Текст книги "Непобежденные"

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 47 страниц)

Круг замыкался. Задача быть в готовности наступать с Севастополя не снималась, но от активной помощи в подготовке наступления Крымский фронт устранялся.

И все же Петров решил оставить в статье эту фразу о готовности перейти в решительное наступление. Люди – всегда готовы, они поймут…

IV

Бригадный комиссар Бочаров не терпел писанины. До войны была нормой бумажная отчетность. Всякий политработник, побывав в частях, обязан был написать докладную записку, дескать, по вашему приказанию от такого-то числа, месяца, года за номером таким-то побывал в таком-то полку, обнаружил то-то и таковы выводы и предположения. Теперь, в боевой обстановке, Бочаров бумажной отчетности не требовал. Довольно было устного доклада: что видел? И если политработник видел неполадки, тотчас следовал вопрос: что сделал? Если все сделано, как надо, то тем вопрос и исчерпывался, если же власти политработника для исправления неполадок было мало, то Бочаров делал запись в своем блокноте – для себя или для доклада командарму.

На этот раз, когда старший политрук Лезгинов доложил ему об очередной поездке в части, Бочаров ничего не сказал и не записал в своем блокноте. Помолчал, подумал и предложил Лезгинову снова отправиться на передовую.

Противник больно уж активно разбрасывает свои листовки, – сказал он почти словами командарма. – И находятся предатели, читают. Помните – Далабраимов, кажется? Наш секрет задержал на нейтралке. Побывайте на этом участке фронта, поговорите с людьми, понаблюдайте…

В этот день в клубе части, расположенном в полуразрушенном кирпичном амбаре, прилепившемся к склону глубокой лощины, крутили фильм «Два бойца».

– Комедию давай! – кричали бойцы, выделенные от подразделений на просмотр фильма.

– Давай комедь! «Большой вальс»!

– Так это же не комедия, – оправдывался киномеханик.

– Тогда «Музыкальную историю».

– Вы же ее десять раз смотрели.

– Все равно давай!…

Лезгинову тоже хотелось «комедь». Чтобы пели песни, влюблялись, целовались побольше и вообще, чтобы были счастливы. И чтобы никакой войны, никаких смертей. Это было каждый день, от этого все устали.

– Нету комедии. «Два бойца» привез.

Зрители понемногу умолкали, смирялись.

Некоторые вставали и уходили. Лезгинов тоже вышел, поежился на холоду, послушал привычное разнобойное постукивание, аханье, буханье близкой передовой, и знакомой тропкой направился прямиком к разведчикам.

– Стой, кто идет?! – почему-то во весь голос заорал на него часовой возле землянки.

– Тише, противника всполошишь, – улыбнулся Лезгинов, подумав удовлетворенно, что разведчики, как всегда, бодры и жизнерадостны. – Кольцов, кажется?

– Так точно!

– Что, ребята спят?

– Отдыхают, товарищ старший политрук, – снова закричал часовой и громко закашлял.

– Простыл?

– Есть маленько.

– Выспись после смены. Сон – лучшее лекарство. Я всегда сном лечусь.

Он толкнул дверь в землянку и насторожился, поймав наметанным глазом неестественную суету. Кто-то чересчур внимательно осматривал автомат, кто-то торопливо натягивал на ухо шинель.

– Что у вас происходит? – насторожился Лезгинов. Дневальный, сидевший у стола, подхватился, кинул руку к сбитой на затылок шапке:

– Товарищ старший политрук, второе отделение первого взвода роты разведки отдыхает.

Что-то тут было не так. Огляделся. Все, вроде бы, как обычно: столб посередине, увешанный шинелями и карабинами, низкие нары, на которых вповалку спят бойцы, стол со сдвинутой в сторону коптилкой, закрытый плащ-палаткой. Лезгиков поднял плащ-палатку и увидел разбросанные игральные карты.

– Значит, культурно отдыхаете?

– Так точно! – заулыбался дневальный.

– Поднимите командира отделения.

Из темного угла выполз невысокий коренастый сержант Авдотьев.

– Это мы так, на щелчки.

– Сегодня на щелчки, завтра на тычки, а послезавтра?

– Скучно же, товарищ старший политрук.

– Скучно? А ну-ка пойдемте со мной.

В окопе встретили бегущего навстречу командира взвода капитана Еремина. Тот уже оказывается все знал, с ходу накинулся на сержанта, выговаривая ему так, что и не понять: то ли не играй, то ли не попадайся.

– Вы разберитесь тут, – сказал Лезгинов, – Доложите комиссару полка, я потом с ним поговорю.

– Уже доложили, товарищ старший политрук. Приказано все отделение отправить в тыл.

Оперативность была прямо-таки поразительная, но Лезгинов ничего не сказал, знал: разведчики способны и не на такие чудеса.

– Бери, сержант, своих игроков и отправляйся к санчасти. Завтра решим, что с вами делать.

Грустной была процессия, через пять минут проследовавшая мимо Лезгинова, беседовавшего с Ереминым о вчерашнем ЧП в полку – попытке рядового Далабраимова перейти на сторону врага.

– В санчасть это даже очень ничего, – бодрились разведчики.

– Поближе к санитарочкам.

– Не болтать! – зло крикнул сержант. – Завтра разгонят нас по батальонам, будете знать.

– Это почему это разгонят?!

– Да карты, если хотите знать, разведчику даже необходимы, развивают сообразительность.

Говорили громко, явно в расчете, чтобы командиры слышали.

– Сообразительные в батальонах тоже нужны, – громко сказал Еремин, и разведчики примолкли.

Устроились они в лощине неподалеку от пестро раскрашенных палаток санчасти, сбились в кучу потеснее, с грустью вспоминая свою теплую землянку. Ветер тянул по лощине сухой, морозный, и просидеть ночь на этом ветру заранее всем было невмоготу. Правда, в разведке бывало и хуже, но то в разведке.

Вечерело, но было еще довольно светло. Бойцы поглядывали на палатки, соображая, с какого конца к ним подступиться, и тут набежал на них толстенький младший лейтенант с фотоаппаратом.

– Вы кто?

– Разведчики.

– А что здесь делаете?

– Отдыхаем.

– В разведку ходили?

– Ходили.

– То, что надо, – обрадованно засуетился младший лейтенант! Давайте я вас сфотографирую.

– Это еще зачем? – насторожился сержант.

– Для газеты.

– Ни к чему, вроде.

– Я сам знаю, что к чему. Поближе, поближе, товарищи. Приведите себя в порядок. Ну, будьте такими, какими в разведку ходили. Расположитесь на местности, будто продвигаетесь. Ну, не мне же вас учить.

Он катался от одного к другому, поправлял оружие, одергивал шинели.

– Ну, в газете же будете, в центральной. На всю страну. Увидят дома, обрадуются: жив наш-то герой.

Последнее убедило даже сержанта.

– А что, братва, – оживился он, – покажем на что способны…

Уже совсем стемнело, а они все обсуждали внезапно свалившуюся удачу – возможность через газету послать на Большую землю родным и близким свое коллективное фото.

Такими оживленными и разыскал их старший политрук Лезгинов, и они, перебивая друг друга, рассказали ему обо всем, выражаясь так, что, мол, если бы не случай с картами, не встретили бы они этого корреспондента.

– Не очень-то радуйтесь, – остудил их Лезгинов. – В бригаде Горпищенко такое же было, до сих пор от насмешек отбиться не могут.

Насторожились, но не больно-то испугались. Разве они в разведке не бывали? Разве не заслужили?

А Лезгинов с мстительным спокойствием начал рассказывать о том, что недавно в газете «Красная звезда» была опубликована большая фотография с подписью: «Бойцы бригады морской пехоты Горпищенко высаживают десант на побережье противника».

– Ну и что? – спросили.

– А то, что бойцы бригады Горпищенко обороняются в районе высоты Сахарная головка и моря в глаза не видели: Теперь с серьезным видом все спрашивают, что это они за новинку применили – использование морских шлюпок в сухопутной обороне? А то интересуются, не подмочили ли они во время высадки Сахарную головку.

Посмеялись смущенно.

– А пускай шуткуют. Зато фото дома увидят.

– На коллективном фото лиц не разобрать. А в части все узнают, как вы в разведку ходили… – Ну ладно, может, еще и не напечатают в газете, – успокоил он примолкших разведчиков. – Расскажите-ка лучше, как вы вчера этого типа на нейтралке взяли?

– Кольцов в секрете был, пускай рассказывает.

Этого увальня в телогрейке Лезгинов знал. Слышал, как он захватил немецкий танк и как в разведчики попал.

– Рассказывать-то нечего, – буркнул Кольцов. – Сидел в секрете, а он ко мне и пришел.

– С чего же вы решили, что перебежчик? Может, заблудился человек?

– Как же, заблудился, прямиком к немцам чесал, да еще прятался. Немцы как раз орали: «Рус, гуся хочешь?» Перепились, видать.

– А вы? – спросил Лезгинов.

– Что я? Был бы не в секрете, я бы им показал гуся.

– А что бы вы сделали?

– Подполз бы и пару гранат. И так терпения уж не хватало. Привстал даже, чтобы дорожку высмотреть, а тут он и идет…

Застучали торопливые шаги в темноте, и все повернулись на звук. Это был связной от командира взвода, шустрый и, по общему мнению, бестолковый, то и дело попадающий впросак, но всеми любимый Ленька Солодков. Он пробежал мимо, не заметив разведчиков, сидевших тесной группой среди кустов, но вдруг круто развернулся и закричал еще издали:

– Устроились! Этак каждый в картишки перекинется и – в санчасть. А ну бегом за мной! – Увидел Лезгинова, переменил тон. – Извините, товарищ старший политрук. Приказано всем срочно во взвод.

Разведчику собраться – все равно, что другому чихнуть. Миг и нет никого, только ветер шумит в голых кустах да похлопывает ледяными ладонями по туго натянутым полам палаток. Капитан Еремин уже топтался возле землянки, ждал.

– На гауптвахте потом отсидите, – сказал без предисловий. – Слушай боевую задачу.

Через полчаса отделение беззвучно ползло по нейтралке. Впрочем, беззвучно ползти было совсем не обязательно: над передовой, перекрывая все звуки, кричало немецкое радио, сулило райскую жизнь в плену, в подробностях рассказывало по-русски, по-азербайджански, по-армянски, как переходить линию фронта, как совершать самострел.

– Заткните ему глотку, – на прощание сказал капитан Еремин. И дело не забывайте.

Не забывать дело – значило взять языка, это понимали все, и теперь привычно давили локтями сухую снежную крупу, радуясь уже тому, что подморозило, и нет грязи. На заранее известном рубеже остановились, пропустили вперед троих саперов.

Минуты ожидания на нейтралке всегда особенно томительны и долги. Каждый мысленно там, рядом с саперами, шарит голыми немеющими от холода руками по снегу, по комьям мерзлой земли. Вот пальцы нащупывают гладкий бок мины, неторопливо обегают ее. Мина противопехотная, прыгающая. Где-то должна быть проволочка, заденешь ее, мина подпрыгнет и взорвется, кося осколками все вокруг. Сапер сует руки под мышки, чтобы вернуть гибкость пальцам, затем осторожно вывертывает взрыватель и отставляет мину в сторону, – теперь она не опасна, теперь ею хоть гвозди заколачивай. Другую мину искать проще: помогает педантизм немцев, выставляющих мины в строгом, размеренном до сантиметра, порядке. Сапер протягивает руку в сторону, нащупывает другую мину, стоящую там, где ей и полагается быть. Все делается ловко и быстро, но разведчики совсем измаялись в ожидании сигнала саперов о том, что проход в минном поле готов.

С немецкой стороны судорожно застучал пулемет, заглушая захлебывающийся хрип динамиков. Это никого не обеспокоило, – обычная перекличка переднего края. Так в былые времена ночные сторожа били в колотушки: спите спокойно, люди, все в порядке.

Но вот в той стороне, куда уползли саперы, что-то шевельнулось, и сержант поднял руку: вперед!

Ползли быстро, как ползали не раз. За минным полем рассредоточились, без команд заняли свои места – кто в группу захвата, кто в прикрытие. Ракеты, время от времени взлетавшие в небо, помогали сориентироваться. Радио орало теперь совсем близко: еще немного и гранатами можно достать. Сержант оглянулся, собираясь дать знак, чтобы приготовили гранаты, и не увидел Солодкова. Только что был рядом и исчез. И вдруг в том месте, где быть Леньке, начали подниматься из-под земли руки. Озноб пробежал по спине. Никогда ничего не боялся сержант, а тут прямо похолодел весь. Послышался шумок, вроде как кто-то кого-то сквозь зубы матюгом обложил, и сержанту стало жарко от внезапной мысли, что дал юлю не тем чувствам. В разведке на мгновение отвлечешься от главного и считай – пропал. За поднятыми руками показались натянутые на уши пилотки – немцы. Еще до того, как понял, что произошло, сержант метнулся к немцам, сбил одного, сунул нож к самому носу, зашептал угрожающе:

– Тихо! Штиль! Ляйзе!…

Краем глаза увидел: Солодков так же быстро скрутил другого немца. Но сопротивляться немцы, похоже, и не собирались, лежали на земле с вытянутыми над головой руками, торопливо кивали, понимая, что малейший звук будет последним звуком в их жизни.

На всякий случай затолкали им в рот пилотки, связали руки, и сержант подтолкнул Солодкова: уводи!

Теперь задача упрощалась. Извиваясь меж камней и вывороченных глыб земли, разведчики поползли к вражескому окопу. Дождавшись, когда погасла очередная ракета и тьма сгустилась, разом вскочили, одну за другой метнули все свои приготовленные гранаты и, не дожидаясь взрывов, бросились назад.

Лежа почти один на другом в своей траншее, долго не могли отдышаться.

– Где ты немцев-то откопал?

Лёня Солодков тонко по-мальчишечьи хихикал, рассказывая:

– Секрет называется. Закрылись плащ-палаткой, зажгли свечку и дуются в карты. Ну я на них и свалился.

– Прямо на кон!…

– Крупный выигрыш!…

И снова дружно хохотали, радуясь, что все живы, что задачу выполнили: и двух языков взяли, и заставили заткнуться этих картавящих зазывая.

Передовая гремела: немцы мстительно били минами, крестили тьму длинными пулеметными очередями. Над истерзанной землей призраками шевелились подсвеченные десятком ракет клубы дыма и пыли.

Канонада затихла неожиданно скоро, и разведчики, еще не успевшие уйти из передней траншеи, услышали на нейтралке душераздирающие стоны. И откуда-то вдруг взялась девчонка с санитарной сумкой через плечо, заметалась, как курица, норовя выскочить на бруствер. Ее удерживали, но она все рвалась. Старший лейтенант, командир стрелковой роты, державшей тут оборону, ходил за ней, не зная, что делать.

– Кого вы там оставили? – спросил разведчиков.

– Наши все тут, – ответил сержант. – Может кто из саперов?

– Он же кровью истечет! – суетилась санинструкторша.

В темноте снова застонали, показалось – совсем близко. Санинструкторша в один миг оказалась на бруствере, старший лейтенант сдернул ее, заговорил быстро, взволнованно, и сразу стало ясно, что девчонка эта для него не просто рядовой боец, а нечто большее.

– За раненым пойдут другие, а вы останетесь здесь.

– Есть раны, товарищ старший лейтенант, от которых человек, если его неосторожно взять, сразу умирает. Это не шуточки. Я обязана на месте оказать первую помощь.

– А я не разрешаю вам идти.

– А вы обязаны разрешить. Там раненый…

«Не Клавка, – подумал Кольцов, слушая эту наивную перебранку, – та бы разговаривать не стала».

– Сержант, давай я схожу, – предложил он.

– Возьми Солодкова, – сразу согласился Авдотьев. – У него нюх на немцев…

– Мои прикроют, – обрадовался старший лейтенант.

Привычно перевалив через бруствер, Кольцов, согнувшись чуть не до земли, пробежал немного, присел, осматриваясь. Ракеты не взлетали, ночь была черна, как деготь, – в трех шагах ничего не видно. Солодков лежал рядом – руку протянуть. Он тронул его за плечо, чтобы не отставал, пробежал еще немного. Мелькнула позади маленькая нескладная тень с болтающейся сумкой, и Кольцов понял: настояла-таки девчонка на своем. Потом фигура санинструкторши растаяла во мгле, отстала.

Вспорхнула ракета, и пока она горела, Кольцов наметил для пробежки следующий ориентир – куст, странно уцелевший на краю воронки. Там можно было укрыться и послушать, где он, раненый.

Санинструкторша не отстала, она побежала следом, по при свете первой же ракеты поняла, что ее занесло куда-то в сторону: как ни всматривалась в пестрый хаос камней и кустов, не могла понять, где теперь разведчики.

Потом она услышала стон и, едва дождавшись, когда погаснет ракета, заторопилась на звук. И вдруг совсем близко услышала шорох: кто-то полз. На всякий случай она достала маленький «вальтер», подаренный старшим лейтенантом, сжалась вся, но вспомнила наставления, – не напрягать руку, когда стреляешь, и расслабилась. Подождала немного и, подумав, что это, должно быть, раненый ползет, хотела сунуть пистолет в карман. Но тут снова замелькал свет ракеты, и она в двух шагах от себя вдруг увидела блеснувшие подковки сапог. Подковок на сапогах ни у кого в роте не было, – это она знала точно, – но все смотрела, как взблескивают и гаснут тусклые искорки, не в силах ни шевельнуться, ни крикнуть. Искорки погасли, и на их месте задвигалось что-то массивное, приподнялось, и она ясно разглядела две немецкие каски. И тогда дернула спусковой крючок, и уж не видя перед собой ничего, все стреляла раз за разом, пока не клацнул затвор. Вдруг ее схватил кто-то сзади, поднял, понес, хрипло дыша, и бросил вниз, – в чьи-то руки. Опомнившись от ужаса, охватившего ее, она увидела, что сидит на дне окопа, а рядом свои ребята, знакомые, улыбающиеся лица, бледные в свете ракет. И она заплакала навзрыд, совсем по-детски.

– Что случилось? Ранена? – затормошил ее старший лейтенант.

– Не-ет. Я их уби-ила.

– Кого?

– Их… немцев.

Вокруг засмеялись.

– Так чего же ревешь?

– Да, знаешь, как страшно!

– А может тебе немцев жалко? – под общий хохот спросил старший лейтенант.

– Злюка! – закричала на него. – Знаешь, как я испугалась?! Их двое, а я одна…

Над бруствером визжали пули, смачно били в мерзлую землю, с разбойничьим улюлюканием уносились к мутнеющим от близкого рассвета низким тучам.

Кольцов сидел в стороне и, слушая эту перебранку, с новой для себя грустью вспоминал пропавшую в водовороте медсанбатов и госпиталей Клавку, которую он так же вот вынес однажды из боя. Только та была ранена, не как эта дуреха. И та не плакала ни от страха, ни даже от боли.

Рядом с ним кто-то тяжело плюхнулся на дно окопа, и Кольцов, повернув голову, увидел сержанта Авдотьева.

– Что? – выдохнул Авдотьев.

– Купились, как лопухи, на немецкую провокацию. Эта пигалица с перепугу разрядила в них обойму.

– Тьфу ты! – И заоглядывался: – А где Солодков?

– Да вон возле девчонки отирается.

– Бери его, пошли. Взводный зовет.

– Нагорит? – забеспокоился Кольцов. За такой промах, по его мнению, никак не могло не нагореть.

– Не похоже. Там этот старший политрук опять пришел, что-то они удумали.

Удумали такое, о чем разведчики и помыслить не могли. Кольцов сразу даже и не понял, чего хочет взводный, когда тот заговорил о несуразном: пойти к немцам с поднятыми руками.

– Ты же сам перебежчика задержал, – сказал ему старший политрук. – Значит, находятся такие. В семье не без урода. На них-то немецкие пропагандисты и рассчитывают. Надо, чтобы перестали рассчитывать. Пойти к ним, будто бы сдаваться, а когда высунутся, гранатами гадов.

Дело рисковее любого, что были: этой ночью. А главное – противное дело. Будто в отхожую яму голыми руками…

– А чего меня-то? – Кольцову подумалось, что выбор пал на него потому, что фигура у него такая нескладная. Если еще воротник поднять да ссутулиться, так совсем получится, что голова ушла в плечи от страха.

Взводный понял его правильно, обнял, сказал душевно:

– А кто у нас страха не ведает? А кто гранаты лучше тебя бросает? Впрочем, дело добровольное.

– Я не отказываюсь, – поспешил согласиться он.

– Вот и отлично…

Утренняя муть еще не высветила всю ширину нейтралки, когда Кольцов переполз через бруствер. Тишина была на передовой, и ракеты уж не взлетали. Будто все вокруг затаилось, наблюдая за ним, одиноко перебегающим от куста к кусту, от камня к камню. Посередине нейтралки подождал в воронке, приготовил гранаты. Одну обмотал концом короткого полотенца, зубами выдернул чеку. Только теперь заметил, что полотенце не такое уж чистое и белое, поверят ли, что сдаваться идет? Но другого не было, и он поднял полотенце над головой, пошел, вглядываясь в землю: нахватало еще зацепить мину. Теперь он был виден отовсюду, теперь немцы могли запросто подстрелить его, а не немцы, так какой-нибудь свой снайпер, которого не успели предупредить. По-прежнему было тихо, и Кольцов совсем осмелел, шел с поднятыми руками, оглядываясь по сторонам, будто на прогулке.

– Рус, линкс, линкс! – услышал голос, и увидел немца, машущего рукой.

Он взял правее, куда показывал немец. Высунулись еще двое, уставились с любопытством: не каждый день перебежчики, интересно. И офицер высунулся, может и не офицер, а просто кто-то в фуражке, но все равно было видно – начальство. Кольцов не больно разглядывал их, высматривал тот рубеж, до которого должен дойти, не вызывая подозрения. И за собой приходилось все время следить: как бы злоба, кипевшая в нем, не выплеснулась раньше времени.

Когда до окопа оставалось метров двадцать, он выпустил полотенце, и оно упорхнуло, подхваченное ветром. И сразу обеими руками метнул гранаты. Не падая на землю, не дожидаясь, когда рванет сзади, бросился бежать, не задумываясь над тем, что если промахнулся, не попал в окоп, то могут догнать свои же осколки. И вообще ни о чем не думалось в этот момент, билось только одно ликующее чувство: дошел-таки, обманул гадов.

По сдвоенному, почти одновременному взрыву понял: попал в окоп. Не зря, значит, гонял их взводный на тренировках, учил одинаково метко бросать гранаты и правой и левой рукой.

Сзади запоздало зачастили автоматы, пули смачно зашлепали справа и слева. Наши окопы, обозначенные неровными буграми брустверов тоже ощетинились огнем. Мелькнула мысль: залечь, переждать. Но он не останавливался, уверенный почему-то, что добежит, что теперь-то уж ничего с ним не случится.

Так с разбегу и влетел в свой окоп, сильно ударившись о его мерзлую стенку. Показалось даже, что потерял сознание от этого удара, потому что уже через мгновение увидел рядом и своего взводного, и старшего политрука

– Пор-рядок! – сказал он, пытаясь встать.

Взводный подхватил под руки, поднял, и так и держал, торопливо оглядывая его, – не ранен ли?

– Я буду ходатайствовать о представлении вас к ордену, – сказал старший политрук.

– При-и чем тут… орден, – выговорил Кольцов, мотая головой. Но вдруг подумал о Клавдии, которая, когда придет и увидит орден, наверное, обрадуется. И широко улыбнулся: – О-орден не помешает.

А над передовой разгорался огневой бой. В трескотню винтовок, автоматов, пулеметов вплетались сухие разрывы мин, гулкие уханья снарядов. Начинался очередной день обороны, один из тех, которые историки потом назовут спокойными днями зимне-весеннего затишья.