Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

Глава V
СУНДУК КАПИТАНА ХУКА
(окончание)

«Не край, а рай!» – Фабиан против суда Линча. – Шкипер открытого моря. – Мечты о коммуне. – Александр – корабль и царь. – Капитан Хук. – «Горе мне, что я поехал». – Бухта Гайдамак. – Первое знакомство с хунхузами.

«Восьмерку» с китоловного судна «Граф Берг» занесло во время шторма дальше всех – в залив Петра Великого, в юго-западную его часть, где находился стык сразу трех стран: России, Китая и Кореи. Там, в одной из удобных бухточек, в изобилии имевшихся по побережью, и переждали китоловы непогодь. Не мог и думать тогда Фабиан Хук, что через несколько лет эти берега станут для него второй родиной.

Моряки вытащили шлюпку на берег, развели костер, обогрелись. Усталые, изломанные в долгой и тяжкой борьбе со стихией, они растянулись прямо на морской гальке и крепко заснули под пушечную пальбу прибоя. Шторм, впрочем, скоро утих.

Сон освежил, но возбудил голод. Китоловы поднялись и, условившись далеко не расходиться, пошли осматривать окрестности. Всюду, куда доставал взгляд, громоздились сопки, на которых густо стоял дикий запущенный лес, представляющий собой странный союз северной тайги с южными джунглями – сосны и лианы, клен и тис… Дубы здесь тоже были, правда, какие-то необычные: низкорослые, почти стелющиеся по земле, с уродливо искривленными ветками и несоразмерно громадными листьями. Фабиан сорвал один лист и позже измерил его своей рулеткой: в длину почти пятнадцать дюймов, в ширину десять, ничего себе листик[50]50
  Соответственно: 38 и 25 сантиметров.


[Закрыть]!

Чего только не было здесь! И вот уже один моряк несет полный картуз зеленого мясистого сладкого кишмиша, другой набрал в беремя сизого, с дымчатым налетом винограда, третий лузгает вкусные и удивительно сытные орешки, вылущивая их из кедровой шишки. Из-под самых ног то и дело вспархивают – будто взрываются петарды – пестрые раскормленные фазаны; одного удалось подбить палкой… На акватории бухты ходит-играет какая-то крупная рыба, у самого берега лежат выброшенные штормом устрицы, трепанги, перевернутые крабы, гирлянды морской капусты; на мелководье хорошо видно, как в колышущихся водорослях скачут подобно кузнечикам серо-зеленые креветки…

– Как в тропиках! – восхищенно сказал кто-то из гребцов, когда все поели и сыто лежали на песке, любуясь гладью бухты.

– Лучше, – возразили ему. – Нет жары.

– Если есть где-то на земле рай, то это наверняка здесь!

Фабиан молча улыбался, слушая эти праздные разговоры. Потом лицо его омрачилось: он подумал о товарищах, оставшихся на корабле и шлюпках. Что с ними, живы ли они? Не всем же китоловам так повезло, как «восьмерке»… И где теперь их искать?

– Запасаемся продуктами, – сказал Хук, – и спускаем шлюпку на воду. Надо искать наших.

Им опять повезло: их подобрали через несколько дней. Остальных разыскивали в течение месяца и находили оборванных, израненных, погибающих от голода. Четвертую и десятую шлюпки найти так и не удалось. Десять человек – два гарпунера и восемь гребцов – финнов, шведов, русских – пропали навсегда. «Где наша не пропадала!» – с горечью вспоминал Фабиан слова Антти Нурдарена.

В тот день, когда «Граф Берг» лег на обратный курс – к Гавайям, разъяренные моряки едва не растерзали своего капитана. Переминаясь с ноги на ногу, опустив голову, он покорно выслушивал брань в свой адрес. Фабиан хотя и стоял в толпе молча, но взгляд его был суров, а на скулах катались желваки. Лишь когда к капитану потянулись здоровенные матросские ручищи, он вмешался. Затолкал шведа в его каюту и встал у комингса[51]51
  Комингс – порог на судне.


[Закрыть], преграждая путь озверевшей толпе.

– Погибшим вы не поможете, а каторгу себе заработаете! Пусть живет, если совесть позволит, – сказал Фабиан, и китоловы угрюмо отошли.

Весь рейс капитан не выходил из своей каюты, судно вели старший помощник и гарпунер Хук, имевший аттестат штурмана.

Только через три с половиной года Фабиан вернулся на родину, в Финляндию. Ему исполнилось двадцать пять лет, он освоил труднейшую профессию китолова, повидал мир, испытал радость открытий и горечь утрат, узнал цену дружбы и предательства. Дома его ждали новые потери: умерли родители, так и не дождавшиеся блудного сына…

Фабиан остался совсем один. Некоторое время он плавает младшим штурманом на барке «Амур», где капитаном был однофамилец незабвенного Антти – Вилле Нурдарен. Все чаще вспоминает Хук Тихий океан, Дальний Восток, мечтает вновь побывать там, а может быть, и навсегда поселиться в краю экзотики и непочатой работы. Желание это, эти мечты крепнут день ото дня, превращаясь в цель жизни, но осуществлению мешает одно препятствие: он должен вернуться на Восток капитаном. Он выполнит свою детскую клятву, данную старому другу, даже если тот погиб. А вдруг старина Антти жив и ждет его?..

И Фабиан, несмотря на свой далеко уже не ученический возраст, вновь поступает в мореходную школу Або. Пройдя за полгода двухлетний курс обучения, он покидает школу со свидетельством шкипера открытого моря[52]52
  Соответствует современному «капитан дальнего плавания».


[Закрыть]. Теперь оставалось найти только подходящее китоловное судно, направляющееся в Тихий океан.

Но Русско-финская китоловная компания к этому времени приказала долго жить: ее задавили соответствующие фирмы Северо-Американских Соединенных Штатов. Их китоловный флот в три раза превышал количество судов стран остального мира. Янки вложили в предприятия по добыче и обработке китов семьдесят миллионов долларов и, желая вернуть эти деньги с максимальной прибылью, принялись хищнически истреблять китов по всему Тихому океану. Массовому избиению морских исполинов в немалой степени способствовал изобретенный в 1862 году Свеном Файном гарпун-граната.

Шкипер Хук не допускал и мысли о том, чтобы поступить на службу к американцам, «к этим бандитам, – как говаривал он, – безжалостно убивающим даже кормящую китиху вместе с детенышем». Фабиан искал другой выход. Вскоре он наметился.

Финляндия в те времена была, как и Польша, под владычеством Российской Империи, не случайно ее самодержцы среди прочих пышных титулов носили и такие: «Царь польский, великий князь финляндский». Многострадальная земля Суоми, на которой русские колонизаторы сменили шведских, жаждала свободы. Финский народ дружил с русским народом, но ненавидел русского царя.

Товарищ Фабиана по мореходной школе свел его с группой молодых патриотов. Не находя иных путей борьбы за независимость своей страны, они решили избрать пассивную форму протеста: поселиться на одном из необитаемых островов в Тихом океане и организовать там коммуну, на знамени которой был бы начертан вековечный лозунг всех честных людей: «Свобода, равенство, братство!»

Фабиан тоже загорелся этой идеей, но при этом заметил своим новым товарищам, что вовсе не обязательно искать остров, что имеются еще и на континентах белые пятна. Вот, например, на противоположном конце Российской Империи есть совершенно необжитая страна – Уссурийский край. Кроме редких стойбищ аборигенов, там только несколько русских военных постов. Край богатый, экзотический, край неограниченных возможностей, ждущий смелых и работящих людей…

– Словом, не край, а рай! – шуткой закончил Фабиан, вспомнив слова матроса с «Графа Берга».

– Только и там со временем появятся свои эксплуататоры и превратят этот рай в ад! – ворчливо сказал лесоруб по фамилии Виролайнен.

Тем не менее предложение шкипера Хука встретили восторженно, все захотели сразу, немедленно ехать в далекую таинственную страну, которой еще нет на карте. Нужен был корабль, его решили приобрести в складчину. Не новый, разумеется: денег у будущих коммунаров, по крайней мере у большинства из них, было мало. С помощью старых друзей – моряков порта Або Фабиан нашел подходящее судно – марсельную шхуну[53]53
  Марсельная шхуна – вид парусного судна, распространенный во второй половине XIX века.


[Закрыть] «Александр II».

Откровенно говоря, ни сама шхуна – она знавала лучшие времена, – ни ее название не нравились Хуку. Но цена, которую запросил за свою обветшалую посудину владелец, была вполне умеренной, и это стало решающим обстоятельством в ее пользу. А что касается царского имени на борту, то в этом колонисты усмотрели иронию судьбы: именно тиран поможет им избавиться от тирании. Как раз в эти дни Александр II залил кровью Польшу, подавив восстание 1863 года, а в Финляндии хотя и открыл лично сейм[54]54
  Сейм – сословно-представительное собрание Великого княжества Финляндского.


[Закрыть], но всячески ограничил его законодательную власть.

Будущие колонисты готовились к отъезду нетерпеливо, но основательно. Продавали, у кого была, недвижимость, закупали продовольствие, строительные материалы, инвентарь, оружие, боеприпасы. Понимая, что всего имущества с собой не возьмешь, брали самое ценное и самое памятное. Фабиан приволок на судно вещь, с которой никогда не расставался, – морской сундук, подаренный капитаном Гольмингом. Лесоруб Виролайнен явился на борт с одним топором на длинной ручке. В ответ на удивленные взгляды товарищей сказал просто: «А это все мое имущество».

20 августа 1864 года шкипер открытого моря Фабиан Хук, единогласно избранный капитаном шхуны «Александр II», поднял якорь и поставил паруса. Прощай, родная Балтика, прощай, дорогая Суоми!

В общей суматохе и сумятице чувств, владевших экипажем и пассажирами – одни ликовали, другие плакали, – только капитан Хук сохранял невозмутимость. Тщательнее обычного одетый, с короткой трубкой в зубах, он стоял на мостике и ровным голосом отдавал команды. Глядя на его спокойное, с каким-то даже будничным выражением лицо, невозможно было догадаться, что волнуется он больше всех. Волнуется оттого, что впервые самостоятельно ведет корабль и что корабль этот ненадежен и перегружен, что впереди многомесячный и многотрудный путь через три океана и что на борту шестьдесят четыре человека, половина из которых – женщины и дети, за чьи судьбы он один несет ответственность перед Богом, людьми и своей совестью… Но нельзя, ни в коем случае нельзя выказывать волнения, ибо спокойствие капитана – залог порядка на судне.

«Александр II» спускался на юг вдоль западного побережья Африки. Еще совсем недавно, несколько лет назад, на этих путях часто встречались суда работорговцев, увозящих африканских негров в неволю. Финские колонисты плыли в обратном направлении.

На подходе к мысу Доброй Надежды шхуну взял в оборот шторм, да такой, что почти ни у кого не оставалось надежды на благополучный исход. Дряхлое перегруженное судно с таким трудом взбиралось на гребень очередного гигантского вала и так при этом трещало, что казалось, вот-вот развалится подобно старой бочке с рассохшейся клепкой. Хотя все паруса, за исключением небольших триселей, были заблаговременно убраны, рангоутное дерево угрожающе скрипело. Шхуна шла крутой бейдевинд[55]55
  Бейдевинд – курс судна относительно ветра.


[Закрыть], содрогаясь от ударов волн по скулам.

Капитан Хук сутки не покидал мостика, руководя действиями матросов, а когда младший штурман уговорил его отдохнуть, «хотя бы пару склянок»[56]56
  Склянка – здесь: полчаса.


[Закрыть], он отправился не в каюту, а в трюм, где в страхе и отчаянии, в хаосе разбросанных качкой вещей сидели и лежали пассажиры. Позеленевшие лица, безумные глаза, плач детей, запах рвоты… В одном углу пастор Хаккенвейн, решив, что пришел Судный день, пел псалом «Пусть уходит сладкий мир», и несколько дрожащих голосов ему подпевало; в другом – старый кузнец Ильмаринен читал вслух приличествующие моменту строки из «Калевалы»:

 
Горе мне, что я поехал,
Что я вышел в это море
На открытое теченье
На колеблющихся бревнах…
Но видал я редко бурю,
Чтоб была подобна этой:
Страшны бурные потоки,
Эти пенистые волны…
 

Первым желанием капитана Хука было выхватить из-за пояса револьвер, разрядить его в воздух, чтобы вызвать страх, еще больший, чем перед разыгравшейся стихией, и тем самым установить порядок, особенно необходимый сейчас, в этой критической ситуации. Вместо этого Фабиан неожиданно для самого себя продолжил чтение «Калевалы», из которой очень многое помнил наизусть:

 
В лодке плакать не годится,
Горевать в челне не должно:
Плач в ненастьях не поможет,
А печаль – в годину бедствий!
 

И добавил прозой, указывая пальцем в подволок:

– Там, наверху, экипаж борется со штормом. И как всякой сражающейся армии, ей нужен крепкий тыл. Вы можете помочь матросам тем, что прекратите истерику и панику. Матери должны опекать детей, мужчины женщин, сильные слабых. Сим победим!

Твердость и уверенность капитана если и не передались пассажирам, то по крайней мере успокоили их на какое-то время. Уже поднимаясь по трапу, Хук бросил пастору Хаккенвейну:

– Я не против псалмов, святой отец. Пойте. Только выберите что-нибудь ободряющее.

Едва Фабиан выбрался наверх, волна, словно поджидавшая его, выметнулась из-за правого борта и накрыла с головой. Судно накренилось так, что мачты почти легли на воду. Сбитый с ног, едва не смытый за борт капитан с трудом поднялся и, цепляясь за протянутый перед штормом леер, побежал на мостик. В голове прыгали строчки из той же 42-й руны, которую читал кузнец; там дальше шло заклинание демонов моря:

 
Удержи сынов ты, море,
Чад своих, волна морская,
Вниз спусти ты, Ахто, волны;
Велламо, народ утишь свой,
Чтоб он мой челнок не трогал
И не бился в ребра лодки…
 

Ни молитвы, ни стихи древнего эпоса не помогали: шторм продолжался. Лишь на третьи сутки отпустил он шхуну, но не безвозмездно, за пропуск в Индийский океан была заплачена немалая дань: такелаж походил на порванную паутину, клочьями свисавшую с мачт, пострадал и рангоут, были снесены нактоуз, шлюпка, световые люки. Навсегда канули в морскую пучину два матроса…

К счастью, в корпусе судна не было течи; она неминуемо появилась бы, если б капитан Хук перед рейсом не распорядился обшить днище шхуны двухдюймовыми еловыми досками.

Едва доковылял полуразрушенный «Александр II» до бухты Фолсбей и укрылся в одном из ее укромных уголков под названием Саймонсбей. Моряков английской эскадры, отстаивавшихся там же, удивила та сноровка, с какой капитан едва живой шхуны избежал столкновения с Ноевым Ковчегом – громадным плоским камнем, преграждающим вход в залив. Начальник эскадры коммодор Тальбот, наблюдая за действиями Хука, заметил своим офицерам:

– Я бы с удовольствием взял этого парня к себе. Учитесь!

Шхуна стала на ремонт, измученные пассажиры сошли на берег, и часть из них не вернулась: одни решили попытать счастья в Капской провинции, другие стали ждать попутного корабля к берегам Финляндии. Остальные по окончании ремонта продолжили путь к земле обетованной.

От мыса Доброй Надежды Хук решил идти по дуге большого круга: сначала спуститься до 38° южной широты, пройти по параллели до 105° восточной долготы, а потом подняться до 30° южной широты. Это значительно сокращало путь.

В Индийском океане, жарком и штилевом, шхуна колонистов завязла, как муха в патоке. По неделям ход судна не превышал полутора-двух узлов. Напрасно моряки свистели[57]57
  Старинный морской обычай на парусном флоте: свистом «вызывали» ветер.


[Закрыть], поглядывая на мачты: паруса оставались безжизненными. Парус без ветра – тряпка.

От жары и скученности на корабле начались болезни. Судовой врач Енберг сбивался с ног, тем не менее трое умерли от дизентерии. Люди постепенно озлоблялись, видя главного виновника всех своих несчастий в капитане Хуке. Ведь это он соблазнил их раем на краю земли, это он нашел старую, дряхлую посудину, неспособную противостоять штормам… Даже то, что на море был мертвый штиль и шхуна почти не двигалась, даже это ставили ему в вину, хотя вряд ли смогли объяснить почему.

«Кажется, мне грозит суд Линча, как когда-то капитану „Графа Берга“!» – с невеселой усмешкой думал Фабиан. И тем не менее оставался прежним: спокойным, немногословным, требовательным к матросам, внимательным к пассажирам, жестким к паникерам; он по-прежнему тщательно одевался, каждый день меняя рубашки, хотя вокруг все ходили грязными и полуголыми. Только глаза капитана ввалились и резче обозначились скулы, а когда «Александр II» бросил наконец якорь на рейде Сингапура, Фабиан обнаружил у себя на висках седину. А ведь ему еще не было и тридцати…

Вопреки ожиданиям капитана, что и здесь, в Сингапуре, найдутся желающие остаться или вернуться на родину, таковых не оказалось. Очевидно, люди сообразили, что оставшийся путь значительно короче проделанного, а может, просто остались самые крепкие, слабаки сбежали раньше. После очередного ремонта и кренгования[58]58
  Кренгование – очистка и ремонт подводной части судна.


[Закрыть] шхуна вышла из порта и взяла курс норд-ост.

Южно-Китайское море… Восточно-Китайское… Японское. Здесь, в бухте Гайдамак и закончился рейс колонистов, начатый более года назад в финском порту Або.

За кормой многострадальной шхуны остались десятки тысяч миль, атлантические «торнадо», «весты» у южной оконечности Африки, мертвый штиль у островов Принс-Эдуард, шквалы в Бенгальском заливе, смерчи Индонезийского архипелага, тайфуны Филиппинского… И вот теперь она, битая и латаная, словно получив награду за свои труды и муки, мирно дремала, слегка покачиваясь на гладкой акватории бухты.

Моряки и пассажиры, столпившись на палубе, с волнением всматривались в незнакомые берега. Там царила осень, теплая, мягкая, яркая. Привыкшие к строгим скупым краскам родных мест, северяне изумлялись буйной пестроте леса, покрывавшего бесконечные пологие сопки. Словно сам господь Бог, величайший из живописцев, забыл здесь свою палитру, и она, освещаемая солнцем, сияла всеми оттенками красок; там были мазки кармина, киновари, желтого кадмия и швейнфуртской зелени; берлинская лазурь неба с редкими вкраплениями белил – облаков и ярь-медянка бухты дополняли эту картину…

Любоваться красотами, впрочем, было некогда: колонистов ждала работа. До наступления холодов предстояло построить жилища, подсобные помещения, ну и, конечно, баню – знаменитую на весь мир финскую сауну. В тайге застучали топоры, зазвенели пилы, запылали костры.

Колонисты продолжали жить на корабле, поставленном на прикол у берега. Забыты все ссоры и раздоры, общие заботы и совместная работа сплотили, сдружили людей. Семейные строились отдельно, холостяки сооружали – один на всех – просторный барак-времянку. Фабиан помогал последним, хотя сам на суше не собирался селиться: его домом было, как и раньше, море.

Кое-кто виновато посматривал в его сторону: не забыли, как еще совсем недавно упрекали капитана во всех бедах, преследовавших «Александр II» на всем его долгом и мучительном пути. А сам Хук давно забыл об этом, был, как всегда, ровен и приветлив со всеми, хотя и несколько сдержан.

Пора было налаживать контакты с соседями, с местным населением, и общество поручило эту дипломатическую миссию капитану Хуку и пастору Хаккенвейну. Для этого им необходимо было пройти берегом залива Восток в северо-восточную его часть; там, в устье реки Таудеми[59]59
  Ныне р. Литовка.


[Закрыть], находилось, по слухам, стойбище тазов, или, говоря точнее, орочей[60]60
  Тазы – (да-цзы) – китайское название народностей Приморья и Приамурья в XIX – начале XX века. Наиболее часто тазами называли орочей.


[Закрыть].

Собираясь в дорогу, Фабиан спросил пастора:

– Как вы думаете, святой отец, не следует ли нам взять подарки для аборигенов? Как-никак мы послы.

– Пожалуй. Только что же им дарить? Разве что бусы, зеркальца и прочие безделушки, которые приводят в восторг дикарей.

– Не думаю, что они совсем уж темные, – возразил Хук. – Конечно, я не знаю этих людей, но слышал, что они потомки чжурчженей и бохайцев, создавших когда-то здесь высокоразвитые государства…

– Именно когда-то… А теперь они дикий народ, так сказать, tabula rasa[61]61
  Чистая доска (лат.).


[Закрыть].

– Ладно, поглядим, кто прав.

Каждый остался при своем мнении и соответственно ему приготовил свои подарки: капитан Хук – новый двуствольный штуцер, а пастор Хаккенвейн – дешевые украшения, приобретенные, очевидно, для этой цели еще в Гельсингфорсе.

Становище представляло собой всего лишь несколько шалашей, крытых берестой, расположенных на берегу реки. Капитан и пастор зашли в один из них. Вокруг огня, разложенного посередине шалаша, сидело семейство – шесть-семь полуголых человек – и обедало изжаренной на угольях красной рыбой. Повсюду в величайшем беспорядке валялись звериные шкуры, рыболовные принадлежности, различная рухлядь. В углу замурзанные ребятишки играли с собаками. Убогое жилище было настолько наполнено дымом, что у вошедшего в него сразу же начинали слезиться глаза.

При появлении капитана и пастора все семейство повело себя странным образом: даже не пошевелившись, оно разом забормотало что-то нечленораздельное, собаки подняли лай. В этой жуткой какофонии Хук и Хаккенвейн пытались объясниться, но не были ни услышаны, ни поняты. Впрочем, через минуту-две бормотание людей и лай собак как по команде прекратилось, и хозяева шалаша продолжили свои занятия: взрослые – обедать, дети – играть.

Подаркам орочи скорее удивились, чем обрадовались, очевидно, они больше привыкли к тому, что у них все отбирают, чем к тому, что им что-то дают, не требуя ничего взамен. Пастор поглядывал на Фабиана с победным видом: дескать, а что я говорил. Лицо Хука было расстроенным, его крайне удручала увиденная им картина.

Когда они вышли, капитан мрачно сказал:

– Это не дикость, а бедность и страх.

Позже они узнали, что орочи Приморской области делятся на бродячих и оседлых. Первые – охотники и рыболовы – живут в шалашах-времянках, которые ставят на берегу речки во время хода красной рыбы на нерест или возле туши убитого кабана, а потом двигаются дальше. Оседлые строят себе добротные фанзы, не хуже китайских, промышляют соболя; русские и китайские купцы выменивают у них пушнину на просо, табак, боеприпасы и при этом нещадно обманывают и закабаляют бесправный забитый народ.

Орочские женщины очень любят украшения; на руках, в ушах, даже в ноздрях они носят металлические кольца, браслеты, бляшки. Так что подарок пастора пришелся им по вкусу. Но гораздо более кстати было подношение Фабиана, ведь охотники-орочи чаще всего пользовались старинными фитильными ружьями, малоэффективными и весьма опасными в употреблении.

Побывали финны в гостях и у русских, в основном переселенцев из Забайкалья, первыми, пришедшими – одни добровольно, другие принудительно – в Уссурийский край. Приходили, как правило, бедные, потому что богатый казак, которому выпадал переселенческий жребий, нанимал вместо себя какого-нибудь голодранца. Вот почему и в казачьих станицах, вопреки распространявшимся легендам об их достатке, царили нужда, недоед, болезни…

Все больше прозревали колонисты, ослепленные вначале красотами и девственной нетронутостью здешних мест, все отчетливее понимали, что этот благодатный край – далеко не рай. Тысячу раз был прав лесоруб Виролайнен, когда говорил об этом еще в Финляндии. Однако надо было как-то устраиваться, жить…

Аборигены, сначала относившиеся к иноземцам с недоверием и опаской, вскоре убедились в добрых намерениях поселенцев, подружились с ними, многому их научили, например, шить гулами, дыроватки, олочи и прочую лопотину[62]62
  Лопотина – одежда; гулами – охотничье пальто особого покроя из шкуры дикой козы; дыроватки – рукавицы; олочи – обувь.


[Закрыть], ловить лосося мордами, устраивать сидьбу и лабазы[63]63
  Лабаз, сидьба – засада для охоты.


[Закрыть], ладить ульмаги и гольдячки[64]64
  Ульмага, гольдячка – виды лодок.


[Закрыть] и многим другим таежным наукам и премудростям.

Когда комаров и мошку сменили «белые мухи», поселок в основном был построен. Все колонисты, за исключением капитана Хука, переселились в свои дома, еще пахнувшие смолой, и в небо потянулись мирные дымки. Зимой занимались охотой и подледным ловом рыбы, весной приступили к расчистке леса под огороды.

Наиболее состоятельные финны и шведы вскоре перебрались в молодой, но быстро развивающийся Владивосток, стали там кто купцами, кто владельцами небольших фабрик и мастерских. Капитан Хук поступил на службу к своему соотечественнику Отто Линдгольму, став шкипером принадлежавшей ему тихоходной яхты «Морская корова», которая совершала рейсы в каботаже. Через несколько лет Фабиан перебрался на жительство в западную часть залива Петра Великого, в бухту Сидеми, где позже поселился и его друг Мирослав Яновский.

К этому времени Хук оставил уже службу у Линдгольма. Взяв ссуду в коммерческом банке, одолжившись у друзей, он купил шхуну «Анна» и вернулся к любимому ремеслу китолова. Он был одним из первых на русском Дальнем Востоке профессиональных охотников на китов. Капитан Хук называл себя вольным шкипером, и это было верно во всех отношениях[65]65
  Вольными штурманами в середине XIX века называли выпускников училищ торгового мореплавания. В более широком смысле «вольный штурман» или «шкипер» означало: не состоящий на государственной или военной службе.


[Закрыть].

Тогда же капитан женился. Его избранницей стала простая русская женщина Анна Николаевна, дочь отставного солдата, одного из тех сорока рядовых 4-го линейного батальона, что положили начало военному посту Владивосток. Когда родился сын, его назвали в честь русского деда Сергеем.

Как и всякий моряк, Фабиан Хук редко бывал дома и почти не замечал, как вырастал сын. Пришел из одного рейса – тот начал ходить, вернулся из другого – Сергунька уже лепетал слова, с трудом строя из них неуклюжие смешные фразы; а вот уже он, запыхавшийся, краснощекий, с сияющими глазами, вбегает в дом и хвастается, что «словил во-о-от такого хариуса, но только он сорвался».

Лучшими днями в жизни Сергуньки были те, когда отец отдыхал между рейсами. Мальчик любил усаживаться на корточки возле Фабиана, курившего трубку в кресле-качалке, терся щекой об отцов рукав и, заглядывая снизу в его глаза, просил:

– Пап, а пап! Давай нырнем в твой сундук, а?

Так у них называлось совместное разглядывание богатого содержимого сундука: коллекций марок, монет, морских карт и книг. Иногда Фабиан прочитывал сыну кое-что из своих дневников, которые вел всю жизнь.

Грамоте Сергуньку отец учил не по азбуке, которую достать было негде, а по сказкам Пушкина, многие из которых он знал наизусть. Однажды после прочтения сказки о царе Салтане мальчик сказал:

– А почему царь женился на третьей девице? Ведь она ничего не умеет! «Я б для батюшки-царя родила богатыря!» Эка невидаль! Детей же в капусте находят, сам говорил… А вот другие девицы – молодцы: одна может пир приготовить на весь мир, другая полотна наткать видимо-невидимо! На них бы и женился, польза была б…

Фабиан от души посмеялся, а потом подумал, что эти детские рассуждения не так уж и наивны: мальчик видит, как трудятся женщины на хуторе Усть-Сидеми. Жены Яновского и Хука, хотя и считались барынями, в действительности таковыми не были, вместе с прислугой занимались стиркой, готовкой, уборкой и прочим повседневным и тяжким бабьим трудом.

А сыну он объяснил так:

– Царь выбрал третью девицу именно потому, что она ничего делать не умела и, значит, годилась в царицы. Цари – только по секрету! – большие бездельники!

Любимым чтением самого Фабиана была «Калевала». С благоговением извлекал он все из того же сундука увесистый фолиант, рукавом смахивал несуществующую пыль, отстегивал бронзовые застежки, и начиналось громкое торжественное чтение, во время которого нельзя было – Анна Николаевна и Сергунька знали это – даже пошелохнуться.

 
…Молвят старый Вяйнямёйнен:
«В этой Карьяле прекрасной,
Укко, защити, всесильный,
Огради, о бог прекрасный,
От мужей со злою мыслью
И от жен с недоброй думой!
Укроти земных злых духов,
Водяные злые силы!
Будь сынам своим защитой,
Будь для чад своих подмогой,
Ночью будь для них опорой,
Будь и днем для них охраной!..»
 

Сергуньке не все понятно:

– Что такое Карьяла?

– Карьяла, или, по-русски, Карелия – родину наших предков.

– А кто такой Укко?

– Ну, это такой сказочный бог, бог неба, грома и молнии. Древние финны очень почитали его, считали своим защитником…

– А нас он защитит от хунхузов?

Слово «хунхуз» было известно финским колонистам едва ли не с первого дня пребывания в Приморской области. Об этих разбойниках ходили страшные слухи: и убивают-де они, и грабят, и людей похищают, и целые деревни облагают данью. Особенно их боялись тазы, местные корейцы и китайцы. Но год шел за годом, хунхузы не появлялись в бухте Гайдамак, и поселенцы стали относиться к ним как к мифическим существам, сказочным разбойникам, или, как говорится в «Калевале», «мужам со злою мыслью». Но в 1868 году, изгнанные с острова Аскольд на материк, они объявились в бухте Гайдамак, разграбили и уничтожили поселок колонистов. Капитан Хук был в это время в рейсе, но последствия бандитского нападения видел, они были ужасны…

– Нет, сынок, мы сами должны себя защищать. На Бога, говорят, надейся, а сам не плошай! – Фабиан потрепал сына за золотистые вихры. – Но ты не бойся, сынок, в Усть-Сидеми хунхузы не придут…

Они пришли. Мстить за Аскольд.