Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава IX
ПРОШЕДШЕМУ АД ЧИСТИЛИЩЕ НЕ СТРАШНО

«Деревянный воротник». – Коллективный портрет хунхузов. – Кого они хотят запугать? – Исповедь каторжника. – Восстание. – Во глубине сибирских руд. – Вниз по батюшке Амуру. – Ван Ювэй меняет нору.

Сняв повязку с глаз Яновского, хунхузы не стали развязывать руки, более того, связали еще и ноги, а также надели канг, который на своем бандитском жаргоне называли «деревянным воротником». Он представлял собой две короткие толстые доски, соединенные вместе и имевшие в середине круглое отверстие диаметром, соответствующим шее человека. Доски раздвинули, и в расширившееся отверстие всунули голову Мирослава, после чего доски плотно сомкнули и заперли висячим замком.

– Что вы делаете? – выкрикнул Сергунька. – Ему же больно!

Мирославу и в самом деле было больно: когда смыкали колодки, защемили досками часть его окладистой бороды, и теперь было невозможно повернуть голову. Он не мог взглянуть на мальчика, чтобы успокоить его улыбкой, поэтому тихо проговорил, глядя перед собой:

– Ничего, Сергунь. Пусть их потешатся…

Он понимал, что колодки на него надели не столько с целью укротить его, гиганта, сколько из желания унизить, ведь в канги берут только самых закоренелых преступников. Неоднократно бывая в Китае, он видел таких. На бумажках, наклеенных на кангах, писали имя провинившегося, род его проступка и срок наказания. В таком виде преступников выводили на площади, базары и в другие общественные места; днем они стояли под палящим солнцем, а на ночь их отводили в тюрьму, где из-за своего тяжелого и громоздкого «деревянного воротника» они не могли даже прилечь и спали сидя.

Ван Ювэй с самодовольным видом, уперев руки в бока и выкатив живот, стоял перед пленником. Скорчившийся Мирослав сидел на полу, поджав под себя связанные ноги, голова его, лежавшая на деревянном квадрате, казалась отделенной от туловища. Несмотря на эту рабски униженную позу, дух Яновского был не сломлен. Это джангуйда понял, встретившись с ним взглядом: в глазах пленника не прочитывались ни страх, ни отчаяние, напротив: в них были спокойствие, уверенность и даже насмешка над ним, хозяином положения.

– Вот теперь можно и поговорить, – сказал Ван Ювэй.

– Я не буду с вами разговаривать до тех пор, пока вы не отпустите мальчика, как это было обещано в письме.

– Заговоришь! – злобно прошипел бровастый маньчжур в шелковом, но рваном и грязном халате. – Заговоришь, если не хочешь раньше времени встретиться с Ильмун-ханом[82]82
  Ильмун-хан (маньчж.) – владыка царства мертвых.


[Закрыть]!

Но Ван Ювэй прицыкнул на бровастого и начал шептаться со своими приближенными. Мирослав смотрел на них и вспоминал все, что он знал об этих людях.

Хунхузы, «краснобородые» – это китайцы и маньчжуры, в большинстве своем бывшие солдаты, дезертировавшие из своих частей, реже – бывшие рабочие золотых приисков и отчаявшиеся бедняки-переселенцы из южных провинций Шандуна, Куан-ли и других. Попадаются среди них и образованные люди – бакши, как например, Ван Ювэй, наверняка бывший чиновник-взяточник. Одних на путь разбоя толкает нужда и голод, других – стремление к легкой и быстрой наживе.

Иногда в банду приводят обида и желание отомстить. Мирослав слышал несколько таких историй. Знаменитый джангуйда Тан был сначала ярым противником хунхузов. Жители деревни, в которой он жил, избрали его своим старостой. Во главе команды охотников он преследовал разбойников. Однажды Тан поймал и привел к гиринскому генерал-губернатору, дзянь-дзюню, известного хунхуза. Однако начальство не только не наградило, как положено, старосту, но и отпустило на свободу бандита, получив за это солидную мзду. Обиженный Тан с группой друзей подался в горы и сам стал хунхузом.

Другая история была поучительной, и, подумалось Мирославу, ее неплохо бы рассказать людям Вана. Некий человек, выходец из Южного Китая, поселился на реке Милинхэ, притоке Муданьцзяня, наладил хозяйство, скопил приличное состояние и уже подумывал о возвращении на родину, где ждала его семья. Но о его благополучии прослышали хунхузы, напали и обобрали до нитки. Человек этот второй раз обзавелся хозяйством и вновь сколотил копейку – хунхузы опять тут как тут, и снова он остался нищ. Тогда он собрал около полусотни таких же, как сам, злых на весь мир бедолаг, стал преследовать хунхузов, а попутно грабить всех, кто попадался под руку. Этот промысел оказался доходнее, чем ведение хозяйства. Через четыре года человек стал богатым, распустил шайку и с награбленным вернулся домой. Родным он сказал, что занимался торговлей. Празднуя возвращение хозяина, все семейство собралось в домашней кумирне. Хозяин поставил полную жертвенную чашу перед изображением Лао и помолился божеству о благополучии своего дома, чтобы он был полон, как эта чаша. Едва молитва кончилась, как с криком «Отец!» умер старший сын. Через несколько дней ослеп второй сын. Все увидели в этом грозную руку Хоань-Шена, посланника великого Лао, все поняли, что богатство главы семьи нажито нечестным путем, и все отвернулись от него. Жена с оставшимися детьми ушла, чтобы и на них не обрушилась карающая десница разгневанного божества. Бывший хунхуз остался один…

Легенда это или быль – не ясно. Слухи о хунхузах, которыми люди пугали друг друга, всегда обрастали самыми фантастическими подробностями. Доподлинно известно одно: хунхузничество, сильно развившееся в Маньчжурии в конце XIX века, было весьма распространенным промыслом. Сбившись в шайки, насчитывающие от десятка до нескольких сотен человек, бандиты терроризировали как отдельных лиц, так и целые деревни и даже города. Отлично организованные и вооруженные, имеющие влиятельные связи и многочисленную агентуру, хунхузы по существу были государством в государстве, являлись такой же грозной и темной силой, какой была сицилианская мафия, появившаяся в самом начале XIX века.

Вот какого врага нажил себе фермер Мирослав Яновский. Что-то с ним теперь будет… Ван Ювэй, закончив совещание со своими подручными, отошел от них и приблизился к пленникам.

– Мы держим свое слово! – важно изрек он. – Сейчас мальчика отведут к его отцу.

– И пусть принесут мне записку от капитана Хука, что все в порядке, – сказал Мирослав.

– Вы слишком много ставите условий, господин Яновский! Не забывайте, кто в чьих руках.

Толстяк подал знак одному из бандитов, тот прошел за перегородку и вывел оттуда Сергуньку. Обретая долгожданную свободу, мальчик совсем не радовался: добрый и отзывчивый, он чужие страдания воспринимал как собственные. Не в силах что-либо сказать, очевидно, горло перехватило, Сергунька тянул к Мирославу руки, как бы желая взять его с собой, но мальчика грубо повлекли к выходу.

– Не рассказывай нашим обо всем этом, – крикнул ему вдогонку Яновский, – не расстраивай их!

Когда дверь за Сергунькой и его сопровождающими закрылась, джангуйда сел на кан, разгладил свои мышиные усики и вкрадчиво начал:

– А теперь пусть спадет вода и обнажатся камни[83]83
  Китайская поговорка, смысл которой примерно таков: поговорим о главном.


[Закрыть]. Вы, Яновский, по крайней мере трижды заслужили смерть: вы явились на чужую землю, хозяйничаете и обогащаетесь здесь, вы изгнали нас с Аскольда, разлучив с горячо любимыми родственниками, вы вообще ненавидите нас, китайцев…

– Неправда, – спокойно отвечал Мирослав, – все неправда. Я люблю Китай и уважаю его великий народ. Нет плохих народов, есть плохие люди. Я пришел сюда не обогащаться, а сделать богаче эту землю. Она, кстати, не ваша, а русская. Вы же приходите сюда только грабить – и землю, и тех, кто на ней трудится. Этим вы занимались и на острове Аскольд, поэтому вас и прогнали… Я допускал, что вы попытаетесь мне отомстить, но мог ли я предвидеть, что ваш безрассудный гнев обрушится на семью капитана Хука?..

Ван Ювэй, раздосадованный тем, что ему напомнили о его ошибке, высокомерно ответил:

– Да, мы убили курицу, чтобы преподать урок обезьяне! Теперь черед самой обезьяны.

– Что ж, она готова, – усмехнулся Мирослав.

Спокойствие фермера, подчеркнутое усмешкой, его явное пренебрежение к неминуемой расправе над ним окончательно разозлили джангуйду, и он заорал, теряя лицо:

– Вы, Яновский, русский хунхуз! Вы хуже хунхузов! Нас обвиняете в правежах и воровстве, а сами тайно намыли на Аскольде несколько даней[84]84
  Китайская мера веса. Один дань – 59,6 кг.


[Закрыть] золота. Думаете, не знаем? У нас везде свои глаза и уши. Вам придется поделиться с нами золотом, если хотите жить.

Хотя большинство бандитов, толпившихся вокруг Ван Ювэя и Мирослава, не знали русского языка или знали плохо, слово «золото» было известно всем.

«Айжин», «Цзинь-цзы»[85]85
  Айжин (маньчж.), цзинь-цзы (кит.) – золото.


[Закрыть]– эхом оно отталкивалось от каждого, и каждый невольно делал шаг вперед, напирая на пленника.

– Нет у меня золота, – устало сказал Мирослав, у него нестерпимо болела голова, тяжелый канг клонил ее к земле.

– А это что? – толстяк выхватил из-за пазухи Сергунькиного «слоника». – Если вы раздаете самородки мальчишкам, значит, их у вас столько, что… как это по-русски… курицы сытые и не хотят клевать!

– Нет у меня золота. А если б и было – не дал! И кончайте поскорей – надоело!

– Надеетесь на легкую смерть? Не выйдет. Мы сдерем с вас кожу или закопаем живым в землю.

Мирослав с усилием поднял голову, густые брови его гневно сошлись на переносице, обозначив резкую продольную морщину.

– Кого ты хочешь запугать, ничтожество?! Прошедшему ад чистилище не страшно!

Мирослав Яновский не любил рассказывать о своем прошлом, но дважды за свою жизнь нарушил это правило. Первый раз он рассказал о себе по просьбе Николая Гавриловича Чернышевского, с которым познакомился на Кадайских рудниках, второй – Татьяне Ковалевой, своей будущей жене. Впрочем, сама история его женитьбы примечательна.

Когда Мирослав решил перебираться с острова Аскольд на материк, он надумал жениться: сыну, Андрейке, нужна была мать, а в доме хозяйка. Намеченное Яновский не любил откладывать, к тому же один из почитаемых им поэтов Эллады советовал: «До тридцати не женись, но и за тридцать долго не медли»[86]86
  Древнегреческий поэт Гесиод (VIII век до н. э.).


[Закрыть], а Мирослав как раз и находился в этом возрасте.

Знакомство с Татьяной состоялось во Владивостоке, в доме купца Ковалева, где она жила на правах бедной родственницы, а по сути была бесплатной прислугой.

…Дело было на масленицу. Яновский ел блины с красной икрой и рассеянно слушал разглагольствования хозяина дома.

– …Или возьми промыслы, краба, к примеру. Стоит энтот паук дорого – пять рублев за пуд, но его ишшо попробуй поймай! А морская – капуста, до которой охочи инородцы, пущай стоит всего целковый за пуд, зато ее здесь – косой коси! Никакого снаряжения не надобно: лодка да вилы. Потом зафрахтовал шхунишку – и в Хуньчунь. Пошлиной не облагается, затрат копейки, а дохода тыщи. Мой односум Яков Лазарич Семенов ежегодно по сту тыщ пудов капусты вывозит в Китай. Вот и я думаю энтим делом заняться… А вы, я слышал, отошли от золотишка, на землице думаете осесть?..

За столом кроме них сидели купчиха, нетрадиционно тощая, с птичьим злым лицом, и две ее дочки – разряженные, нарумяненные, глупо-жеманные. Они вовсю пялились на рослого бородача и перешептывались. Купчиха открывала узкий, как щель копилки, рот только затем, чтобы очередной раз крикнуть:

– Танька! Самовар!

Из сеней появлялась простоволосая девушка с громадным пыхтящим самоваром на вытянутых руках. Была она светлоглаза, с милыми, очень ей идущими веснушками, с длинной тяжелой косой. Она тоже украдкой посматривала на гостя, а встречаясь с ним взглядом, опускала глаза.

Выдержав для приличия часа два, Мирослав поднялся.

– К сожалению, мне пора.

– Да куда вы так рано? Посидели бы еще…

– Дела вынуждают. Спасибо за хлеб-соль. У меня просьба. Не позволите ли вашей племяннице проводить меня до гостиницы? Города-то я почти не знаю, боюсь заблудиться.

Хозяйские дочки, смекнувшие, в чем дело, оскорбленно поджали губы, а сама хозяйка, не скрывая раздражения, буркнула:

– Чего там блудить-то! Здесь, почитай, всего две улицы!

Тем не менее Таню отпустила. Та, удивленно-испуганная, зарделась в ответ на просьбу Яновского и прошептала:

– Извольте. Провожу…

Надев серую старенькую душегрейку и повязав серый же головной платок, она направилась к двери.

– Вы слишком легко оделись, – остановил ее Яновский. – На улице холодно.

– Ничего. Я привыкшая.

«Очевидно, просто нечего надеть», – с жалостью подумал Мирослав и укрепился в своем желании забрать девушку из этого дома.

На Светланской уже затеплились тусклые фонари. Падал мелкий и сухой, как перхоть, снег. Слегка забеленные им редкие прохожие торопливо шли по мостовой, спеша в дома, к застольям. Из-за освещенных окон трактиров и ресторанов доносились музыка, смех, пьяные голоса. Праздник был в разгаре.

– Я обманул вашего дядюшку, Таня. – Мирослав остановился и заглянул девушке в лицо. – Дорога до гостиницы мне известна. Просто мне нужно поговорить с вами. Зайдемте сюда, это вполне приличное заведение…

Они вошли в кофейную «Жан», сели за мраморный столик. Яновский спросил пирожных и фруктовой воды, но есть не стал, как, впрочем, и Таня, не сводившая с него вопрошающих глаз. Выдержав долгую паузу, он бухнул, как в прорубь рухнул:

– Выходите за меня замуж! – И тут же схватил ее руку, сжал в своей до хруста; девушка боли не почувствовала: изумление было сильнее. – Ничего не говорите сейчас, прошу вас. Я понимаю всю дерзость и, может быть, нелепость моего предложения, но у меня нет времени на общепринятый долгий ритуал знакомства, ухаживания и прочего… Понимаю также и то, что мы в неравном положении: я знаю о вас почти все, а вы обо мне – ровным счетом ничего. Выслушайте меня и к концу рассказа решите, стоит ли вам связывать судьбу с такой сомнительной личностью, как я…

«Однако не слишком ли я уничижаюсь?» – подумал он, и на мгновение ему захотелось похвастать перед этой простой, купеческого сословия барышней древностью и знатностью своего рода, рассказать ей, как далекий его предок рыцарь пан Тадеуш на поле брани с тевтонскими рыцарями спас жизнь польскому королю Лячко, потеряв три этом ногу, за что был пожалован гербом «Золотой наколенник»… Но тут же Мирослав устыдился вспышки несвойственной ему шляхетской гордости. А начал неожиданно:

– Я, Таня, бывший каторжник. Не пугайтесь, я никого не убил, не ограбил… Учился в университете, мечтал стать натуралистом. Но еще больше я мечтал о свободе и независимости моей несчастной Польши. Поэтому, когда вспыхнуло восстание 1863 года, я оказался в рядах его участников. Нас было мало, мы были плохо вооружены, и царь Александр победил. Меня и моих товарищей судили в Могилеве. Нас лишили дворянского звания, всех прав и состояния и сослали в каторжные работы. Мне, между прочим, присудили больше, чем другим в нашем отряде – восемь лет, за то, что я был схвачен с оружием в руках. Ну, а потом разрешили проститься с матерью, заковали в кандалы и повели из Белоруссии в Забайкалье. Шли без малого два года и дошли не все: наш путь был отмечен крестами могил моих товарищей. Уж как я выдюжил, и сам не знаю: я ведь тогда совсем молод был, да и силенкой особой не отличался…

Мирослав говорил тихо, глядя в мраморную столешницу, и не видел, как полнились слезами голубые глаза Тани. Не почувствовал он и ее руки, легшей на его стиснутый кулак. Он был там, на сибирских просторах, в белой холодной тишине, нарушаемой лишь сиплыми окриками конвоиров, кашлем осужденных и бряканьем цепей; как бы со стороны видел себя, худого и сутулого, с закутанным до глаз лицом, с обмороженными кистями рук, засунутыми в рукава, бредущего в голове колонны, сразу за санями, в которых, накрытый меховой полостью, дремал офицер – начальник партии ссыльных…

– Наконец пришли – Кадай, рудники Нерчинского округа, шестьсот шестьдесят семь верст от Читы. Это селение, заброшенное в горах, оторванное от всего мира. Тюрьма находилась на окраине поселка, в полуверсте от нее начинались рудники, дальше было кладбище с покосившимися крестами, а за ним тянулись безлесые каменистые сопки, похожие одна на другую, как морские волны, и такие же бесконечные. Унылый, безнадежный пейзаж!

На каторге было трудно, но стыдно – никогда. Я даже гордился кандалами, как иные орденами. Здесь жили и декабристы, и польские повстанцы 1830 года, и петрашевцы, и поэт Михайлов, и великий Чернышевский… И я считал для себя за честь оказаться рядом с этими замечательными людьми. Добывал я там свинец, серебро, золото, строил Кругобайкальский тракт… Многому пришлось научиться, многими ремеслами обзавелся, – Мирослав усмехнулся: – И бородой, кстати, там же обзавелся, теперь привык, сбривать жалко…

Он замолчал на некоторое время, подумав, что не о том говорит. Ему бы рассказать этой славной, сочувственно слушающей девушке, сколько испытаний и тягот выпало на его долю в Сибири, о побоях, о цинге, о холоде… Рассказать бы о том, как на строительстве Кругобайкальской дороги ссыльные поляки подняли восстание, в котором принял активное участие и Яновский, только что освобожденный от оков…

Началось тогда удачно: они разоружили конвойных, захватили лошадей и двинулись освобождать товарищей, работающих по тракту на протяжении двухсот верст. Вскоре это был уже большой вооруженный отряд, получивший гордое название «Сибирский легион вольных поляков». Родилась даже дерзкая мечта: поднять всю Сибирь и создать свою республику! Но из Иркутска уже поспешали войска – пехота, казаки, артиллерия, вот они уже подошли. Повстанцы мужественно вступили в бой, но силы были слишком неравные… Одни легионеры погибли, других схватили, третьи ушли в тайгу, где еще долго вели партизанскую борьбу. Раненный, потерявший товарищей, Мирослав несколько недель скрывался в лесу, питаясь одними ягодами, и был найден умирающим от голода. Руководителей восстания расстреляли. Яновскому добавили срок, его снова заковали в кандалы… Да, много всего было, но стоит ли об этом рассказывать, расстраивать девушку?

Мирослав сделал попытку улыбнуться.

– Но всему приходит конец, пришел он и моему сроку на каторге. О доме, о Польше, конечно, и думать было нечего: разрешалось лишь «вольное поселение» в пределах Восточной Сибири. Вышел я из трижды клятого острога и пошел, не оглядываясь. Помню, прохожий спрашивает: «Чего это ты, паря, ноги так высоко подымаешь, будто по болоту идешь?» – «К тяжести, – говорю, – ноги привыкли». Четыре года ведь кандалы таскал…

Несколько лет жил на Олекме, работал на Ленских приисках. Скыркался, как говорят старатели, в земле, то есть добывал золото, потом надоело, бросил. Мотался по всей Сибири, побывал в Монголии и Китае, участвовал во многих экспедициях, был проводником, егерем, переводчиком. Как-то раз получил письмо от своего старого друга, доктора Бенедикта Дыбовского. Он предлагал мне и еще одному нашему земляку, тоже ссыльному, Яну Годлевскому принять участие в экспедиции на Дальний Восток, целью которой было обследование бассейна Амура, а по возможности и Уссури. Я с радостью дал согласие: эти края меня давно манили.

Лошадей было достать невозможно, да и дорог почти не было, решили строить судно, нечто вроде древнерусского струга, чтобы была и приличная грузоподъемность и способность преодолевать речные перекаты. Сказано – сделано, разумеется, не так быстро, как сказано. Назвали свою посудину «Надежда» – этим словом мы жили на каторге, подняли паруса – и в путь. Сначала вниз по батюшке Амуру, затем вверх по матушке Уссури. Так вот и оказался в Приморской области да здесь и остался, видимо, навсегда… Что еще добавить? Мне за тридцать, женат не был, но есть сын Андрейка, славный человечек…

– Сколько ему лет? – с интересом спросила Таня.

– Не знаю…

– Не знаете, сколько лет вашему сыну?!

– Когда я нашел его в разоренном хунхузами удэгейском стойбище, ему было два или три года. Родители его, как и все обитатели стойбища, были убиты, а сам он едва дышал. Дыбовский его вылечил, а я взял себе. С тех пор прошло восемь лет… Я не люблю слова «неродной», холодом от него веет, и не люблю, когда удивляются, что мы разной национальности. Разве это так важно? Андрейка мой сын, и точка!

– Простите меня за мой вопрос.

– Ничего, вы же не знали… И последнее о себе. Сейчас я служу управляющим на приисках Аскольда, но службу намереваюсь оставить и поселиться в Усть-Сидеми, это на той стороне Амурского залива, куда приглашаю и вас, Таня… Ну, что скажете?

– Я согласна, – прошептала она.

Никогда не думала она, что способна на такое безрассудство: принять предложение от совсем незнакомого человека. Правда, Мирослав показался ей симпатичным и добрым, а рассказ его вызвал уважение и сострадание. И все-таки себе она могла признаться, что дала согласие только потому, что не чаяла иначе вырваться из ненавистного ей дома. «Хуже не будет», – думала она. Но уже через несколько дней Таня поняла, что нашла свое счастье. Она не верила в случайность встречи с будущим мужем, как истинно верующая, она считала, что это Бог, свидетель ее тяжелого сиротского детства и мучений в чужом доме, послал ей хорошего человека. Кстати, о вере… Яновскому, католику, для того, чтобы жениться на православной, нужно было перейти в ее веру. Он и это сделал быстро, не раздумывая.

Некоторое время Татьяна Ивановна пожила с мужем и приемным сыном на Аскольде, а потом Мирослав, у которого кончился срок договора, приняв предложение капитана Хука, перебрался с семьей в бухту Сидеми. Местность идеально подходила для осуществления тех грандиозных планов, которые наметил Мирослав.

Многое он сделал, еще больше не успел: стая кровожадных волков Хун загнала его, как оленя Хуа-лу, на твердый наст и теперь готовилась растерзать обезноженного и беззащитного.

Однако каторга, скитания и лишения закалили не только его могучее тело, но и дух. Смерть, которой он не раз глядел в лицо, ему не страшна. Какими бы зверскими ни были пытки (а ему известно, на что способны хунхузы), он не унизится до просьб о пощаде. Они могут сломать его физически, но не морально, они могут с него, живого, содрать кожу, но лица он не потеряет!

– Кого ты хочешь запугать, ничтожество! Прошедшему ад чистилище не страшно!

– Увидим, господин Яновский, увидим! – ухмыльнулся Ван Ювэй. – Как говорят у нас: хоть ухо человека маленькое, но почесать его можно всласть…

Со двора донесся свист, явно условный. Встревоженный толстяк поспешно вышел из фанзы, а вернувшись, сказал бандитам с недовольным видом:

– Собирайтесь. Этого ян-гуйцзы[87]87
  Ян-гуйцзы – «черт заморский», китайское прозвище европейцев.


[Закрыть] берем с собой, поговорим с ним в другом месте.

– А собака? А выигранное мной добро? – обеспокоенно спросил бровастый маньчжур.

– Потом! Мы еще сюда вернемся.

– А что случилось, джангуйда?

– Ничего особенного…

Один из шпионов Ван Ювэя сообщил ему, что старшина Чжан Сюань собрал отряд охотников, и скоро они будут здесь. С ними и капитан Хук…

– Жалко, что отпустили его щенка, – процедил сквозь зубы толстяк. – Ну ничего, шу-хай сделает свое дело!

Да, Сергуньку не отвезли к отцу, а бросили одного в тайге…