Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 47 страниц)

II

Семь веков назад толпы смердов, захваченных кочевниками и проданных в рабство генуэзцам – тогдашним хозяевам этих мест, – втаскивали на кручи, запиравшие вход в бухту, гигантские валуны, строили крепость. Сто лет спустя сюда пришли турки, назвали бухту и городок, издавна стоявший на ее берегу, Балаклавой – «гнездом рыб». А крепость так и осталась Генуэзской. Мрачные башни ее, скрепленные славянской кровью, не брали ни войны, ни землетрясения, ни само время.

Бесстрастная история отмечает, что триста лет назад приходил сюда с запорожцами кошевой атаман Иван Сирко.

 
«Слава их не вмре, не поляже!
Буде слава славна:
Помиж козаками,
Помиж лицарями,
Помиж добрими молодцами…»
 

170 лет назад здесь уже по-хозяйски осматривался первый русский солдат, пришедший в Крым с армией Долгорукого.

Потом была Крымская война. Рота, состоящая из сотни строевых и отставных солдат, засевшая в этой крепости, встретила огнем высадившуюся под Балаклавой английскую армию. Четыре небольшие мортирки поручика Маркова косили ряды штурмовавшей крепость дивизии, пока не кончились боеприпасы. А через месяц было под Балаклавой большое сражение. Развевались знамена, сверкали на солнце штыки и сабли, пестрели разноцветные мундиры кавалеристов, пехотинцев, артиллеристов, слышались громкие команды, звуки труб, барабанный бой. Легко и величественно летела конница, грозно сходили по склонам плотные ряды пехоты…

Красиво воевали в старину. Впрочем, не менее кроваво, чем теперь. А красивой та война кажется потому, что была иной, более открытой, когда можно было видеть все поле боя разом.

Теперь даже в стереотрубу многого не разглядишь: камни, белые проплешины снега, редкие кусты и деревца, и надо очень долго приглядываться, чтобы понять, где прячется враг. Серый быт отнюдь не романтичной современной войны. Особенно здесь, под Балаклавой, где вся война ползком, где бойцы на локти и колени привязывают манжеты из автокамер.

«А как напишут про эту войну потом, много лет спусти? – подумал командир погранполка майор Рубцов. – Неужели и она кому-то будет казаться красивой? Будут ведь стоять тут величественные памятники. Первый из них уже заложен на берегу бухты. Гранитная стела с именами павших. И надпись:

 
«Метким огнем мы сражали фашистов.
Родина-мать не забудет чекистов».
 

Рубцов снова прильнул к окулярам стереотрубы. На видном с НП клочке пологого склона перед Генуэзской башней блестели каски румынских гвардейцев. Будто время вернулось на сто лет назад.

Они появились неожиданно, без артподготовки. Цепь за цепью спускались в лощину и упрямо карабкались вверх но каменистому склону. Вначале пограничников удивляло непонятное взблескивание в цепях. Потом разглядели: на солдатах медные начищенные каски, как у пожарников. Малиновые нагрудники и голубые штаны делали совсем театральной картину этой психической атаки.

– Что за петухи?!

– Бей, потом разберемся!

Всплески разрывов мин, длинные пулеметные очереди прореживали цепи. Бойцы, давно не видевшие такого обилия целей, били на выбор. А сине-малиновые «актеры» все карабкались по камням, и становилось тревожно, что не удастся справиться с этой лавиной, что она успеет докатиться до вершины, захлестнуть один единственный взвод, оборонявший Генуэзскую башню.

– Да сколько же их?!

– Бей, – потом посчитаем!

Открыла огонь вражеская артиллерия. Снаряды ухали по монолитам валунов, из которых была сложена башня, как паровые молоты. Но они не попадали в узкие амбразуры, и пограничники почти не несли потерь. Беспокоила только плотная пыль, временами совсем закрывавшая видимость.

«Не ударили бы дымовыми», – волновался командир взвода, младший лейтенант Орлов, выискивая очередное сверкающее пятно медной каски.

– Может они с ума посходили?

– Бей, не спрашивай!

Сквозь грохот разрывов прорывались возбужденные выкрики: всех горячила неестественность боя, необходимость стрелять и стрелять без перерыва, пока наступающие не подошли слишком близко или пока немецкое командование не опомнилось и не перестало так открыто подставлять своих солдат под пули. Надо было спешить. – Враг, убитый сегодня, не пойдет в атаку завтра.

И вдруг все стихло. Орлов подался к теневой стороне амбразуры, чтобы не привлечь внимание немецких снайперов, осторожно выглянул. Склон пестрел неподвижными голубыми мундирами, и начищенные каски взблескивали, словно рассыпанные медяки.

Вечер был необычно тих. Закатное солнце заливало кровью гладкое, словно отполированное, море, бесконечное, пустынное до самого горизонта. Сколько раз смотрел Орлов на это море, сколько думал об исключительной, необычной позиции, доставшейся ему па войне: южнее не было ни одного подразделения, весь огромный советско-германский фронт простирался к северу. И мысленно клялся сам себе, что умрет тут, а не отступит.

Умереть было не мудрено. Гораздо трудней выжить и победить. Орлов вспомнил, как их батальон выбивал немцев из этой башни. Тогда они атаковали ночью, потому что только ночью и можно было незаметно подобраться под стены. «Но ведь и немцы могут подобраться ночью, – подумал Орлов. – Не все же такие дураки, как эти разнаряженные…»

Быстро темнело, а Орлов все не переставлял своих людей, все казалось ему, что перед башней в складках склонов и под обрывами врат накапливаются к новым атакам.

Ночью в крепость приползли ребята из соседнего взвода во главе с «коком» Гришей Вовкодавом, принесли ящики с патронами и ведра с еще не остывшим борщом. Потом пришел и сам командир полка вместе со своим адъютантом лейтенантом Козленковым. Он примерялся к каждой огневой точке, подолгу всматривался в амбразуры. За амбразурами в лунном свете горбились высоты, похожие на округлые спины бойцов, спящих в тесной землянке.

Рубцов присел у стены, вздохнул облегченно:

– А мы в штабе боялись – не удержите крепость.

– Как это не удержим?! – послышались негодующие голоса. – Да хоть десяток таких штурмов…

– Не хвались, идучи на рать. Лучше смените некоторые огневые точки. Немцы тоже не дураки, небось, засекли все ваши амбразуры.

– А мы их каждый день меняем. Генуэзцы много амбразур понаделали, да и мы кое-какие пробили. Удержим, не беспокойтесь.

– Командование верит вам. И потому ходатайствует о присуждении нашему сводному пограничному полку звания гвардейского.

– Ур-ра-а! – вскинулось над крепостью, и немецкие пулеметы сразу застучали в темноте, всполошились.

– Товарищ майор, а что это за петухи на нас лезли?

– Вам была оказана особая честь, – полушутя-полусерьезно сказал Рубцов. – Это личная охрана самого Антонеску. Ему Гитлер подарил Воронцовский дворец, вот Антонеску и приехал поглядеть подарок. И от радости расщедрился, подарил Гитлеру Генуэзскую крепость.

– Как это подарил?!

– Так вот и подарил. Надо бы, конечно, вас спросить, но, видно, понял, что вашего согласия не будет, и велел, кровь из носа, взять крепость.

– Кровь из носа – это пожалуйста! – озорно выкрикнули из темноты. – А взять – дудки!

Пространство башни перечеркнул широкий мутный луч. Дымы цигарок шевелились в этом луче, словно призраки. Рубцов привстал, выглянул в амбразуру. Из-за тучи выскользнула луна, подсветила, испятнала горы, светлой дорожкой разделила море на две части. Он снова перевел взгляд на белесые в лунном свете, словно заснеженные холмы и подумал, что надо будет прикрыть подходы к крепости огневыми завесами. Лучше, как говорится, перестраховаться. Фланговая крепость всего советско-германского фронта должна стоять поистине, как крепость…

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

Он узнал голос повара Вовкодава и улыбнулся.

– Не разрешаю. Знаю, опять в разведку будешь проситься.

– Никак нет. Разрешите мне тут остаться?

– Зачем?

– Хрицев пострелять.

– Почему именно здесь?

– Так у Орлова нет ни одного снайпера.

Бойцы загудели в темноте. Снайперов, может, и нет, но метко стрелять каждый умеет.

– Но ведь и ты не снайпер. Этому еще учиться надо.

– А меня Лёвкин учил.

Лёвкин был авторитет, имя его гремело на весь Севастополь. Сам генерал Петров однажды экзаменовал Лёвкина и остался доволен.

– В другой раз, – сказал Рубцов. – Вот проверю, чему ты научился, и разрешу разок поохотиться.

– Только разок?!

В голосе его было столько недоумения и горечи, что бойцы дружно захохотали. От немцев снова отозвался пулемет, пули дробно сыпанули по камням.

– Ну, мне пора, – сказал Рубцов. – Да и тебе тоже. К утру пополнение придет, накормить нужно.

– Тю, чем я их накормлю?! – горячо выкрикнул повар, и бойцы снова засмеялись.

– Тебе видней. Сготовь какой-нибудь суп.

– Да разве одним супом накормишь?! А продуктов мало, только к утру подвезут.

– Костоеды! – выругал Рубцов нерасторопных снабженцев. Он всегда их так ругал, хотя и понимал, что не всегда они бывали виноваты. – А может можно одним супом?

– Они ж голодные.

– Почему так решил?

– Что я пополнение не знаю?!

– Придумай что-нибудь.

– Хлеба надо побольше, – помолчав, сказал повар.

– Как ты их одним хлебом накормишь?

– Я знаю как. Вы только распорядитесь насчет хлеба.

– Распоряжусь.

На том и кончились разговоры. Потому что надо было молчком ползти меж камней, чтобы миновать со всех сторон простреливаемое пространство возле башни. Только когда спустились к бухте, разогнулись и пошли в рост: под обрывами были безопасные участки.

Внезапный грохот заставил присесть. Взрывная волна отскочила от противоположного берега оглушающим эхом. Сразу было и не понять, где взорвалось, но взорвалось что-то немалое, может быть, целый склад боеприпасов. Первой мыслью было, что взрыв произошел на батарее береговиков капитана Драпушко, стоявшей на той стороне бухты. Но тут же Рубцов сообразил, что тогда эхо было бы другое и что всего скорей взрыв произошел на склоне высоты 212, где сидит в обороне левофланговая шестая рота.

Не прячась больше под скальные обрывы, Рубцов бегом ринулся к штабу второго батальона, в темном дверном проеме налетел на комбата-2 майора Ружникова.

– Что?!

– Бочка, товарищ майор. Только что сообщили.

– Какая бочка? Что еще за бочка?!

– Немцы скатили.

– Пошли!

Он размашисто пошагал по тропе, потом по знакомому ходу сообщения, перебежал, согнувшись, освещенную луной площадку, снова нырнул в черноту закрытой траншеи. Сзади, почти в спину, дышал комбат, слышался торопливый топот других сопровождающих. Под обрывом, где скальные выступы ближе всего подступали к бухте, Рубцов увидел первых раненых. Их стаскивали со склона, усаживали и укладывали здесь в непросматриваемом с горы пространстве.

– Что? Много? – спросил первого попавшегося бойца.

– Много, – раздраженно отмахнулся тот, не разобрав в темноте, с кем говорит.

– Убитых?

– Не, больше контуженных.

– Слышу катится, – возбужденно заговорил кто-то из темноты, должно быть, легко раненый. – Думал камень сорвался, глянул – бочка.

– Точно разглядел?

– А как же. Громыхает, железная. Хорошо я спрятался, а то… Подчистую кругом вымело…

Раненый говорил возбужденно, почти радостно, как всегда бывает, когда человек вдруг осознает, что ему несказанно повезло и он, который должен был быть убитым, жив вот и может говорить, рассказывать.

Вслед за майором Ружниковым Рубцов пополз по склону горы, замирая за камнями, снова и снова ужасаясь условиям, в каких приходится воевать. Днем здесь не пройти. Людей сменить, раненых вынести, боеприпасы доставить, обед – все только ночью. Может ли долго стоять оборона в таких условиях?… «Должна!» – мысленно рассердился Рубцов на собственные сомнения. – Конечно, лучше бы взять эту проклятую высоту, как взяли Генуэзскую крепость. Три раза переходила из рук в руки, а все-таки взяли…

С высоты ударил пулемет, пули заныли рядом, рикошетируя от камней. Рубцов замер на месте, выругав себя за неосторожность. Ночь вон, какая лунная, всякое шевеление видать. И адъютант, и майор Ружников застыли за камнями, пережидая.

Окоп, куда Рубцов, в конце концов, вполз, перевалив через бруствер, был достаточно глубок, в нем можно было разогнуться и оглядеться.

– Где она рванула? – спросил у бойца, сидевшего в окопе.

– А вон там. – Боец показал в замутненную луной даль, где была чистая, будто выметенная площадка без единой, привычной в этом хаосе камней, тени.

– Ты видел?

Кто видел, того уж нет. А я на дне окопа сидел, тем и спасся. Товарищ майор, – вдруг жалобно заговорил боец, – а если они, заразы, повадятся бочки скатывать, что тогда делать-то?

– Как повадятся, так и отвадим, – бодро ответил Рубцов. – Разве не так?

– Так-то оно так…

Весь остаток ночи эти слова бойца звучали у него в ушах. Точнее, не сами слова, а тон, каким они были сказаны. Так мог говорить человек, понимающий свою обреченность.

А перед рассветом к штабу полка подкатила «эмка», приехали комендант первого сектора обороны полковник Новиков, а с ним представитель штарма майор Ковтун и еще какой-то незнакомый Рубцову подполковник.

Новиков и Ковтун были под стать друг другу – оба быстрые, подвижные, легкие на шутку, но дело схватывающие с полуслова, полунамека.

– О, богато живешь! – заговорил Новиков, входя в помещение штаба, быстро оглядывая комнату с заколоченными наглухо окнами. Большая тень его металась по стенам, завешанным шинелями, фуражками и шапками, оружием. – Настоящая лампа со стеклом не у каждого.

– У нас много чего есть, – сдвинул густые брови Рубцов.

– Ну-ка, ну-ка?…

– Корова есть, «Звездочка»…

– Во, корова есть! – восторженно повторил Новиков, обращаясь больше к подполковнику, из чего Рубцов заключил, что праздный разговор этот затеян для ознакомления подполковника с делами полка.

– Баня есть, парикмахерская, художественная самодеятельность…

– Ну, этим никого не удивишь.

– Свои изобретатели есть. Один боец приспособил легкий миномет для стрельбы на ходу.

– Немцы тоже изобретают, – сказал подполковник.

– Изобретают, – вздохнул Рубцов. – Бочку скатили. Набили взрывчаткой, гаек внутрь насыпали, железок всяких и пустили сверху там, где камней поменьше, где верняком знают, что до наших окопов докатится.

Мелькнула какая-то мысль, показавшаяся важной, но тут майор Ковтун подал голос, спросил:

– А что, Герасим Архипович, ноги-то все болят?

– Болят, – поморщился Рубцов, подумав вдруг, что разговоры эти неспроста: уж не собираются ли переместить его с полка куда полегче?

– Что с ногами? – спросил подполковник.

– Обморожены, вот и тянут, не дают покоя.

Новиков снова шагнул из угла в угол, косясь то на лампу, то на свою тень, сказал весело:

– Теперь все ноет: «Перед морозом что-то мне не спится».

– Теперь вам, действительно, не до сна, – сказал подполковник. – Что с бочками-то делать? Едва ли они одной ограничатся. Так и будут скатывать?

– Не будут, – угрюмо ответил Рубцов.

– А что вы сделаете?

– Не пустим.

– Как?

Рубцов вдруг понял: подполковник этот – военный инженер из той большой группы, что в начале января прибыла в Севастополь для укрепления рубежей обороны, и сразу успокоился. Не раз в полк приезжали комиссии, смотрели, спрашивали, спорили: может полк держаться в таких условиях, когда враг над головой, или не может? Теперь, видно, вопрос этот отпал, видно, в штарме окончательно поверили в стойкость пограничников, раз речь пошла об инженерном укреплении рубежей.

– Так ведь не везде бочку скатишь, только в некоторых местах склоны сравнительно ровные. А мы их сделаем неровными, камней натаскаем, загородимся.

Эта мысль только теперь пришла ему в голову и сразу показалась спасительной.

– Лучше рогатки выставить, – оживился подполковник. – Сварить из рельсов, из балок…

В доски, закрывающие проемы окон, гулко ударилась волна далекого взрыва. Рубцов выскочил на крыльцо. Рассвет уже обозначил конусообразные отвалы бывших флюсовых рудников, загораживавших вид на Балаклавские высоты. Подтаявшая накануне земля была высушена ночным морозом, и снова появились на ней белые пятна то ли инея, то ли нанесенной невесть откуда снежной крупы.

– Похоже, опять бочку скатили, – сказал лейтенант Козленков. Высокий, какой-то весь подтянутый и аккуратный, будто не ползал вместе с командиром полка по грязным склонам, он стоял рядом, всем своим видом показывая, что ждет приказаний. Рубцов оглядел своего адъютанта с головы до ног и вдруг пожалел о своем недавнем решении выдвинуть его на командирскую должность. Но жалость тут же и растворилась – не до нее было.

– Разрешите, товарищ полковник? – взволнованно спросил Новикова, тоже вышедшего на крыльцо.

Тот все понял, обернулся к инженеру-подполковнику:

– Поезжайте с командиром полка. На месте разберетесь.

Рубцов не стал дожидаться, когда отъедет начальство, умчался на своей полуторке к Балаклаве. Потом они долго шли ходом сообщения с сухими промороженными стенками, перебегали открытые площадки, снова спрыгивали в траншеи. Под скалой, как и ночью, опять сидели и лежали раненые и контуженные. И майор Ружников был тут, поджидал командира полка.

– На ту же шестую роту скатили, – сокрушенно сказал он. – Место там удобное.

– Удобное, – сквозь зубы произнес Рубцов. – Товарищи инженеры рогатки обещают, полуобернулся он на мгновение к подполковнику, – а мы что же, так и будем сидеть и ждать?!

– Стрелять надо по бочкам, – предложил Козленков.

– Стреляли, – отмахнулся комбат. – Кто только ни стрелял.

– Стрелять надо, – повторил Козленков. Чтобы сбросить, бочку-то ведь на бруствер выкатывают. Хоть минута да есть. Надо посадить специальных стрелков-наблюдателей. Как немцы начнут с бочкой возиться, пускай бьют по ней бронебойно-зажигательными. Пускай у них на бруствере и взрывается.

«Нет, не зря я его отпустил. Хороший будет командир», – удовлетворенно подумал Рубцов.

– Вот ты этим и займешься, – сказал он. – Принимай шестую роту и стреляй. Получишь бронебойно-зажигательных сколько надо. И позиции надо будет улучшить, закопаться поглубже, чтобы не сидели бойцы в окопах в три погибели. В этом товарищ подполковник поможет.

Почему-то сразу поверил он в эту идею лейтенанта Козленкова. Рванет на бруствере, сто раз подумают немцы, стоит ли возиться со своим «чудо-оружием». И отлегло от сердца. Будто решился вопрос окончательно.

Потянул вдоль бухты утренний ветер, донес запах кухни, Рубцов повернулся в ту сторону, увидел под нависшими скалами громадную фигуру повара Вовкодава и пошел к нему.

– Ну, как пополнение? Накормил? – крикнул еще издали.

– А як же. Уси довольны.

– С одного хлеба?

– Ни, супом заедали.

– И никто ничего не сказал?

– Спасибочки говорили.

Рубцов недоверчиво поглядел на хитро улыбающегося повара.

– Так ведь, товарищ майор, голодному что треба? Чтобы брюхо набить. Хлеба я добыл, а каши нема, только суп из тех же круп. Пришлось дать его погорячее. Чем огонь во рту погасить? Конечно, хлебом. Вот и намякались.

– Да ты, оказывается, психолог.

– А як же. Нам без этого дела никак нельзя. Боец, он ведь что?

– Что?

– Один глаз у него на хрица глядит, а другой куда? На кухню. И рук у него две. Одна, стало быть, что?…

– В обороне главное – харч! – прокомментировал кто-то из бойцов, бывших при кухне.

Рубцов погрозил повару пальцем и пошел назад к оживленно беседующим с приезжим подполковником комбату Ружникову и своему бывшему адъютанту, входящему в роль, новоиспеченному ротному.

Бойцы возле кухни откровенно и радостно хохотали.

III

– …Конечно, надо бы дать отдых людям, но кто может, как они, держаться в таких условиях? Да и психологический фактор не мелочь. Противник уже поверил, что чекистов не собьешь, а что будет, когда оборону займут другие?… Нет, пусть полк Рубцова остается на своем месте. А вот помочь ему надо. Особенно в инженерном отношении.

– Наши уже работают в этом полку.

– Нет, отводить полк не будем, хоть это и противоречит всем наставлениям. Сказал бы кто до войны, что можно в таких условиях обороняться, не поверил бы.

– То до войны…

Они сидели над картой СОРа, генерал Петров и полковник Леошеня, начальник штаба группы военных инженеров, прибывших из Москвы, обсуждали мероприятия по укреплению рубежей. Каждую ночь Леошеня приезжал в штаб приморцев, докладывал о сделанном за день и – уезжал. А сегодня командарм попросил его задержаться.

– Что там с бочками? Слышал: ваши инженеры предложили ставить ежи на склонах?

– Ежи уже выставляются. Но, думаю, не они решат дело. От бочек противника отвадят снайперы. Одну уже расстреляли прямо на немецком бруствере. Метров на сто вокруг как выскоблило.

– Да, мне докладывали. Но там не только против бочек нужны инженерные сооружения. Бетонные колпаки, минные поля, малозаметные препятствия… Надо помочь пограничникам так организовать оборону, чтобы люди окончательно поверили в надежность своих рубежей.

Петров помолчал, обежал взглядом пестроту условных знаков и линий на карте от устья Бельбека на левом фланге до Балаклавы на правом и подумал, что укрепление обороны еще долго будет задачей номер один. Не наступление, на что ориентируют указания командования Крымского фронта, а именно оборона.

– Нам приказано стоять в обороне, и мы стоим, не сдаем позиций. Им приказано наступать, а они не наступают, – с горечью сказал он, вроде бы, невпопад. Но Леошеня понял его. У всех на зубах навязли разговоры о том, почему армии, высадившиеся на Керченском полуострове, не воспользовались внезапностью и не ударили в глубину Крыма, дали немцам опомниться. И они опомнились, сами перешли в наступление и 17 января вновь захватили Феодосию. Который уж раз Крымский фронт переносит сроки перехода в решающее наступление. Который раз требует от севастопольцев активной поддержки, новых и новых атак, а сам ни с места. Множатся жертвы, а результатов не видно.

Снова помолчали. Леошеня вспоминал, как он первый раз увидел Петрова на рассвете первого января. Еще дорогой немало слышал о нем и представлял его себе суровым и резким, немногословным. А увидел скромного и доброго человека с манерами хлебосольного хозяина. «Поджидаю, давно поджидаю», – радостно говорил тогда Петров, приглашая к себе в кабинет. Вот в этот самый, крохотный, где на столе всегда развернута карта Севастопольского оборонительного района, стоит батарея телефонов и походная кровать с солдатской тумбочкой у изголовья.

Нескольких минут не прошло в тот первый день, как они доверительно обсуждали будущую систему противотанковых и противопехотных заграждений. Присутствовал при той первой беседе и заместитель командующего начинж армии полковник Кедринский, но совсем не чувствовалось, что кто-то инженер-специалист, а кто-то просто пехотный командир. И все удивлялся тогда Леошеня, откуда у Петрова такие обширные познания в инженерном деле? С ним легко и просто было говорить о фланкирующих огневых точках для прикрытия минных полей, и о новых предохранительных приспособлениях для установки противопехотных мин, и о таких новинках, как «минные шлагбаумы» для быстрого закрытия проходов и дорог.

А потом Кедринский уже не присутствовал на встречах: в середине января во время очередного выезда на передовую он погиб.

– А давайте-ка мы с вами, Евгений Варфоломеевич, чайку попьем, – предложил Петров, и сам, не вызывая ординарца, достал чашки, расставил их прямо на карте.

Сидели, пили чай, вспоминали Москву и Ташкент, снова возвращались к своим инженерным делам, обсуждали особенности наших и немецких мин, детали конструкций ДОТов и ДЗОТов, системы маскировки, полевого водоснабжения, и опять разговор заходил об Узбекистане, где прошла почта вся военная служба Петрова.

– Написать бы письмо-обращение севастопольцев к узбекскому народу, – неожиданно предложил Леошеня, – Здесь, я слышал, немало узбеков и воюют они хорошо.

– А что, напишем, – оживился Петров. И вдруг добавил: – Ать-два мы здорово научились, а всегда ли понимаем людей? А ведь люди – прежде всего.

– Это еще Суворов говорил: «Жесток с врагом, с людьми будь человечен».

Леошене казалось, что он понимает командарма тем глубинным пониманием, какое возникает только в дружеских беседах, когда молчание полно смысла, а намеки – почти откровение.

– Да, да, – обрадовался Петров пониманию собеседника. – Александр Васильевич говаривал: «Спешите делать человеку добро. С врагами будьте беспощадны, с человеком добрыми»…

Леошеня думал в эту минуту, что в самом командарме есть нечто суворовское. «Начальник без самонадеянности», «Непринужден без лукавства», «Скромен без притворства», «Приветлив без околичностей» – так характеризовал Суворов черты истинного героя. Не это ли же самое можно сказать и о генерале Петрове?

И вдруг он понял, откуда у командарма потребность в такой вот задушевности общения. Сначала-то думал, что он просто хочет поговорить напоследок, поскольку получен приказ всю группу военных инженеров переправить в Керчь. И вдруг дошло: командарм тоскует по близким своим соратникам, которых уже нет рядом. За два с лишним месяца обороны, за тяжелейшие декабрьские бои никто из руководителей штарма не пострадал. И вдруг, когда обстановка стабилизовалась, за одну лишь неделю две такие потери: тяжело ранен начальник штаба Крылов, убит начинж Кедринский. «Тотлебен второй обороны», – как говорили про него на похоронах, которые по решению командарма состоялись на Малаховом кургане под тяжелые залпы артиллерийских батарей, салютовавших своему «главному фортификатору».

– В октябре Манштейн собирался взять Севастополь с марша, коротким ударом, поскольку, де, крепость эта слабая, защищенная всего несколькими батареями да десятком пулеметных блиндажей, – задумчиво сказал Петров. – А в январе он заговорил о Севастополе, как о неприступной крепости. Дело, конечно, прежде всего в героизме бойцов, не в обиду вам будет сказано, но и военные инженеры поработали на славу…

Так они сидели еще долго, обсуждая дела и отдыхая за беседой. Потом Петров проводил Леошеню, поднялся вместе с ним на первый этаж и вышел на улицу. Крепко морозило, шел редкий снег, устилал землю белыми простынями, отчего безлунная ночь эта казалась светлой. У входа в бункер стояли командиры, выбравшиеся наверх подышать свежим воздухом. Среди них Леошеня узнал начальника политотдела армии бригадного комиссара Бочарова.

– Леонид Порфирьевич, – позвал его Петров. – Что-то противник больно уж активно начал разбрасывать свои листовки. Надо что-то предпринять. А то, сами знаете, был уже случай перехода к немцам.

– Предпринимаем, – ответил Бочаров. – Могу доложить хоть сейчас.

– Сейчас не надо. Обобщите все, как следует, и подготовьте развернутое сообщение для Военного совета…

Командарм не спал в эту ночь, писал письма. И первое – в Узбекистан. «В Приморской армии, обороняющей Севастополь, широко известно особое внимание и интерес, проявляемый трудящимися Узбекистана к боевой работе армии. Этот интерес и внимание к приморцам, основанные на горячей любви народа к Красной Армии, обусловлены в значительной мере и тем, что в составе Приморской армии имеется значительное число бойцов, командиров и политработников – узбеков… Приморцы знают и гордятся своими братьями – старшим лейтенантом Тукманбетовым, зенитчиком Сангиновым, артиллеристом Рахмановым и другими… Нам хотелось бы послать в Узбекистан делегацию, рассказать народу о героических делах наших бойцов и командиров, посмотреть, как узбекский народ героически работает на оборону страны, но условия боевой обстановки не позволяют этого сделать…»

Потом, как нередко бывало в минуты затишья, снова вспомнился ему родной Трубчевск, небольшой домик его детства на Покровской горе, пойменные луга за Десной, отсеченные от горизонта полосой дальнего леса. Мальчишкой он часто засиживался на обрыве, разглядывая блестки озерец на пойме, золотистые пятна плесов на излучинах реки. Под обрывом река круто поворачивала влево, накидывая петлю на петлю, уходила к Бороденке – дальнему поселку, едва различимому в знойном мареве. Слева за оврагом кипела густая зелень парка с поднимающимися над ним куполами Троицкого собора.

Отец звал сапожничать, а его тянуло на этот обрыв, к этой красоте. Старшая сестра – Татьяна – учительница, приносила книги. Отец не возражал против книг, в доме их любили. Больше всего нравились Ивану сочинения Пушкина, Лермонтова, Некрасова с их ощутимыми образами, которые, казалось, можно потрогать, нарисовать. И он рисовал, как мог. Ходил к трубчевскому учителю Левенку, брал уроки. Ему нравилось рисовать, пойменные дали, перелески, заснеженную равнину, одинокие тихие домики среди снежной белизны. От воспоминаний о тех картинах веяло тишиной и покоем, о которых он давно забыл в грохочущем Севастополе и которые вспоминались, как сон, нереальность.

Опять захотелось написать письмо своему учителю рисования. «Глубокоуважаемый Протасий Пантелеевич! Я в большом долгу перед Вами за то хорошее, что получил от Вас в юности и сохранил в течение всей жизни… Именно Вы вдохнули в меня любовь к рисованию… Рисование научило меня наблюдательности и умению быстро разбираться в окружающей обстановке, что во многом помогает службе…»

Но он не стал писать это письмо, давно уж сочиненное в мыслях: на очереди была срочная работа – статья в газету «Красный Крым». Долго отказывался писать, но его все-таки «уговорил» пронырливый корреспондент. Пришел и предложил: «Времени у вас в обрез, подготовлю основу статьи, если понравится…» Очень его рассердил этот корреспондент. «Молодой человек, – сказал ему Петров, – свои статьи я привык писать сам. Когда нужна статья?» «Чем скорее, тем лучше». – «Послезавтра получите».

Это послезавтра уже наступило. И он, совсем уж собравшийся написать «Глубокоуважаемый Протасий Пантелеевич», размашисто вывел заголовок статьи – «Под Севастополем». «Героическая эпопея борьбы севастопольского гарнизона против немецких оккупантов с величайшей убедительностью показывает, что мужество, героизм советских людей, их беспредельная преданность Родине способны выдержать любой натиск врага, разбить в прах его попытки овладеть нашей землей, способны нанести ему сокрушительный смертельный удар…»

Писалось легко до тех пор, пока не появилась на листе фраза: «Севастопольский гарнизон, исполненный любви к родной стране, всегда в готовности дать отпор врагам Родины и перейти в решительное наступление…» Тут Петров задумался: способность дать отпор доказали, а к переходу в решительное наступление явно не готовы. Слишком велики потери, слишком мало в последнее время поступает подкреплений, а главное – остро недостает боеприпасов. Крымский фронт, как огромный насос, втягивает в себя и маршевые пополнения, и транспорты со снарядами, в том числе и предназначенные Севастополю. Военный совет СОРа уже телеграфировал командующему фронтом, что продолжать наступательные действия под Севастополем из-за отсутствия боезапаса невозможно. Ответил Мехлис, представитель Ставки, что, мол, о снабжении СОРа никто не забывает, но сейчас необходимо снабжать готовящиеся к наступлению войска Крымского фронта.