Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 47 страниц)

XIII

«Красноармейцу т. Зародову И.Т.

Военный совет Приморской армии, отмечая Ваши боевые заслуги в боях с ненавистным врагом – немецкими фашистами, вручает Вам, бойцу-приморцу, настоящую грамоту, как свидетельство высокой боевой доблести, храбрости, ненависти к врагу и горячей преданности своему народу, проявленные Вами в Великую Отечественную войну…

Военный совет выражает полную уверенность в том, что Вы и впредь покажете образцы мужества, доблести и отваги в дальнейших боях за независимость и свободу нашей Родины, за счастье нашего советского народа».

И подписи, подписи.

Нина почувствовала, как сжалось сердце. «И впредь…» Во имя этого-то «И впредь» и выдана Ивану грамота, а не только как итог былых заслуг. Но таково женское сердце: просветленное, обласканное, оно не желает видеть впереди никаких грозных «И впредь», а только покой и радость.

Нина прижалась щекой к плечу Ивана, сказала еле слышно:

– Ваня, у нас с тобой знаешь что будет?

– Знаю, – весело отозвался он. Снял пилотку, подставил солнцу стриженую голову, зажмурился: – Хорошая жизнь будет.

– Я не о том…

– Конечно, не у одних у нас. У всех… После такой войны… Он почему-то задыхался от ее близости. Непослушными руками взял у Нины листок Почетной грамоты, сложил, принялся осторожно засовывать в карман, чтобы не помять.

– Товарищ боец!

Он вздрогнул, так неожиданен был этот строгий голос. Молоденький младший лейтенант, – сразу видно: только с курсов, – стоял перед ним, держа руку у фуражки. Патруль.

– Почему без головного убора?

Застучало в висках. Таким тоном?! При Нине?!. Взял бы этого петушка одной рукой, да сдерживали полоски тельняшки, выглядывавшие из-под расстегнутого ворота.

Иван надел пилотку и расстегнул ворот, показав полоски своей тельняшки. Уловил новый блеск в глазах патрульного, спросил:

– Браток, не знаешь, где тут…

– Туалет что ли?

– Сам ты туалет!…

Младший лейтенант оглянулся на двоих своих бойцов, стоявших поодаль, соображая, что теперь делать: обидеться и исполнить обязанность патрульного или наплевать на нее, поскольку свой брат, флотский.

– В комендатуре у нас туалет хороший.

– Вот и ходи, раз хороший.

– Комендант майор Старушкин очень любит водить туда таких бойких, как ты.

– Некогда мне по туалетам расхаживать. Сам видишь. – Он покосился на напрягшуюся в ожидании Нину.

– Нашел время на свиданки ходить, – ничуть не обиделся младший лейтенант. У него было хорошее настроение по случаю вчерашнего выпуска, по случаю сегодняшнего первомайского и такого спокойного солнечного дня.

– Другого времени, может, и не будет. Сам знаешь. Сегодня в город пустили по случаю праздника. А завтра…

– Да, завтра, – поскучнел патрульный. Поднял глаза к небу, в синей глубине которого беззвучно висел одинокий крестик «юнкерса». Последнее время они повадились летать ежедневно. Зенитчики по одиночкам не стреляли, жалели снаряды.

– Кто знает, что будет завтра, – повторил Иван, решив, что патрульный такой уж тугодум, не соображает.

– Я знаю, что вам надо, – сказал младший лейтенант. – Шагайте прямо по этой улице. Дойдете до Приморского бульвара, увидите там павильончик такой каменный. У него еще угол отбит снарядом. Найдете…

Иван хотел спросить, что там такое, в павильончике, да подумал: лучше без расспросов отвалить поскорей.

– Там вывеска есть, разберетесь, – напутствовал младший лейтенант, озорным глазом косясь на Нину. – Все честь по чести.

Все в Севастополе было честь по чести, и это удивляло. Улицы расчищены, разбитые фасады домов загорожены заборами, вывешены флаги по случаю праздника, посверкивают отмытые витрины магазинов. И плакаты висят, и портреты «стахановцев фронта» – снайперов, лучших командиров.

– А я так ждала, – говорила Нина, прижимаясь к Ивану. – А от тебя ни одного письма. Думала, убили, или того хуже – забыл?

– Что письмо, я сам хотел…

– Как тебе удалось снова в Севастополь попасть? Это ж не просто.

– Не просто.

Он помолчал, не желая портить хороший день горькими воспоминаниями.

Еще зимой вернулся бы, как первый раз из госпиталя выписался, да буря помешала.

– Буря?!

Нина недоверчиво посмотрела на него. На войне одна помеха – либо смерть, либо тяжелое ранение. Какая бы ни была непогода, хоть стихийное бедствие, – все пустяк в сравнении с бедствием войны. Ждала, что Иван как-то объяснит нелепые свои слова, скажет: пошутил. Он молчал, уходя от воспоминаний. Но картины той зимней ночи все вихрились перед ним. Виделся тесный, забитый кораблями ковш Туапсинского порта, волны, перехлестывавшие через мол, якорные цепи и стальные тросы, рвущиеся, как нитки, стоны гудков и сирен, прорывающиеся сквозь свист ветра. Гидросамолет попытался взлететь, спасаясь от шторма, его бросило в море. Катер-охотник перевернуло вверх килем. Но другой волной его снова поставило на киль и он ушел на так и не успевших заглохнуть двигателях. Если бы не видел это своими глазами, не поверил бы, что такое может быть. Корабли било о пирс, друг о друга, гнуло форштевни, мяло борта. Мощная броневая обшивка крейсеров, выдерживающая удары тяжелых снарядов, трещала по швам. Кнехты, захлестнутые в несколько тросов, вырывало из палубы… И так четырнадцать часов подряд. Многие корабли и транспорты, оказавшиеся тогда в порту, встали на ремонт на недели и на месяцы. А он, бывший краснофлотец Зародов, собиравшийся со вновь сформированной маршевой ротой плыть в Севастополь и участвовавший в том бою со стихией, попал в госпиталь с перебитыми ногами. Их резануло лопнувшим тросом и, по общему мнению, резануло вскользь, счастливо. Могло быть хуже…

Рассказывать все это Нине сейчас, в такой день?…

А через два месяца – снова маршевая рота, снова порт и на тот раз спокойная погрузка. Транспорты шли в сопровождении крейсера и двух эсминцев. Шли, дымили в десяток труб, и все, кто был на палубах, спрашивали друг у друга: как далеко можно разглядеть с самолета эти дымы? Умные люди просвещали: с километровой высоты дым в море видно чуть ли не на сотню миль. И всем было ясно: незаметно не прокрадешься. Тем более, что шли днем, рассчитывая придти в Севастополь в начале ночи, чтобы кораблям до утра разгрузиться и погрузиться, и снова уйти подальше в море.

Как раз солнце заходило, и все, кто изнывал на палубах в ожидании, мысленно и вслух торопили солнце, представляя, как хорошо видны силуэты кораблей на розовом закате. К счастью уже кружил над караваном гидросамолет прикрытия, когда появился немецкий торпедоносец. Он шел над самой водой, но кто-то глазастый далеко углядел его с палубы, закричал. И весь корабль закричал, как один человек. Но летчик тоже оказался глазастым, пошел наперерез, издалека открыл огонь: главное не сбить, главное не дать прицельно сбросить торпеду. Старенький самолет с поплавками, но маневренный, верткий.

Первый торпедоносец ушел круто вверх, не сбросив торпеду. Но со стороны солнца, чтобы не разглядели с кораблей, зашел другой. Сброшенная им торпеда достала бы впереди идущий транспорт, да подвернулся эсминец. Или же нарочно подставил борт, поди, пойми. Эсминец тонул, а перегруженный транспорт шел вперед, не останавливаясь. И когда проходили мимо него, многие на транспорте плакали и ругали, как придется, фашистов, командира корабля, не отдающего приказ застопорить ход, всю войну эту проклятую. А с тонущего эсминца доносилась песня «Раскинулось море широко…»

Как расскажешь такое? Да и надо ли рассказывать? Это после войны, когда все будет забываться, те, кто останется жив, начнут ворошить прошлое, может даже и хвастаться пережитым. Но теперь… Забыть бы все и не вспоминать…

Тот одинокий гидросамолет и спас их. Одна торпеда прошла под кормой, и от другой капитан как-то умудрился увильнуть, а третья шла прямо на транспорт. И видно уж было, что не отвернуть. И сотни людей, стоявших на палубе, затаили дыхание, не сводя глаз с искрящегося следа. Гидросамолет ринулся на этот след и понесся так низко, словно хотел протаранить торпеду. Но он сбросил серию мелких бомб. Точно сбросил, вовремя: торпеда рванула в полукабельтове от борта. А самолет, чтобы не зацепить транспорт, заложил крутой вираж, но черпнул крылом морской водицы. И весь корабль, только что дружно, в единый голос, кричавший «Ура!», охнул, как один человек.

Что было потом, Иван так и не знает. Далеко за кормой самолет все взмахивал над волнами одним крылом, как подбитая чайка. А потом пропал в густеющем сумраке.

Не позавидовал он тогда морякам да летчикам на этой дороге жизни, ох как не позавидовал!…

За домами глухо ухнул взрыв, донесся слабый, задушенный стенами крик. И хоть был он подобен комариному писку, ясно слышалось, как человеку больно. Иван дернулся, чтобы бежать туда, на крик, но другой взрыв рванул ближе, и он шатнулся к Нине, оттеснил под арку, прижался всем телом, заслонил. И вдруг почувствовал под рукой ее тугой живот, отстранился.

– Ты чего? – смущенно спросила Нина.

– А ты?… Я все спросить хочу…

Она прижалась к нему.

– Я тебе говорила: у нас будет…

– Меня же, сколько не было.

– Дуралей! – Нина засмеялась. – Так уж скоро восьмой месяц.

– Не может быть!… В такое время!…

Он сам не понимал, что говорил. Ошарашила его эта новость. Ошарашила почище, чем в тот раз, осенью, когда он попал в медсанбат, и Нина пришла к нему чистенькая, умытая, в белом халатике. Тогда он будто тонуть начал, так не хватало воздуха, и понял, что девчонка эта для него всё.

– Как же быть-то, как же… война ведь…

– Природе все равно – война не война.

– Тебе надо уехать. Все ведь может быть…

– Теперь везде все может быть.

– А мне-то как?… Что мне-то?…

– Чего тебе, воюй, знай. Теперь уж это мое дело.

Нина снова засмеялась, и он вдруг почувствовал себя перед ней маленьким, никчемным. Но все взбунтовалось в нем от такой мысли, он начал лихорадочно соображать, что бы такое сделать важное для Нины, чем бы помочь. Всплыло в памяти самоуверенное заявление младшего лейтенанта – «Я знаю, что вам надо». И вдруг он понял, о чем говорил патрульный. Схватил Нину за руку, быстро повел по улице. Мелькали витрины, вывески, лица людей, плакаты на стенах и заборах – артист Лемешев в шоферской кепке из кинофильма «Музыкальная история», надпись «Агитпункт» с приклеенной у входа газетой «Маяк коммуны», человек в дверях парикмахерской, кричавший «Фронтовикам без очереди!», мальчишка – чистильщик сапог, призывно стучавший щетками…

– Куда ты меня тащишь? – смеялась Нина, слабо сопротивляясь.

– Сейчас, сейчас, – повторял Иван. – Приморский бульвар… угол отбит…

Патрульный ничего не напутал: видно, не первые были Иван с Ниной, кого он направлял по этому адресу. Каменный павильон с углом, отбитым снарядом, Иван нашел быстро, и увидел то, что ожидал, – небольшую вывеску с надписью «ЗАГС».

– Чего надумал-то? – испугалась Нина.

– Чего надо… Хочу, чтобы он был Зародовым…

Пожилая женщина, сидевшая за столом, фазу встала, как только они открыли дверь.

– Проходите, проходите, пожалуйста, – заговорила она так обрадовано, словно только их и ждала целый день. Взглянула на Нину, все поняла и забегала по комнате, подставляя стулья. – Что ж вы, милые, так поздно-то, пораньше бы надо.

– Да мы и не знали, – смутился Иван. – Да и война ведь.

– Конечно, конечно. Ну, вы садитесь, садитесь. Без свидетелей? Ладно, я свидетельница.

– Найдем кого-нибудь.

Ивану хотелось, чтобы все было честь по чести в этот день, он выскочил на улицу, заоглядывался, решая, кого бы позвать. Увидел пестро раскрашенную «эмку», кинулся к дороге, поднял руку.

– Чего тебе? – сердито спросил шофер, притормозив;

– Женюсь я…

– Ну и женись.

– Свидетели нужны. Хотя б один.

Он видел в глубине «эмки» каких-то людей и говорил громко, рассчитывая, что выйдет хоть кто-нибудь. С другой стороны машины открылась дверца, и вышел генерал в поблескивающих пенсне, с усиками, с ремнями через оба плеча.

– Извините, – попятился Иван, – не знал я…

– А где невеста? – спросил генерал.

– Там, – кивнул он на открытые двери ЗАГСа.

– Что ж, надо уважить фронтовика.

Следом из машины выскочил молоденький лейтенант, совсем мальчишка, вдвоем они вошли в сумрачное помещение, оба пожали руки Ивану, Нине, женщине за столом, генерал серьезно, а лейтенант с веселым озорным любопытством. Потом все расписались в какой-то книге. Подпись генерала показалась Ивану знакомой, он еще наклонился над книгой и вспомнил: точно такая же подпись была на Почетной грамоте. «Там стояло: «Командующий войсками Ив. Петров».

– Что ж это?! – пробормотал он. – Да я теперь!…

– Не сомневаюсь, – сказал генерал, словно читал его мысли. – Героя сразу видно. К другому бы я в свидетели не пошел.

Он снова пожал всем руки, пожелал счастья, победы над врагом и вышел, добавив, что не может больше задерживаться, ждут дела.

Эта случайная остановка породила в душе командарма тихую и светлую печаль. Всю дорогу он не проронил ни слова, вспоминая другие свадьбы, довоенные. О них в Ташкенте оповещали длинные медные трубы – карнаи. Карнаям стонуще вторили сурнаи. Бубны то и дело вскидывали свою пулеметную дрожь. Чтобы весь город знал и торжествовал вместе с молодыми, с их родными и друзьями. А теперь приходится справлять свадьбы так вот, второпях, отпросившись у войны на несколько часов. Но и это радовало. Какую же надо иметь веру в победу, чтобы справлять свадьбы в Севастополе?!

А Иван в это время вел свою Нину по залитому солнцем Приморскому бульвару и все никак не мог придти в себя от случившегося.

– Ну влип, так влип, – растерянно повторял он.

Нина молчала, не замечая двусмысленности этой фразы, у нее были свои думы, свои беспокойства, куда более серьезные, чем у Ивана.

– Пойдем, я тебе что-нибудь куплю, – предложил он.

– Зачем?

– Муж всегда должен что-нибудь покупать своей жене.

Она засмеялась и открыла дверь, прижатую к небольшой витрине, наполовину забитой фанерой. За прилавком сидела совсем молоденькая девчушка, одетая по-зимнему, – в пальто с меховым воротником.

– Озябла? – спросил Иван.

– Боюсь, – прошептала девушка. – Стреляют.

– Так чего тут сидишь?

– А вдруг кто придет. Вы же вот пришли.

– Мы – особая статья.

– Нельзя закрывать, – наставительно, как маленькому, стала разъяснять она. – Людям спокойнее, когда часы работы соблюдаются. И с фронта приходят, вот как вы. Карандаши берут, конверты. Письма-то надо писать.

– Храбрая ты! – сказал он, с удовольствием пересыпая карандаши в коробке.

– Ой, что вы, трусиха я, – девушка махнула обеими руками. – Сижу и трясусь, как овечий хвост.

Дверь толкнулась от ветра, и девушка напряглась вся, сжалась, – не от взрыва ли?

– Так ты себя совсем перепугаешь.

– А как же не бояться-то?

– А так вот, не бойся и всё.

– А вы разве не боитесь? Там, на фронте?

– Мы?…

Он задумался. Как не бояться? Все боятся смерти. Но страшнее выказать эту боязнь. Лучше умереть, чем струсить…

– Ваня! – ревниво позвала Нина, и он замер от новой волнующей интонации, прозвучавшей в ее голосе, от такого домашнего слова «Ваня». – Посмотри, что я для тебя нашла.

Он не сразу даже и понял, что Нина держала в руках. Оказалось галстук, ярко красный довоенный галстук.

– Зачем он мне?

– Ну, тогда трость. Ты, наверное, хорошо будешь выглядеть с тростью. А еще соломенную шляпу.

– Хорош, я буду, заявившись таким во взвод.

Девушка-продавщица весело захохотала, должно быть, представив себе эту картину.

– А больше ничего нету.

Он оглядел прилавок: в самом деле, ничего. Лежали детские переводные картинки, почтовые марки, ссохшаяся липкая бумага для мух, какие-то хозяйственные металлические подставки, огромные, неизвестно для чего сделанные такими, пуговицы.

– Давай уж галстук. Выну в свободную минуту, погляжу, вспомню.

– Бумагу все берут, – подсказала девушка. – И карандаши. Письма писать будете.

– Пудреницу давай. И картинки. Пригодятся.

Он посмотрел на Нину. Продавщица тоже посмотрела на нее, все поняла и покраснела.

Рассовав по карманам покупки, они пошли к берегу, возле которого, метрах в десяти, стояла мраморная колонна с бронзовым орлом наверху, и еще издали увидели над морем группу немецких самолетов. То, что это немецкие – сомнений не было, – наши таким скопом не летали.

Слева, из-за мыска, отсекавшего бухту от моря, вынырнули два наших истребителя, затем еще два, и Иван, только что оглядывавшейся, куда бы укрыться, не тронулся с места. Он был уверен: пусть немецких самолетов больше, но и четыре истребителя не пустят врага в город, не дадут испортить такой день.

Светило солнце, зеленели уцелевшие деревья на бульваре, а над морем, совсем близко, крутилась, гудела, трещала пулеметными очередями привычная для севастопольцев карусель воздушного боя…

XIV

В густом предрассветном сумраке краснофлотцы крепили грузы по-штормовому, подолгу возились у щелястых бочонков, поставленных на попа.

Чего везем? – бодро спросил чей-то молодой голос.

– Чего надо, то и везем, – недобро буркнул краснофлотец.

– Бомбы, не видишь что ли? – ответил другой голос, низкий, рассудительно-спокойный, принадлежавший, как определила Сарина, пожилому красноармейцу.

– Мы что же, на бомбах поедем?

– Не поедем, а пойдем.

– Один хрен, все тама будем. Скажи лучше, когда пойдем-то?

– Как управимся.

– А когда вы управитесь?

Что ответил краснофлотец, Сарина не расслышала, в этот момент над головой гулко хлопнула дверь.

– Так возьмете или не возьмете? – осипши, срываясь на фальцет, крикнул кто-то.

– Нет, не возьму. – Голос флотского командира звучал уверенно, бескомпромиссно.

– Так и доложить?

– Так и доложите своему начальству.

– Послушайте, товарищ командир. Осталось всего несколько бомб, не везти же их обратно.

– Да куда я их дену?! Вся палуба завалена бомбами.

– А вот тут, под лестницей.

Сарина отступила, вжалась спиной в какую-то шину, стала совсем не видной в сумраке, укутавшем корабельные надстройки.

– Под трапом люди.

– Мы потеснимся, – сказал пожилой красноармеец.

– Давай, чего там, – поддержал молодой. – С бомбой в обнимку, не с бабой, без волнительности.

– Ишь, осмелел, – недовольно проворчал пожилой. И подытожил: – Что сверху она, что снизу – все одно нехорошо.

– Ну, глядите, – помолчав, сказал флотский командир. – Заштормит, как бы они вам мужское начало не прищемили.

– А нам оно ни к чему теперь. В Севастополе другое начало в цене.

– Ну, глядите, чтоб не ныть потом…

Сарина, совсем собравшаяся было идти в каюту, где поместило ее корабельное начальство, замерла в своей нише. Захотелось послушать, что еще скажут про Севастополь. Но разговоров больше не было. Вскоре лебедка один за другим бухнула на палубу два щелястых бочонка. Краснофлотцы засунули их под трап, подоткнули с боков, захлестнули тросами, притянули к стойкам.

Две недели не была Сарина в Севастополе, а истосковалась. В Керчь они ездили вчетвером Лида Ракова, зачинательница бригад помощи фронту, Паша Лунев, начальник связи МПВО, совсем молодой парнишка Миша Медведев, прославившийся в Севастополе, как токарь-виртуоз, мастер по скоростной обработке минометных стволов и она, Сарина, секретарь горкома партии по промышленности. Керчь и Севастополь издавна соревновались между собой…

Соревнование! Боже мой, каким миром и светом пронизано это слово! Боже мой!…

В Керчь они добирались долго. Сначала на крейсере «Красный Крым» до Новороссийска, оттуда на тральщике «Щит», а затем на мотоботе. На причале, куда их высадили, было тихо и пустынно. Никто делегацию не встречал, что гостеприимным севастопольцам показалось более чем странным. Море зеркально-гладко расстилалось до самой Тамани, серой полоской обозначившей горизонт. Гора Митридат густела весенней зеленью, сочными красными пятнами выделялись черепичные крыши. И вообще все в этой весенней Керчи выглядело целехоньким, празднично приукрашенным. И в Севастополе перед маем навели порядок, вымели улицы, даже деревья побелили, но в Керчи, в сравнении с Севастополем, был прямо-таки довоенный рай.

Они шли по центральной улице, застроенной жилыми двухэтажными домами, и удивлялись тишине и покою. Даже в лицах и походке встречных прохожих ощущалась какая-то успокоенность. Будто никакой войны нет, и впереди одно только веселое, богатое рынками курортное лето. И горком партии, который отыскали наконец, располагался открыто – в уютном домике на склоне горы Митридат. И только Крымский обком, перебравшийся сюда в январе, должно быть, наученный опасностями осажденного Севастополя, обосновался в штольне…

Сарина вздрогнула от резкого звонка над головой. Донеслась команда:

– По местам стоять, с якоря и швартовов сниматься!

Задрожало под ногами, и вдруг, словно только этого и дожидался, зашумел ветер.

– Швартовы отданы!

– Встал якорь! – донеслось с другой стороны.

По ту сторону трапа началась какая-то возня, и послышался хриплый голос пожилого красноармейца:

– Э-э, куда лезешь?! Плацкарта занята.

– Я рвоты боюсь, – пропел густой окающий бас.

Вокруг засмеялись. Никого и не видать было между мешков да ящиков, а как засмеялись, так сразу отовсюду.

– Тебе надо к борту, там твое место.

– Не выстою на ногах-то.

– Приспичит, на палубе полежишь.

– Так она железная. Я остуды боюсь.

Снова засмеялись.

– В Севастополе согреешься, там жарко.

– Недавно призван что ли? – спросили из-за ящиков.

– Месяца не прошло.

– Сколько лет-то?

– Чего?

– Лет, спрашиваю, сколько?

– Осьмнадцатый миновал.

Опять загоготали вокруг, и Сарина тоже улыбнулась в своем закутке, подумала: намаялись бойцы в ожидании, рады бесплатному представлению.

– Чего регочешь? – обиделся обладатель густого баса. – Сейчас возьму за это самое – заплачешь.

– Ого, голос прорезался. А то – боюсь, боюсь…

– А я ничего не боюсь, – сказал парень.

– Так сам же сказал.

– Правду сказал. Рвоты да остуды боюсь, а больше ничего. Да еще матки.

– Матери.

– Ну да, матки.

– Лупила она тебя?

– Ага.

– Мало лупила. Вот немцы отлупят, враз поумнеешь.

– А чего делать-то? – ничуть не озлобившись, спросил парень.

– Чего делать?

– Стоять, аль как?

– Стоять. Учись выдержке, в Севастополе пригодится. Впрочем, все равно, поди, лечь-то некуда.

– Некуда.

– Ну и стой…

Сарина вышла из своей ниши, стараясь не топать, поднялась по трапу. Прежде чем открыть железную дверь и войти в коридор, оглянулась. На высоких жидких облаках багровели отблески близкого восхода. Море светлело, на матовой глади его чернели силуэты кораблей. Поодаль, обгоняя караван, стремительно шел еще один корабль, низкий, длинный, с двумя круто скошенными трубами. Сарина узнала: лидер «Ташкент», «голубой экспресс», как величали его севастопольцы. Название это было от голубой ленты, которой удостоен корабль за высокие показатели на скоростных заводских испытаниях. Но все считали: за красоту обводов, за то, что он бесстрашно прорывался в Севастополь, ловко уходя от вражеских бомб и торпед.

– Вы, говорят, из Керчи? – услышала Сарина чуть гнусавящий простуженный голос, и увидела рядом пехотного майора, одетого совсем по-зимнему – в шинель. – Как там?

– В Керчи-то, – улыбнулась она, вспомнив залитые солнцем тихие и чистые улицы. – Прямо рай.

– Рай? – изумился майор и, недоверчиво посмотрев на нее, отошел.

Каюта была завалена мешками с крупой. Сарина забралась по ним на верхнюю койку с намерением как следует выспаться дорогой: после нескольких бессонных ночей она чувствовала слабость и головокружение. Корабль затихал. Только глубоко внизу тряслись машины, вибрация время от времени короткой судорогой прокатывалась по переборкам. Покачивало. Сарина все думала о парне, боящемся качки, о людях, лежащих на бомбах там, наверху, о моряках, несущих вахту на донельзя перегруженном эсминце. И о товарищах, с которыми подружилась в Керчи вспоминала она, перебирая день за днем последние две недели.

В Крымском обкоме им обрадовались, как родным. Много тут было знакомых: вместе бедовали в Севастополе в ноябре, декабре. Гостям выделили просторную комнату в общежитии металлургического завода имени Воейкова, тоже до удивления целого, работающего. До города от завода было несколько километров, и если там изредка все же появлялись вражеские самолеты, то здесь была тишь и благодать. После Севастополя просто не верилось, что на Крымской земле может существовать такой оазис.

Целыми днями они ходили по цехам, выступали на митингах, выслушивали бесчисленные «ахи» по поводу трудностей, выпавших на долю севастопольцев, смотрели, как изготавливаются трубы, те самые, из которых на первом спецкомбинате токари точат минометные стволы.

Ездили и в Керчь, побывали на табачной фабрике и на швейной, выступали у рыбаков, накормивших отменной ухой и одаривших знаменитой керченской селедкой. Побывали в каменоломнях, откуда в ноябре и декабре действовали керченские партизаны. В каменоломнях был сырой затхлый воздух, рядами стояли ванны, еще хранившие запасы воды.

В каменоломнях Сарина чувствовала себя, как дома, до того привыкла к подземельям. Лишь один раз испугалась, и по поводу совсем пустяковому. Это когда ей посоветовали быть осторожнее, поскольку тут прижилась кошка, одичавшая настолько, что стала в темноте кидаться на людей. Представила, как кошка внезапно прыгает на нее, и передернула плечами от жути.

На митингах и встречах им говорили: «Раз Севастополь держится, и мы будем держаться». И от этого частого повторения росла тоска по родному городу.

Однажды из безопасного далека они увидели, как бомбили Керчь. Самолеты пикировали один за другим, черное ожерелье росло вокруг горы Митридат. В тот же день Сарина сказала секретарю обкома Булатову, что загостилась, что пора домой.

– Куда вы торопитесь, – отговаривал Булатов. – Морем и долго и опасно. Подождите немного, скоро сможете поехать в Севастополь по железной дороге.

Она не стала ждать. Подумала, что именно в такие дни, в дни освобождения, секретарю горкома по промышленности непременно надо быть на своем месте.

На катере они пересекли Керченский пролив, по разбитым дорогам Тамани добрались до Новороссийска. И здесь услышали о тяжелых боях на полуострове. Не сомневались, что это, наконец-то, перешел в наступление Крымский фронт…

Переход до Севастополя прошел до удивления спокойно. Лишь один раз, на закате солнца, появились два самолета-торпедоносца. Их отогнали дружным огнем, и они, наугад сбросив торпеды, улетели. Сарина лишь раз и выходила на палубу, чтобы посмотреть, что за стрельба началась. И снова забралась на свою койку, чтобы уж не подниматься до утра.

Рассвет вставал тихий и ясный. Навстречу шел красивый корабль, и Сарина снова узнала лидер «Ташкент». Пока они тащились через море, «голубой экспресс» успел разгрузиться в Севастополе и уже возвращался. Затем от темной полосы близкого берега отделился силуэт еще одного корабля. Это был корабль ОВРа – охраны внешнего рейда. Его появление принесло облегчение. Сразу ощутилось, что все опасности позади. Люди на палубе задвигались, заговорили.

– А нас где высадят? На Малаховом кургане? – гудел знакомый окающий говорок.

– Левее, – отвечал гнусавящий голос простуженного майора.

– А там чего, другой курган?

– Другой, безымянный.

– А чего безымянный?

– Для тебя оставили. Твоя как фамилия?

– Терехин.

– Когда ты там повоюешь, его будут звать Терехин курган…

Заря вставала над темными холмами Севастополя, и со стороны этой зари не доносилось ни орудийной стрельбы, ни взрывов. Тишина тревожила Сарину: не к добру. Потом она подумала, что, возможно, немцам не сладко приходится под Керчью, если забыли о Севастополе.

Было тихо и солнечно, когда она с облегчением ступила на берег. Пешком дошла до горкома партии на Большой Морской. Здесь было необычно оживленно. А первый секретарь горкома Борисов, которого она нашла в его кабинете, выглядел не выспавшимся и озабоченным.

– Очень хорошо, что вы приехали, – сказал он. – В двенадцать собрание партактива.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась она.

– Случилось. Сейчас все узнаете, – отмахнулся Борисов, и это его странное поведение еще больше встревожило Сарину.

На площадке перед подземным кинотеатром «Ударник», где должен был состояться партактив, собирались секретари райкомов, директора предприятий. Она расспрашивала всех с нетерпением изголодавшегося человека, узнавала севастопольские новости, радостные и трагичные: погиб командующий ВВС генерал Остряков, прибыла в Севастополь делегация представителей азербайджанского народа…

А в синем небе курчавились легкие облака, а по улице проходили машины, груженные свежей зеленью – редиской, луком, и из-за домов доносило волнующие запахи моря…

Одна за другой подъехали машины командующих. Петров, увидев Сарину, сразу подошел к ней.

– Как там, в Керчи?

– В Керчи? Просто рай.

– Рай? – Он как-то странно посмотрел на нее. – Был бы рай, если бы не сидели сиднем, а делали, что приказано. Досиделись.

– А что, плохо там?

– Очень плохо. Немцы прорвали фронт, бои идут уже на окраине Керчи.

Она молчала, не в силах поверить в страшное известие. По разрозненным рассказам, которые успела услышать здесь, Сарина догадывалась, что на Керченском полуострове не все ладно. Но чтобы такое!…

– Заходите, заходите, товарищи, – послышалось от дверей. Люди заспешили к входу в кинотеатр, не радостно оживленные как всегда бывало на партактивах, а молчаливые, встревоженные.

Никто не предполагал, что это собрание партийного актива в осажденном Севастополе будет последним.