичане…»

Петров сделал усилие, чтобы стряхнуть с себя это наваждение ненужных раздумий, и вышел во двор к толчее штабных автомашин, спрятанных под деревьями, увешанных ветками для маскировки. За машинами расстилалась бурая осенняя степь, над ней низко висели тяжелые, набухшие дождем тучи…

Майор Ковтун приехал только к полудню.

– Видели Батова? – нетерпеливо спросил командарм, когда Ковтун подошел с докладом.

– Так точно, видел.

– Ответ есть?

– Батов велел доложить вам, что ответ будет дан позднее.

– Когда позднее?

– Этого он не сказал.

– А что сказал? – с раздражением, будто во всем виноват Ковтун, спросил командарм.

– Он говорил об отходе на Карасубазар. Не мне говорил, но я слышал.

– Так… ясно, – выразительно сказал Петров. – Можете идти.

Он еще постоял, нервно подергивая головой, и решительно направился к своей машине.

– В девяносто пятую, – коротко бросил адъютанту. Тяжело опустился на сиденье и снова погрузился в свои непростые думы.

На улицах маленького степного поселка Экибаш не видно было ни женщин, ни детей и вообще никого в гражданской одежде: накануне все жители эвакуировались из прифронтовой полосы. За окраиной змеились окопы боевого охранения, виднелась зарывшаяся в землю по самые стволы противотанковая батарея. Возле домов похаживали караульные.

Петров принял рапорты прибывших ранее командиров, прошел мимо часовых в небольшой дом с верандочкой. В окно он видел, как к дому подкатила еще одна зеленая «эмка», из нее вышел невысокий полковник, сильно прихрамывая, направился к крыльцу.

– Полковник Ласкин, командир сто семьдесят второй стрелковой дивизии! – доложился он, войдя в комнату.

– Садитесь, – показал Петров на стул, стоявший возле маленького столика, и посмотрел на ярко начищенные сапоги полковника, успевшие, однако, покрыться в дороге пыльной вуалью. – Вы что, ранены?

– Контузило, товарищ генерал.

Командарм, как показалось Ласкину, кивнул утвердительно и тут же строго потребовал:

– Докладывайте.

Ласкин доложил, что в его соединении на сегодняшний день осталось не больше двух тысяч человек, в артиллерийском полку всего четыре гаубицы, а в танковом – три танка.

Петров слушал, не перебивая, машинально рисовал на листке разные знаки, стрелки.

– Да, – сказал, не поднимая глаз от бумаги, – дивизия у вас слабенькая.

– Мы больше месяца в боях, товарищ генерал, – с обидой в голосе горячо возразил Ласкин, и ремни на его плечах беспокойно скрипнули. – Моя дивизия потеряла около десяти тысяч человек, но позиций не сдавала…

– Вы неправильно меня поняли, – мягко перебил его командарм. – Под понятием «слабенькая» я подразумевал только малочисленность дивизии, но отнюдь не ее боевые качества.

Эта мягкость вдруг заставила Ласкина пожалеть о своей горячности, он подумал, что, пожалуй, напрасно упирал на слова «моя дивизия». Ведь еще месяца нет, как принял ее сформированной, сколоченной, достаточно обученной бывшим командиром полковником Торопцевым. Ласкин пришел в эту дивизию начальником штаба и порадовался за себя. Про них с командиром говорили: «Хорошая пара, один силен опытом и знаниями, другой – неуемной энергией». Неделю радовался. А через неделю командование 51-й армии, обеспокоенное неудачами на Перекопе и, как нередко случалось в подобных ситуациях, охваченное административным рвением снятий и назначений, видя в этом панацею от бед, отстранило Торопцева и назначило Ласкина командиром дивизии.

«Так что «своей» дивизию называть еще рано, – подумал Ласкин. И тут же сам себе возразил: – В боях-то рано? В боях и день бывает за год…»

– Расскажите о людях, о командирах, – все так же мягко попросил командарм.

Ласкин начал говорить о полках и их командирах, о комиссаре дивизии Солонцове, охарактеризовав его как человека огромного опыта и большой души, о своем заместителе подполковнике Бибикове и начальнике политотдела Шафранеком – людях исключительной смелости…

Ласкину казалось, что командарм не слушает, так он был увлечен рисованием своих каракулей. Но Петров слушал с вниманием. И думал о том, что только хорошие люди способны с такой вот восторженностью отзываться о своих сослуживцах и подчиненных. Дурные не упускают случая «приподнять» себя в глазах старшего начальника жалобами на трудности работы с людьми. Петров и прежде слышал о боевых делах этой дивизии, о почетном, по его мнению, определении, какое давали Ласкину в штабе, – «командир переднего края». Сам всегда беспокоящийся о людях, предпочитающий оценивать обстановку не только по докладам порученцев, но и по тому, что видел лично, Петров понимал и ценил командиров, которые часто бывали в окопах.

Все больше нравился командарму этот полковник. А когда узнал, что 172-я дивизия, как и его, Петрова, кавалерийская, формировалась из местного населения всего два месяца назад, то почувствовал к Ласкину особое уважение. Он-то знал, каково в короткий срок сколотить боевое соединение. Такое не под силу равнодушному военному чиновнику. Только горячее беспокойство, бессонные ночи командира, его личное участие в делах частей и подразделений способны заразить горячкой усиленной боевой подготовки штабных работников, командиров полков, батальонов, рот, весь личный состав…

В комнату вошел рослый командир со свежим, мягко очерченным лицом. В петлицах поблескивало по одному рубиновому ромбу. Ласкин замолчал, вопросительно посмотрел на командарма.

– Член Военного совета бригадный комиссар Кузнецов Михаил Георгиевич, – назвал вошедшего командарм. И встал, изменившимся приказным тоном сказал Ласкину: – На данном участке фронта я являюсь старшим начальником. Ввиду того, что пятьдесят первая армия отходит на восток и связи с нею нет, то я подчиняю сто семьдесят вторую дивизию себе и включаю ее в состав Приморской армии.

Он помолчал, ожидая вопросов, и, не дождавшись, добавил мягче:

– Я вызвал вас, Иван Андреич, как и командиров других соединений, на совещание, которое скоро начнется.

Петров повернулся к окну и долго смотрел, как Ласкин, прихрамывая, спускался с крыльца. Во дворе группами стояли командиры. В сторонке разговаривали два генерала – плотный, широкоплечий командир 25-й Чапаевской дивизии Трофим Калинович Коломиец и высокий худощавый командир 95-й Василий Трофимович Воробьев. Отдельной группой стояли полковники – начарт армии Николай Кирьянович Рыжи и командиры 2-й и 40-й кавалерийских дивизий Петр Георгиевич Новиков и Филипп Федорович Кудюров…

«Что сказать им? – спросил себя командарм. И решительно ответил: – Правду, только правду, всю правду! Что противник неспроста обходит справа и слева, ослабив нажим перед фронтом, хочет добиться того, что не удалось в Одессе, – окружить и уничтожить армию в открытой степи. Что связи нет ни со штабом войск Крыма, ни с Москвой. Что отходить нужно немедленно. Куда? Для него этого вопроса не существовало, и он мог бы тотчас отдать приказ об отходе на Севастополь. Но ему нужно было, чтобы все командиры поняли, насколько ответственную и важную ношу взваливает на себя армия. Отходит не ю имя самосохранения, а чтобы спасти других. Спасти для флота важнейшую военно-морскую базу. Манштейн был бы рад, если бы приморцы пошли на восток, вслед за 51-й армией. Так надо ли радовать Манштейна, отдавать ему Севастополь почти беззащитным? Ведь там нет ни сухопутной армии, ни полевой артиллерии, а снятые с кораблей моряки, несмотря на всю их отвагу, едва ли долго продержатся…»

– Ну что? – прервал командарм свои раздумья. – Время?

Он вышел во двор, обошел собравшихся командиров, пожал руку каждому, пронзительно взглядывал им в глаза. Отступил, оглядел всех еще раз, резким жестом руки пригласил в дом.

– Очевидно, больше ждать некого. Кто не прибыл, значит, не мог.

Было ровно семнадцать ноль-ноль, когда командарм вошел в комнату, где вокруг стола толпились генералы и полковники, нетерпеливо махнул рукой, чтобы садились.

– Мы пригласили вас на это расширенное заседание Военного совета, чтобы обсудить единственный, крайне важный вопрос…

Он оторвал взгляд от карты, расстеленной на столе, поверх пенсне оглядел собравшихся, словно проверяя, все ли на месте. Рука привычно шарила по столу, искала карандаш. Усилием воли он заставил руку лежать неподвижно и ровным голосом начал говорить все то, о чем только что думал, ничего не пропуская, не смягчая формулировок.

– Итак, у нас два пути. На Керчь дорога еще не закрыта, и мы можем за одну ночь достигнуть Керченского полуострова. Но туда отходит пятьдесят первая армия. К Севастополю, всего скорей, придется пробиваться. Военный совет считает необходимым посоветоваться об этом с командирами и комиссарами. Чтобы каждый мог высказаться вполне самостоятельно, без обмена мнениями между собой, прошу всех выйти, записать свои мысли и вручить листок Военному совету.

Люди задвигались, вставая, загремели табуретками и скамьями. Выходили один за другим, насупленные, посуровевшие. Для всех было неожиданным и непривычным такое «голосование». Входили, подавали листки командарму, облегченно опускались на свои места.

Скоро на столе лежали две стопки бумаги – большая и совсем маленькая, в несколько листков.

– Ваши мнения нам ясны, – сказал командарм, прихлопнув рукой ту стопку, что была больше. – Но хотелось бы послушать их авторов. Начнем, – он оглядел молчаливых командиров и комиссаров одного за другим, – начнем с левого фланга, с полковника Капитохина. Прошу.

Капитохин был единственным на совещании командиром полка. И все подумали, что именно поэтому командарм предложил высказаться ему первому. Но Петров очень бы удивился, если бы ему сказали об этом. Бог знает с каких времен, может, с гражданской войны, где люди определялись не нашивками, а личными достоинствами, он привык в любом человеке видеть прежде всего человека, а потом уж его служебное положение.

– Я за то, чтобы оборонять Севастополь, – коротко сказал Капитохин.

– Запишите, Николай Иванович, – повернулся командарм к сидевшему рядом полковнику Крылову. И поднял голову: – Полковник Пискунов?

– Считаю, что нужно идти защищать Севастополь.

– Генерал-майор Коломиец?

– Я думаю, идти надо к Севастополю.

И четвертый, и пятый командиры говорили, как рапортовали: на Севастополь. Затем поднялся командир 95-й дивизии генерал-майор Воробьев.

– Я считаю, что нужно отходить на Керчь, – сказал он, и все недоуменно оглянулись на него: разве не ясна обстановка?

– Поясните, – попросил командарм.

– Противник глубоко охватил армию слева и, значит, без боя в Севастополь не пройти. А чем будем пробиваться? Ведь у нас почти не осталось снарядов. К тому же местность там гористая и дороги очень тяжелые. Можно растерять армию еще до выхода к Севастополю. А при отходе на Керчь армия сохраняется и мы соединяемся с основными силами Южного фронта.

«А для чего существует армия? – хотелось спросить Петрову. – Разве главная задача армии – самосохранение, а не разгром врага? Ох уж эта довоенная болезнь: как бы не растерять амуницию!»

Он пристально, через очки, смотрел на генерала и думал: сказать или не сказать? Не сказал. Не мог бросить такой упрек человеку, которого хорошо знал по Одессе как боевого командира.

И еще трое высказались за Керчь, и опять Петров промолчал. Дискуссии и обвинения были сейчас ни к чему. Будет приказ – отходить на Севастополь – и всем, в том числе этим, несогласным командирам, придется отдать все силы, может, даже и жизнь, чтобы выполнить его. Горькие слова надо говорить подчиненным лишь тогда, когда они, эти слова, помогают делу. В иных случаях это не более как срыв характера старшим начальником над беззащитным подчиненным.

– Все ясно, – сказал командарм, вставая, и все задвигались, поднялись. – Слушайте решение: армия отходит на Севастополь, чтобы совместно с силами Черноморского флота оборонять военно-морскую базу и город. Отход совершать дивизионными колоннами по установленным в приказе маршрутам. Приказ получите тотчас же. Отход начать немедленно, с наступлением темноты. Двигаться в максимально высоком темпе, чтобы успеть пройти рубеж Бахчисарая до подхода к нему крупных сил противника. Тяжелая артиллерия и вся тяжелая техника пойдет кружной дорогой через Алушту—Ялту. Темпы – вот от чего сейчас зависит выполнение задачи…

Он и сам не стал ни минуты задерживаться, сел в машину, обгоняя пикапы и «эмки», помчался на юг к Сарабузу. Кое-где в темной пелене туч просвечивала густая вечерняя синева. Теперь это радовало: по сухим дорогам войска пойдут быстрее, и к рассвету некоторые достигнут реки Альмы, а то и Качи. Там уже можно закрепляться, там за спиной будет Севастополь.

На душе у командарма было легко в этот час. Решение принято, приказ отдан – конец неясностям. И он уже удивлялся, почему не сделал этого хотя бы днем раньше. Сомнений насчет того, утвердит ли его решение командующий войсками Крыма, теперь не было. Утвердит. Потому что только так и должен был поступить командарм Приморской. Только так – решительно, смело – и должен поступать любой командир. Доблесть бойца – не дрогнуть в бою, доблесть командира – принимать на себя ответственность решений, если того требует обстановка…

X

Изломанные, вывернутые взрывами руки и ноги, кровь, розовые обнажения костей, черные лохмотья рваных ран, стоны, крики, ругань, отчаянная, грубая и стеснительная, когда боль прорывается сквозь долгое терпение, быстрый, как обвал, рев самолетов, грохот близких разрывов, дым и пыль, словно ватой забивающие пересохшее от жары горло, едкий пот, заливающий и без того слезящиеся от бессонницы глаза, похожая на озноб нервная дрожь, с которой так трудно справляться, – все это смешалось, превратилось во что-то огромное, неотвратимое, как горный поток. И он кидал ее, как хотел, беспомощную, не способную что-либо сделать, что-либо изменить в этой бушующей стихии войны. Да она, капитан медицинской службы Люсиль Григорьевна Цвангер, и не могла ничего желать – не было сил. Все ее мысли сосредотачивались вокруг одного: только бы хватило гипса, бинтов, шин. И только бы не упасть во время операции. Все ее мечты сводились к одному: чтобы хоть на день, хоть на час прервался поток раненых и она могла бы лечь на койку, на пол, на землю и спать, спать, спать…

– Люсиль Григорьевна, да вы же вся израненная!…

Дремотная одурь отлетела прочь, Цвангер увидела полные ужаса глаза медсестры Нины Панченко и сама испугалась, принялась оглядывать себя. Шинель, которую она надевала в своем полусонном состоянии, была искромсана осколками.

– Чья это шинель?

– Да ваша же, ваша!

Только тут Цвангер как следует разглядела, что шинель действительно ее. Но почему она так издырявлена? И поняла: шинель висела у окна, и залетавшие осколки рвали серое сукно. Вот ведь как бывает: ее, военврача, даже не задело, а шинели досталось.

– Ничего, – успокоила ее Нина. – Я вам залатаю.

Военврач положила ей руку на плечо, благодарно сжала пальцы и вышла из хаты. Пасмурный этот вечер был тих и прохладен. Да пора и быть прохладе: почти ноябрь на дворе.

Медсанбат жил своей обычной беготной, шумной жизнью. Но после частых переездов здесь, в Старых Кудеярах, где наконец-то устроились хорошо и, хотелось верить, надолго, все было не так, как в других местах. Исчезла нервозная суета, во всем чувствовалась обстоятельность. Все было здесь налажено, как и полагается в медсанбате, – четко работал сортировочный взвод, легко раненные отправлялись в полевой госпиталь даже без осмотра ран, тяжелые уносились в операционные: с проникающими ранениями – в одну, с ранениями конечностей при больших зонах повреждений или переломов – в другую для срочной первичной обработки. Все было хорошо здесь, в Старых Кудеярах. Вот только бы поспать хоть немного.

Она несколько раз глубоко вздохнула, торопясь надышаться свежим воздухом, дождалась, держась за стенку, когда перестанет кружиться голова, и пошла в хату с намерением заснуть наконец и спать, сколько будет можно.

Ей показалось, что она только положила голову на чью-то свернутую шинель, как услышала над собой голос медсестры, тихий, страдающий оттого, что приходится будить.

– Раненых привезли. Есть очень тяжелый…

Она вскочила, увидела черные окна и поняла, что на дворе уже ночь и что поспать ей все-таки удалось. Поняла, но не почувствовала: голова по-прежнему гудела и в глазах мельтешило, словно в хате висела изморозь.

Военврач вышла во двор, постояла, послушала тишину, нарушаемую только надрывным гулом привезшей раненых машины да торопливым говором санитаров.

Один из привезенных оказался с тяжелым осколочным ранением в живот. Немолодой, даже, как ей показалось, совсем пожилой, красноармеец прижимал большие рабочие руки к белой перевязи бинтов и, не произнося ни звука, ни стона, смотрел перед собой пристальным отсутствующим взглядом. И когда его уже раздели на операционном столе и обнажили сразу закровяневшую черную рваную рану, он не вскрикнул, даже не поморщился, словно все это его не касалось и он только по солдатской исполнительности своей присутствует тут.

Операция длилась долго, очень долго и вконец умаяла врачей и медсестер. Но когда были наложены последние швы и санитары, почти не дыша, чтобы, не дай бог, не встряхнуть раненого, унесли его, все посмотрели друг на друга с облегчением, с улыбками: как же, спасли человека, можно сказать, совершенно безнадежного из могилы вытащили.

Над степью уже дымился хмурый рассвет, когда Цвангер снова вышла подышать свежим воздухом. Но свежесть не взбодрила, скорее получилось как раз наоборот: снова нестерпимо захотелось спать. Начала подсчитывать, сколько недоспала за последние недели, и не могла подсчитать: получалось что-то очень уж много. И если бы не радость от только что содеянного, она, наверное, тотчас пошла бы спать. Потому что неизвестно, сколько отпущено минут до очередной партии раненых. Но она стояла и дышала, смотрела, как вырисовываются в сером рассвете крыши домов, силуэты тополей, черные спички столбов.

Эту безмятежность рассвета вдруг нарушил частый стук сапог по окаменевшей тропе, и она очень удивилась, узнав в бегущем комиссара медсанбата Заславского.

– Эвакуация. Срочно сворачиваемся! – еще издали крикнул он.

– Что, прямо сейчас?

– Немедленно! Грузите раненых на машины!

– А где машины? Пришлют?

– Никто ничего не пришлет! – с необычной для него злой нервозностью крикнул Заславский. – Грузите на какие есть.

– Но ведь мало машин, – возразила она. – Раненых взять – и то не хватит. А медперсонал? А имущество, хирургические инструменты, автоклав?…

– Сейчас не до дискуссий. – Заславский снова перешел на свой обычный мягкий тон. Он шагнул к ней, тронул шинель, нащупал дырку, зацепил за нее пальцем, как крючком, и, дергая при каждом слове, произнес весомо: – Санитаров строем с оружием отправить пешком, автоклав, все имущество придется бросить. Врачей и медсестер как-нибудь уместить вместе с ранеными. Как-нибудь. И торопитесь, армия уже отходит.

– Куда?

– К Севастополю. Нам приказано срочно двигаться на Симферополь, на Алушту и дальше по Ялтинской дороге…

– По горам?! – воскликнула она. – Это же раненые, а не вещевое имущество. Знаете, какая там дорога?… Почему не напрямую через Бахчисарай? И быстрее, и дорога ровная…

– Приказано по Ялтинской! – повысил голос Заславский. И опустил наконец дырку, отступил на шаг. – Когда вы отвыкнете от гражданской привычки спорить?

– Каждый человек должен отстаивать свое…

– Но не в армии, не на фронте. Сейчас, отстаивая свое, вы теряете время… Я прошу вас, – снова шагнул он к ней, – поторопитесь, пожалуйста…

Она и сама спохватилась, что за разговором теряет время, заметалась, не зная, за что в первую очередь браться.

Утро прошло в суете и спешке. Как ни прикидывали, все выходило, что мест на машинах не хватает даже для раненых. А на чем эвакуировать медперсонал, на чем вывозить самое основное, хотя бы те же перевязочные средства? Севастополь, конечно, – база большая, но по опыту знала Цвангер, что в таком деле нельзя рассчитывать на дядю… И вдруг сообразила, куда деть бинты, вату и прочее мягкое, закричала, чтобы высыпали всё в кузова машин, а поверх укладывали раненых, и сама кинулась разравнивать эту необычную подстилку.

И тут она вспомнила: а как же с красноармейцем, раненным в живот, которого они только что оперировали? Побежала к Заславскому, словно он мог чем-то помочь.

– Выезжайте немедленно. Немедленно, – увидев ее, быстро сказал комиссар. – Все уже отошли, мы снимаемся последними…

Она начала доказывать, что непременно надо взять раненного в живот. Знала, что нельзя брать, что любая дорожная тряска для него сейчас – верная смерть, и все же говорила и говорила, даже кричала…

Она почувствовала, что кто-то тронул ее за рукав, властно тряхнул.

– Командир взвода, проснитесь!…

И вдруг увидела комиссара не там, за столом, а рядом с собой и поняла, что заснула стоя, что говорила все это во сне.

– Выезжаем, – сказала она и, неловко повернувшись, пошла к выходу.

Над двором висел все тот же серый рассвет. Крики санитаров, стоны и ругань раненых, гул уже заведенных машин, – все смешалось в какой-то монотонный, взвинчивающий нервы шум.

– Люсиль Григорьевна!…

К ней бежала санитарка Нина, тащила за руку какого-то мальчишку.

– Люсиль Григорьевна, ют он присмотрит…

– За чем присмотрит?

– Да за раненым же. Что ночью оперировали. Его же нельзя везти – умрет дорогой.

Сердце сжала боль. Что это за война такая! Сколько их уже было, кому она не могла помочь! Свою бы жизнь отдала, чтобы спасти чужую. Но тяжелое ранение, как пропасть, разделяет людей: одни еще по эту сторону перевала жизни, другие – почти по ту. И все ее знания и умения, вся ее нетерпеливая страсть спасти человека ничего не могли сделать. Сколько таких было! А сколько еще будет?

– Вы не беспокойтесь, – страстно заговорил мальчишка, по-своему поняв ее молчание. – Я все сделаю. Я ничего-ничего на свете не боюсь. Вы только фонарь поставьте.

– Фонарь? Какой фонарь?

– Я ничего не боюсь… Кроме темноты…

– Мы раненого в сарае положили, а там темно, – пояснила Нина.

– Поставьте фонарь, поставьте. И объясните мальчику, что надо делать…

Она потрепала его вихрастые волосы, отвернулась, чтобы спрятать готовые выплеснуться слезы, и пошла к машинам…

Колонна выглядела странно. Машины были облеплены людьми, многие сидели на бортах, опустив в кузова одни только ноги, некоторые стояли на подножках.

В Симферополь въехали, когда было уже совсем светло. По-старушечьи укутанные платками женщины стояли на тротуарах, молча смотрели на надсадно гудевшие машины. Слишком явным было направление движения машин, слишком убедительным был их вид, чтобы не понять, куда они едут и почему спешат.

Шофер резко затормозил, и Цвангер увидела перед капотом женщину с корзиной в поднятых руках.

– Возьмите, милые! – кричала женщина.

– Некуда! – сердито крикнули на нее с подножки. – Не видишь, ранеными переполнены?

– Возьмите… для раненых!

Тряпица, прикрывавшая корзину, сползла и Цвангер увидела отборные, одно к одному, красные яблоки. И тут же, словно только того и дожидалась, толпа на тротуарах задвигалась, из-за людей высунулся ящик, затем другой. В ящиках блестели банки каких-то консервов, громоздились аппетитные горбухи, как видно, только что испеченного хлеба, виднелись горлышки бутылок.

– Берите, все равно немец пожрет!…

– Не останавливаться, – испуганно сказала Цвангер шоферу и замахала рукой женщине, чтобы освободила дорогу.

– Взяли бы, да некуда! – кричал сверху чей-то высокий просительный голос. – Для людей места нема!…

Но из толпы, видимо, поняв, что ящики класть и в самом деле некуда, стали протягивать яблоки, банки консервов, круглые хлебы, и кое-кто с бортов брал их, передавал в кузова.

На перекрестке колонна свернула в узкую улочку, уставленную белыми мазанками с цветастыми занавесками на маленьких окнах. В конце улицы Цвангер увидела далеко впереди черные горбы лесистых гор и облегченно вздохнула: город оставался позади. Но тут же снова испуганно сжалась: ей показалось, что вдоль дороги по неглубокому кювету, багрово поблескивая, течет кровь. С кузова впереди замахали руками, и кто-то уже начал приподниматься, чтобы взглянуть на необычный ручей. Старик с ведром стоял над ручьем, черпал ковшом кровавую жидкость.