Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 47 страниц)

V

С горы Госфорта, от часовни на Итальянском кладбище, где лейтенант Кубанский безвылазно сидел в декабре, Федюхины высоты выглядели грядой пологих холмов. Теперь, когда пришлось перебазироваться на эти высоты, они казались Кубанскому и высокими, и крутыми, а лощины между ними прямо-таки глубоченными – ноги сломаешь, пока доберешься до НП. Обратный путь – с НП на ОП – был не легче, хоть и дорога вниз, скатывайся по обрывистым склонам. Ходить, правда, приходилось нечасто: в неподвижности обороны, какая была в Севастополе, наблюдательные пункты и огневые позиции можно было не менять подолгу. Если, конечно, обеспечить маскировку и не дать противнику обнаружить себя. Пока что это удавалось, и Кубанский еще раз помянул добрым словом командира своего взвода управления, сумевшего выбрать для НП такое удобное и скрытое место.

Ранний зимний вечер затягивал морозной дымкой занятые противником высоты, изгорбившие горизонт. Гора Госфорта пока что просматривалась хорошо. Кубанский глянул в стереотрубу на разрывы, задымившие часовню, и приказал прекратить огонь. Огня этого потребовали пехотинцы, уверявшие, что в часовне у немцев наблюдательный пункт, с которого они видят всю нашу передовую. Всего скорей так оно и было. Но знал Кубанский и другое: чтобы уничтожить часовню, нужно слишком много снарядов.

Последнее время со снарядами стало совсем плохо: на каждый выстрел надо спрашивать разрешения у командира дивизиона, а то и у командира полка. С этим приходилось мириться. Ни для кого не было секретом: транспорты с боеприпасами для Севастополя заворачивались на Керчь, где они нужнее, откуда только и можно было ждать решительного наступления.

Дым рассеялся, и часовня снова выставилась целехонькая, пестрая от пятен исклевавших ее снарядов. Каменная изгородь вокруг кладбища почти вся развалилась, и не было уж сторожки в воротах, где артиллеристы когда-то коротали ночи. А часовня все стояла и без изгороди казалась еще выше.

Жаль ему было того НП, ну да много чего жаль, все не пережалеешь. Он еще раз глянул на часовню, силуэт которой растворялся в густеющей тьме, и оторвался от стереотрубы. Пора было идти на ОП. Особой необходимости в этом не имелось: командиры орудий да старший по батарее, да еще политрук управлялись без него. Но этой ночью он договорился с политруком устроить небольшое учение, проверить готовность взвода тяги. Со дня на день должно было начаться наступление на Керченском полуострове, со дня на день и в Севастополе ожидался приказ – «Вперед». Следовало выяснить, в какой мере батарея готова выполнить этот приказ.

Почти совсем стемнело, когда Кубанский отправился на огневую позицию. Всходила луна, высвечивала ошметки снега на промороженных склонах, и можно было не бояться сломать себе шею на обрывистой тропе. Шел и вспоминал свои последние дай в часовне, когда он, изнемогая от боли в ногах, днями сидел на перекладине лестницы, приставленной к стене. Только так можно было дотянуться до стереотрубы, выставленной в круглом верхнем оконце часовни. Рвалась связь. Связисты один за другим уходили на линию, но едва они возвращались, как снова рвалась связь, и порой казалось, что батарея замолчит не из-за отсутствия снарядов, а из-за нехватки провода.

Батальон моряков, прикрывавший гору Госфорта, отошел. Переместился с горы и штаб батальона, оставив в часовне штабель ящиков с патронами и гранатами. Они-то, эти патроны и гранаты, и воодушевляли, когда заходила речь о смене НП, оказавшегося впереди боевых порядков пехоты. Но лучшего обзора, чем с этой горы, ниоткуда не было, и все казалось, что пока есть патроны, часовню можно отстоять.

Немцы лезли в лоб, поскольку справа и слева склоны горы слишком круты. Артиллеристы отбивались из всех автоматов и сэвэтушек, переделанных на автоматный огонь. Стволы раскалялись, их поливали водой, чтобы поскорее остудить. Атакующие отходили, и начинался артналет. Потом снова атаки, атаки.

Ночью пробрался в часовню порученец коменданта сектора обороны узнать, что за стрельба на горе, где по сведениям никого наших нет. А на рассвете явился и сам комендант – невысокого роста, моложавый и подвижный полковник Ласкин. Осмотрел изгрызанное снарядами кладбище, спустился в подвал часовни, спросил, задрав вверх, к люку, острый подбородок:

– Не забросают вас немцы гранатами?

– Ночью не посмеют, а с утра мы снова будем наверху.

– Какой смысл артиллеристам сидеть тут?

Кубанский протянул ему планшет.

– У артиллеристов, как всегда, все в порядке. – сказал Ласкин и ушел.

Потом снова стало шумно в часовне: в полном составе вернулся штаб морского батальона. Кубанский снова залез на свою жердочку и как раз вовремя: от селения Алсу по дороге шли танки. Он скомандовал батарее ПТОЗ, увидел разрывы своих снарядов и первый задымивший танк. А больше уж ничего не увидел. Очнулся в санчасти.

Позже узнал, что снарядом выворотило два камня из боковины окна, и он вместе с лестницей и стереотрубой полетел на цементный пол часовни. Один камень придавил насмерть моряка с рацией, а другим сильно ушибло Кубанскому ногу. Контуженный, он несколько недель пролежал в санчасти и вернулся на батарею, когда она была уже здесь, на Федюхиных высотах…

Политрук Лозов встретил его возле взвода тяги. Засекли время и скомандовали: «Моторы!» Минуты не прошло, как ночную тишину разорвал треск пускачей. Зарокотали дизеля, и все четыре трактора без задержки двинулись каждый к своему орудию.

– Неплохо, – сказал Кубанский. – Совсем неплохо.

Довольные, они пошли к батарее, расположенной в соседнем овражке, и остановились в недоумении. На батарее была давно позабытая радостная суета общих сборов. В лунном свете мельтешили фигуры людей, слышались оживленные голоса.

– Что это они?

– Должно быть, решили, что поход, раз трактора подали.

– Но ведь команды не было.

– Должно быть, на всякий случай. Чтобы не мешкать, когда будет команда.

Истосковались, – вздохнул Кубанский.

– Истосковались. Командой «Вперед» сейчас можно мертвых поднять.

Как не хотелось давать отбой! Сами они, комбат и политрук, измаялись, изождались в обороне. Но война еще и тем страшна, что не позволяет расслабиться в мечтах, хотя б на миг пусть бесплодной иллюзией дать отдых до предела натянутым нервам.

После разбора учения, после недожога ужина, Кубанский вышел из душной землянки старшего по батарее, собираясь сейчас же отправиться обратно на свой НП. Полная луна, окруженная сияющими кружевами облаков, ворожила над замеревшей землей, и ничто не нарушало ее чар – ни крики, ни выстрелы. Он постоял, зажмурившись, подняв лицо к этому свету, а когда открыл глаза, увидел перед собой будто из-под земли вынырнувшего человека в длиннющей, до пят, шинели, круглого от пододдетых одежек.

– Дозвольте спросить, товарищ лейтенант?

Кубанский узнал подносчика Яремного, недавно прибывшего на батарею. Был он «с хвостом», как выразился особист, что означало: побывал в плену. Тогда же Кубанский начистоту поговорил с ним и узнал, что еще в первый месяц войны, выходя из окружения, Яремный напоролся на немцев. Гнали его через лес, а чтобы не шел налегке, заставили тащить пулемет, без патронов, разумеется. Через полчаса немцы, в свою очередь, напоролись на засаду, и его освободили. Но плен, хоть и получасовой, есть плен, начались допросы. Яремный рассказал все, как было, и услышал неожиданное: «Ты сволочь, раз помогал немцам нести пулемет!» С тех пор, куда бы ни попадал, особисты с особым пристрастием приглядывались к нему, а он маялся: правильно ли сделал, рассказав все без утайки? С одной стороны – как не рассказать, свои же, а с другой – если бы промолчал про пулемет, никто бы этого и не знал…

– Спрашивай, – поморщился Кубанский, подумав, что речь опять о той маете.

– Я не спрашивать, я попросить хочу… Не знаю можно ли… Но если можно, похороните меня на ГРЭС.

– Чего?! – Он оглянулся на вышедшего следом Лозова. Политрук загадочно улыбался, видно, был в курсе дела.

– Я ведь здешний, севастопольский, на ГРЭС до войны работал. Там и посейчас мои друзья…

– Ты чего, наркомовских перебрал?

– Оно конечно… Я ведь и сам понимаю… Но если сейчас не попросить, то потом-то уж не попросишь.

– Когда «потом»?! – неожиданно для себя заорал Кубанский. – Мы на войне – не забыл?! Может завтра не то, что завещания исполнять, но и вообще хоронить некому будет!…

– Сделаем, – вмешался политрук и похлопал бойца по плечу. – Я не забуду. Все, что можно будет, сделаем.

Боец отошел, и фигура его почти сразу растворилась в колдовском сумраке лунной ночи.

– Твоя недоработка, комиссар, – сказал Кубанский. – Что он, помирать собрался? К бою надо готовиться, а не к похоронам.

– Человек есть человек…

– Прав особист. Если уж заведется червоточинка, так надолго.

– А у тебя? – неожиданно спросил Лозов.

– Что у меня?

– Тобой тоже особисты интересовались.

– Что-то ты, комиссар, не то говоришь.

– Давно хотел сказать тебе, да все откладывал. Помнишь, в декабре приказ не выполнил?

– О смене позиции? Так ведь на другую ночь выполнил.

– А днем за тобой из особого отдела приходили.

– Ерунда какая-то, – отмахнулся Кубанский.

– Мы так и сказали: ерунда. Все, кто был на батарее, так и сказали.

– А они что?

– Собрались к тебе на НП идти, да посмотрели издали, что там, на высоте, творилось, и ушли.

– Чего ж ты мне раньше не сказал?

– Зачем? Отдельные промахи человека не так опасны, как смута, поселившаяся в его душе.

– Хитер ты, комиссар.

– Да уж какой есть…

Посмеялись, похлопали друг друга по плечам и разошлись.

Запарившись на крутых и скользких подъемах, Кубанский добрался до своего НП, ввалился в теплую землянку. Спать совсем не хотелось. Он снова вышел, подышал морозным воздухом, послушал ночь и, вернувшись, сел к столу, подвинул коптилку и раскрыл книгу, накануне принесенную ему старшиной. Это оказались сказки Гофмана, сразу же захватившие его своей мрачной таинственностью. «Что-то ужасное вторглось в мою жизнь, – читал он. Мрачное предчувствие страшной, грозящей мне участи стелется надо мной, подобно черным теням облаков, которые не проницает ни один приветливый луч солнца…»

Озноб пробежал по спине. В самые трудные минуты боев не испытывал Кубанский той жути, какая обволокла теперь. Оторвался от книги, огляделся. В углу, привалившись к стене, сидел бледный телефонист с надетой на голову резиновой лентой от противогаза, под которую была подсунута к уху телефонная трубка. Глаза связиста были закрыты, а губы шевелились. Все привычно в землянке, – так, в полусне, связисты всегда держат связь, контролируя линию, – но теперь это показалось Кубанскому жутковатым.

«Песочный человек… это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся, он швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детишкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклевывают глаза непослушным человеческим детям…»

Подумалось, что так можно сказать и про войну, только от книги с ее наивными страхами веяло большей жутью, чем от самых страшных рассказов, какие приходилось слышать на передовой. Искусство тому виной или на него нашло сегодня?

В углу что-то свое пробурчал телефонист и вдруг протянул трубку:

– Товарищ лейтенант, вас из штаба полка.

Дежурный по штабу незнакомым сонным голосом продиктовал данные для ведения методичного одиночного огня, 10 минут выстрел, в район Верхнего Чоргуня. Не поднимаясь со своего места, Кубанский передал данные на огневую позицию и вновь уткнулся в книжку.

«Тут дама вошла в комнату, и испуганный Перегринус хотел, было воспользоваться этим мгновением, чтобы поскорее ускользнуть, как незнакомка схватила его за обе руки…»

– Выстрел! – крикнул связист, по-прежнему не открывая глаз.

Оторвавшись от книги, Кубанский встал, вышел из землянки, шагнул к дежурившему у стереотрубы бойцу. Услыхал выстрел орудия, характерный клекот летящего снаряда, хорошо слышный в тишине этой необычно спокойной ночи, затем увидел вспышку разрыва. Чуть погодя донесся и звук разрыва. Все было, как и должно было быть. Теперь дежурное орудие каждые десять минут будет посылать снаряд за снарядом в указанный район, и следить за этим ему, комбату, без надобности. Он вернулся в землянку и снова погрузился в нереальный страшный мир выдумок Гофмана.

«Когда очнулся, невыразимый страх из его сновидения был все еще жив в нем. Он ринулся в комнату Антонии. Она лежала на кушетке с закрытыми глазами, со сладкой улыбкой на устах, с молитвенно скрещенными руками, – лежала, как будто спала, как будто грезила о неземном блаженстве и райских утехах. Но она была мертва…»

– Товарищ лейтенант! – тревожно позвал телефонист, протягивая ему трубку. Теперь он уж не дремал, а сидел прямо, уставясь на комбата испуганными глазами.

А комбат глядел на него, с трудом возвращаясь из мира сказочного бреда к реальности.

– Орудие разорвало! – бился в трубке голос старшего по батарее. – Снаряд разорвался в стволе. Горит порох.

– Уберите горящие гильзы от остальных. Осмотрите орудие и через десять минут доложите. Огонь вести другим орудием.

Он снова вышел из землянки, всмотрелся в темень, где была батарея. Ведь слышал же выстрел, и полет снаряда слышал, и ясно наблюдал разрыв. Как мог один и тот же снаряд взорваться в стволе и в расположении немцев?! Может, померещилось все это? Начитался чертовщины и померещилось?

Через десять минут старший по батарее доложил, что у ствола орудия оторвано 20 сантиметров дульной части, ствол сорван с люльки и со штоков цилиндров противоотката и накатника. Порох потушен, при этом один человек получил сильные ожоги.

– Кто?! – испуганно выкрикнул Кубанский, боясь услышать фамилию, о которой сразу подумал.

– Яремный.

Это было уже слишком. Кубанский схватил книжку, сунул в карман. Но карман оказался узок, книжка согнулась там, мешала. Он попытался положить ее в планшетку. Переполненная планшетка не застегивалась. Бросить на столе? Но как не хотелось оставлять ее тут. Дежурный будет читать, чего доброго телефонист…

«Вот так, наверное, сходят с ума», – подумал Кубанский. Что книжка? – Выдумка. А путается на пути, как малозаметное препятствие. Пометавшись глазами, он сунул книжку в приоткрытую дверцу печурки. Поймал удивленный взгляд телефониста, но ничего не сказал ему, выскочил из землянки, хлопнув дверью…

VI

Красноармеец Яревшый умер в медсанбате от ожогов на четвертый день, успев выговорить у врачей обещание, чтобы его хоронили не как всех, умерших от ран, а сообщили в часть, поскольку командир дал слово похоронить его на ГРЭС, где Яремный работал до войны. Время было тихое, и врачи не забыли последней просьбы умирающего, позвонили в часть. Комиссар полка, в свою очередь, позвонил на батарею политруку Лозову, и тот подтвердил, что да, был такой странный разговор с красноармейцем Яремным, но разговору тому не придали значения. Кто же всерьез будет заботиться о собственных похоронах, когда сам жив и здоров?

– Об этом вашем обещании кто-нибудь еще знал? – спросил комиссар полка.

– Вся батарея знала. Смеялись, говорили: Яремный желает, чтобы его хоронили, как генерала, на Малаховом кургане.

– Как вы думаете, надо выполнять обещание?

– Думаю, что надо.

– В таком случае берите двух человек и приходите в штаб. Что-нибудь решим.

Возле землянки склада Лозов увидел завскладом ОВС старшину Потушаева и сразу понял: вот кто поедет хоронить. У этого штабного щеголя с всегдашней, будто приклеенной, улыбкой на маленьких чувственных губах было особое чутье на все необычное: везде-то он хотел успеть. Никого, впрочем, это не раздражало, поскольку Потушаев с такой же энергией рвался в немецкий тыл, как и в свой.

– Едем? – спросил он, поглаживая свои маленькие усики.

Лозов пожал плечами, и ничего не ответил.

Вышло так, как и предполагал. Комиссар полка сказал, что поскольку старшине Потушаеву все равно надо ехать в город, то он и отвезет тело красноармейца Яремного. Два бойца пускай едут с ним, отдадут честь герою, а он, Лозов, если не возражает, может возвратиться на батарею.

Лозов не возражал.

День был пасмурный, с серого неба сыпалась то ли снежная крупа, то ли дождевая морось. Вражеских самолетов не было видно. И в ясную-то погоду они последнее время появлялись не часто, – все были там, на Керченском полуострове. Потому можно было спокойно ехать, не опасаясь попасть под бомбы. Иногда то там, то тут рвались снаряды, но такой обстрел наугад не пугал никого.

До медсанбата доехали быстро. Дорога же на ГРЭС, расположенную на берегу Северной бухты, вела через город, и бойцы, сидевшие в кузове, с интересом глазели но сторонам, совсем забыв о своей скорбной роли. Да и кто на их месте вел бы себя иначе? Похороны давно уже стали делом обыденным, а вот увидеть живой Севастополь им пришлось впервые. Ходили по улицам люди, много людей, даже и девушки в довоенных шляпках, бегал красивый голубой трамвайчик. И дома, как будто, все были целы, и магазины работали. Бойцы взглядывали на завернутые в старые шинели подносчика Яремного, лежавшего на травяной подстилке, и жалели лишь о том, что напоследок не видит он этих улиц, этих людей.

На ГРЭС их уже ждали. И могила была вырыта у каменной ограды, и гроб стоял на краю, обтянутый красным ситцем старого плаката, на котором проступали неотмытые белые буквы. Гроб оказался маловат, и бойцам пришлось помаяться, чтобы втиснуть в него негнущееся тело. Делали они это спокойно, думая о том, что подносчику действительно повезло: убитые в декабрьских боях батарейцы, побольше чином и опытом, лежат в мерзлой земле укрытые единственно своими шинелишками.

Наконец, все было готово, бойцы открыли пятнистое от ожогов лицо покойного, и к гробу один за другим стали подходить рабочие, служащие, все в одинаковых засаленных ватниках. Произнес короткую речь директор ГРЭС с невозможно худым то ли от голода, то ли от болезни лицом, сказал, что после войны тут будет поставлен мраморный памятник в честь электрика Яши Яремного, в честь всех, кто ушел на фронт и не вернулся. Выступил один из бойцов, рассказал, как героически боролся с огнем подносчик Яремный. И старшина Потушаев тоже сказал слово. Не о Яремном, – он о нем и не слыхал до сей поры, – о том, как мужественно громят фашистов советские артиллеристы, как готовятся к решающим боям по окончательному изгнанию врага из Крыма, со всей советской земли. Сказал и о себе, как сам готовится стать разведчиком и каждую свободную минуту зубрит немецкий язык.

Опустили гроб, зарыли могилу, дали три залпа из личного оружия, и Потушаев собрался было ехать по своим делам, но тут запротестовали рабочие, потребовали пойти помянуть павшего героя.

В небольшой комнатке с наглухо забитыми окнами был уже накрыт стол, стояли кружки и настоящие тарелки с ломтиками хлеба, двумя картофелинами и половинками соленых огурцов. Посередине стола дымилась кастрюля «блондинки» – пшенной каши, стояла фляжка с водкой.

Выпили, похрустели огурцами, помолчали. И вдруг заговорили, перебивая друг друга. Не о покойном, о ГРЭС, какой замечательной была эта станция до войны. Потушаев слушал и все больше понимал Яремного, желавшего, хоть мертвым, а вернуться к этим стенам, к этим людям.

Кто-то молча вставал и уходил, – станция работала, звала, – кто-то приходил, поднимал кружку, произносил несколько слов о Яремном, которого тут, как видно, все помнили и любили. И снова – о белых стенах, о трубах, которые пришлось убрать, чтобы не демаскироваться, о праздничных довоенных демонстрациях.

– Пойдемте, мы вам станцию покажем, —предложил невысокий, ничем не примечательный мужичонка, назвавшийся секретарем партбюро.

Потушаев, два бойца и шофер полуторки послушно поднялись, пошли по сумрачным переходам с частыми плакатами на стенах: «Все для фронта, все для победы», «Что ты сделал сегодня для фронта?…»

– Вы бы раньше поглядели, – на ходу говорил парторг. – А теперь что! Машинный зал поврежден бомбежками, распределительное устройство генераторного напряжения сколь раз ремонтировалось, сгорели склад маслохозяйстаа, трансформаторы на ладан дышат, линии сто десять киловольт еле держатся…

– Как же вы ток даете? – посочувствовал Потушаев.

– Даем, – развел руками парторг, будто хотел сказать, что сам бы хотел это знать да не знает. – Спецкомбинату надо работать? Как ток не дашь?!. – И начал опять рассказывать о бомбежках: – В распределительное устройство угодила, проклятая. Техник бросился отключать напряжение. Прямо на шины высокого напряжения бросился. Как он там не повис, ума не приложу. А в другой раз котел изрешетило. Пар, ничего не видать. Люди прямо в кипяток кидались, чтобы переключить водные магистрали. А то подожгло баки с трансформаторным маслом… Или вон начальник цеха. Отдыхал на диванчике, вскочил, когда бомбить начали, а сзади – хрясь – вот такой осколок в диване…

– Вы запоминайте, политрук спросит, сказал Потушаев двум бойцам, неотступно шагавшим следом. Были они какие-то одинаковые – близнецы что ли? Пригляделся, нет, не близнецы. Общая жизнь, общие дела-обязанности делают людей такими похожими.

В углу сидела одинокая бабуся, вязала, – спицы так и мелькали.

– Варежки внукам? – спросил старшина. Все-то ему хотелось выразить свое сочувствие, свое сострадание.

– Варежки, – сказала бабуся. Подняла глаза, и Потушаев увидел, что вовсе не старая эта женщина. Настолько не старая, что он отступил и смущенно потер усы.

– У нас все вяжут и шьют, когда пересменка, – пояснил парторг. – Фронту-го сколь всего требуется. И детали для мин делаем в механической мастерской, и оружие ремонтируем.

– Главное же электричество…

– Электричество – само собой.

Больше Потушаев ничего не спрашивал.

Понял вдруг: до самого этого момента жило в нем что-то вроде чувства превосходства. Вспомнилась поговорка, которую кто-то обронил еще там, за столом: «В окопах горе, а тут – вдвое». Тогда он ее пропустил мимо ушей, а теперь вспомнил и подумал, что сам он, наверное, не смог бы жить в такой вот незаметности тыла, откуда врага не видать и нельзя стрельбой отвести душу, а рисковать приходится каждый день.

Где бы они ни ходили, повсюду, то тихо, то оглушающе громко что-то гудело, дребезжало, повизгивало. Порой казалось, что старые, израненные машины вот-вот разнесут станцию. Повсюду пахло дымом, так что, порой, и дышать было невозможно. Но люди, которых они встречали по пути, будто не замечали дыма. Люди знали: от дыма не избавиться, коли сняты дымовые трубы. И терпели, заставляли себя привыкнуть.

– Запоминайте, – говорил Потушаев бойцам. – Расскажете своим. А то устроились там на свежем воздухе, как на курорте.

Бойцы помалкивали, понимали.

Когда вышли во двор, увидели возле своей полуторки пестро раскрашенную старенькую «эмку». Потушаев насторожился, подумав, что прибыло большое начальство, но из «эмки» вылезла невысокая худощавая женщина в довоенном демисезонном пальтишке и беретике набекрень.

– Экскурсанты? – усмехнулся старшина, бесцеремонно разглядывая женщину.

– Это же Сарина, – то ли с испугом, то ли с возмущением в голосе сказал парторг.

Он побежал к «эмке», а старшина стоял и раздумывал, как теперь уехать поскорей, не обижая людей. О Сариной он слыхал. Секретарь горкома партии по промышленности, Сарина была правой рукой Борисова, председателя городского комитета обороны. Она успевала бывать всюду, и не раз, мотаясь по вещевым складам, Потушаев слышал о ней. А увидел впервые.

– Пожалуйста, Антонина Алексеевна, все покажем, – обрадованно говорил парторг. – Вот как раз гости с фронта интересуются.

– Мы к вам не на экскурсию, – резко сказала Сарина, быстро оглядела «гостей с фронта», кивнула и вновь повернулась к парторгу. – Мы к вам с просьбой. Не сможете ли помочь городу топливом? Уголь-то есть?

– Есть немного.

– Так уж и немного. Поделиться-то сможете? Хлебозаводу нужно топливо, столовым, госпиталям, прачечным. Город ведь.

– Есть немного, – совсем убитым голосом повторил парторг. – И мелкий он, не подойдет никому.

– Покажите.

Они пошли через двор, и Потушаев пошел следом: так вот взять и уехать, ничего не сказав секретарю горкома, ему казалось неприличным. Оглянулся: бойцы-близнецы топали следом, не отставали.

Ссыпанный в расщелину между скал уголь и впрямь был мелкий, – крошка, пыль. Как жечь ее в обычных печах?

Сарина ухватила этой крошки, помяла, пытаясь слепить ком. Уголь весь вытек у нее меж пальцев, и она начала отряхивать руки.

– Жаль, на вас была вся надежда. – И посмотрела на парторга почти жалобно. – Придумайте, пожалуйста, что-нибудь. Вы же инженеры, все можете.

– Склеить, – подсказал Потушаев.

– Конечно! – обрадовалась Сарина. – Товарищ военный правильно говорит, – Она взяла его за рукав, потянула к себе. – Я же говорю: товарищи военные всегда помогут.

– Смешать с опилками и склеить в брикеты, – добавил он, чувствуя непонятное беспокойство.

– Глиной попробовать, – подал голос один из бойцов. – Уголь, опилки и глина, а?

Сарина обрадованно засмеялась, отпустила старшину, развела руками.

– Конечно, получится. Такое ли получалось, а уж брикеты…

И все засмеялись. От того ли, что секретарь горкома так смешно, будто девчонка, развела руками, или обрадовал неожиданно найденный выход? Чего только ни придумывали при севастопольских нуждах?! Сказали бы до войны не поверили бы, а теперь все получается из ничего.

– И спирт у нас получится, – неожиданно сказала Сарина и снова потянула старшину за рукав. – Верно?

– Со спиртом мы завсегда управимся…

Она весело погрозила ему пальцем.

– Уничтожать его все горазды а вот делать… Надеюсь, вы нам поможете?

– Конечно, это же не окопы копать.

– Окопы – что. А тут не знаешь, как и делать.

– Обыкновенно, – засмеялся тот же боец, фамилию которого старшина так и не спросил. – У нас в деревне всегда делали…

– В деревне! – Сарина снова всплеснула руками. – Там суп из топора можно сварить. А у нас ни топора, ни приправы. Оборудование на соковом заводе разбито, но восстановить можно. А из чего спирт гнать? А без спирта госпиталям не обойтись. Как быть?

– Но вы ведь что-то придумали, – сказал старшина, совершенно уверенный: не для того этот разговор с ними, посторонними здесь людьми, чтобы только поговорить!

– Придумали. В совхозе Софьи Перовской еще с прошлого года зарыта в ямах виноградная выжимка. Ее бы попробовать. Сегодня одну хотя б машину привезти.

Теперь старшина уяснил, зачем весь этот разговор. Машина на ходу, трое здоровых мужиков, не считая шофера, вмиг можно яму раскопать и привезти эту выжимку.

– Нам надо возвратиться в часть, – сказал он.

– Дело-то недолгое. Заедем в Инкерман, найдем человека, который знает, где эти ямы. Мигом обернетесь

– Не могу без приказа.

– Приказ?…

Она задумалась, но Потушаев уже понял, что попался. Конечно, оборона – единый организм, и дело у всех общее. Но в полку ему явно не скажут спасибо, если задержится. И вдруг, как ударило: в Инкермане же Мария, его незабвенная пышечка, можно повидать. И все будущие выговаривания начальства показались малозначащими. Довольный погладил усики, оживившимися глазами покосился на Сарину.

– Если бы вы позвонили да попросили…

– Да, конечно, – обрадовалась она. – Пойдемте к телефону.

Сарина позвонила не в полк, а прямо в штаб армии, – других адресов не знала. И через минуту Потушаев имел разрешение аж самого начальника артиллерии армии полковника Рыжи.

Выехали, не задерживаясь, и вскоре машина остановилась на площадке перед Инкерманскими штольнями. Легко выпрыгнув из своей «эмки», Сарина махнула Потушаеву рукой, чтобы не отставал, и быстро пошла к входу. Она знала тут каждый закуток и не плутала, но старшина, заглядевшись на женщин, что-то шивших, отбивавших, перекладывавших, отстал и через минуту уже не знал куда идти. Решил воспользоваться ситуацией и спросить про свою Марию. Но первая же молодица, к которой он обратился, огорошила его сообщением, что опоздал он всего ничего, – Мария уехала на фронт с делегацией работниц.

Весь интерес к этой поездке сразу пропал. Подумалось вдруг, что от прошлогодней виноградной выжимки, верняком, пахнет не одеколонно и провонять на ней можно так, что в штабную землянку не пустят. Но деваться было некуда: разрешение полковника Рыжи – все равно, что его приказ. Одно могло утешить если б достать несколько бутылок шампанского, которых, по рассказам, тут штабеля, оставшиеся от довоенных времен.

Он наклонился к одной из работниц, близко увидел ее глаза, молодые, заинтересованные, спросил тихо:

– Говорят, вы тут шампанским умываетесь?

Она захохотала, и работницы, сидевшие неподалеку, оглянулись на нее.

– А как же. Ванны принимаем.

– Ну?!

– Вот тебе и «ну». Чтобы фигуру сохранить.

– А потом?

– Что «потом»?

– Куда вы его?

– Выливаем.

– Ну и дуры! – рассердился он! В ванны, конечно, не поверил, но что шампанское тут не ценят, – точно. – Нам надо его отправлять. Игриво погладил усы, добавил в тон: – Настоящее шампанское, да еще после того, как в нем такие крали купались!… Это же знаешь?!. Для боевого духа.

– А мы кое-что и отправляем, – серьезно сказала она.

– Ну? Дала бы попробовать.

– А ты иди к Сидорычу. Во-он там бочки клепает.

– Точно?

– Иди, иди.

Он выпрямился, неуверенно шагнул в глубину штольни.

– Потом придешь, скажешь, сколько выпил, – крикнула вслед и заливисто захохотала. И все работницы засмеялись, не понимая из-за чего смех, но радуясь ему, как солнечному свету.

За углом и в самом деле сидел старичок, постукивая по обручам, и зачем-то прислушивался, как музыкант.

– Бочки делаем? – вежливо поинтересовался старшина?

– Да уж делаем, – охотно отозвался старичок. – Думал не придется побондарить, ан нет, понадобилось.

– А для чего они?

Бочек в этой части штольни стояло много, и которые пустые, которые нет, требовалось выяснить.

– Для фронта. Я не поверил сначала, когда сказали. Фронту снаряды нужны, а не бочки. Ан нет, понадобились, – повторил он. – Маленькие, пяти да десятиведерные, чтобы, значит, подъемные были. Хорошие бочки? То-то. Мои! Вот буквы ставлю: по имени и фамилии. А как же…

– Послушай, Сидорыч, – решился старшина, – а как бы тут отведать этого… чего в бочки-то наливают

– Это, пожалуйста. Вон бочка открытая, пей на здоровье.

К удивлению старшины рядом была и кружка, и он даже разозлился малость: неужто и верно пьют, сколько хотят? На передовую ни капли, а здесь заливаются? Зачерпнул кружку пополнее, сделал большой глоток. Подумал, что шампанское – все же пустое вино, ни тебе крепости, ни вкуса. Да и на шампанское, вроде, не походит, так, противная горькая водица. Выдохлось? Или, в самом деле, они тут им умываются?