Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава X
ТРУДЫ И ДНИ В УСТЬ-СИДЕМИ
(окончание)

Как барин коней высиживал. – Откуда есть пошла лошадь. – Первый русский подводник. – Встреча с Пантелеем. – Потомство Атамана. – Путешествие в Сибирь. – Мирослав сдержал свое слово.

– Работы, работы невпроворот, – пожаловался как-то Мирослав в разгар строительства фермы, – а лошадей не хватает. Хоть сам высиживай!

– Как это? – засмеялся Андрейка.

– Не знаешь? Есть такая русская народная сказка… Давай-ка, брат, присядем, заодно и отдохнем… Ну вот, слушай. Как-то раз у мужика тыквы уродились на славу – по пуду, а может, и побольше. Повез он их на базар, а навстречу ему барин.

– Что везешь, мужик?

– Разве не видишь – яйца!

– Вот те раз! – удивился барин. – Отродясь не видал таких яиц. А что с ними делают?

– Это яйца не простые, а земляные! Кто знаючи гнездо сладит да умеючи на них сядет – высидит коней самолучших кровей. Вот как!

Ну, у барина, известное дело, глаза завидущие, руки загребущие. Захотелось ему коней самолучших кровей, каких ни у кого нет. Говорит он мужику:

– Дам я тебе зелененькую за три яйца.

– Побойся бога, барин, это ведь почти задаром!

– Ладно. Даю синенькую.

– Мало, барин, мало.

– Ладно. Бери красненькую.

– Дешево, барин, дешево.

– Да сколько же ты хочешь?!

– По сту рублев за штуку!

– Ну это ты, брат, хватил! Виданное ли дело: за три яйца триста рублев!

– Так ведь не цыплят – жеребят станешь высиживать. Да еще самолучших кровей.

Жалко барину денег, да больно коней хочется.

– Ладно. Бери триста. Только ты уж и гнездо сладь. А высиживать я сам буду. Сколько сидеть-то надобно?

– Да недолго, недели три.

Привел мужик барина в лес, выбрал самое высокое дерево, сладил на нем гнездо и уложил в нем тыквы. Барин залез и уселся там. А мужик получил свои денежки и, посмеиваясь, пошел домой.

Вот сидит барин на тыквах день, другой, третий… Руки-ноги у него ломит, спать хочется. На четвертый день из сил выбился и заснул. Во сне начал ворочаться и вместе с гнездом на землю – бах!

Вскочил, видит: тыквы раскатились, одна раскололась. А под тем деревом заяц сидел. Как грохнулось гнездо с барином возле него, так косой и задал стрекача.

Барин увидал, что кто-то поскакал в кусты, и с досады хватил себя кулаком по башке.

– Эх, что же я наделал! На четвертый день – и то какой резвый жеребенок вывелся. Досидел бы до срока, какие кони у меня были бы!

Отец с сыном посмеялись.

Между тем было не до смеху. Верховая и рабочая лошадь была острой проблемой не только для Яновских, затеявших постройку фермы в тайге, но и для всего населения Дальнего Востока. Морем и реже сушей шел русский мужик «встречь солнцу», к берегам Тихого океана. Шел не из праздного любопытства, шел, гонимый властями, нуждой, безземельем, шел, чтобы жить. Он строил дома, корчевал тайгу, отвоевывал у нее землю. И делал все это зачастую один, без помощников – на себе возил, пахал…

Лошадь – первый помощник селянина – стоила очень дорого, доставка ее из России тоже обходилась недешево, и, наконец, далеко не все животные, приведенные в Уссурийский край, могли акклиматизироваться в этих условиях.

Для освоения края, для того, чтобы облегчить труд крестьянина, рабочего и воина, требовалось много лошадей, причем особой, дальневосточной породы, а для того, чтобы ее вывести, нужен был конный завод.

«Кто, если не я, и когда, если не теперь!» – мог бы воскликнуть Мирослав Яновский вслед за своим далеким предком, шляхтичем паном Тадеушем, имевшим такой девиз. Ничего, однако, подобного он не воскликнул, так как, в отличие от предка, терпеть не мог «высокого штиля». Но он знал, что дерзость, помноженная на деловитость, делает реальным любое, даже самое фантастическое предприятие.

Для начала было необходимо изучить историю вопроса, и Мирослав зарылся в книги, справочники, встречался и переписывался со знатоками, известными в России лошадниками…

Своими мечтами и планами он увлек родных и близких и даже Фабиана Хука, хотя капитан скептически относился к любому виду транспорта, кроме морского. Однажды Мирослав так разошелся, что прочитал другу целую лекцию, которую сам шутливо озаглавил так: «Откуда есть пошла лошадь?» А закончил ее так:

– Родина лошади – Азия… Но вот перед нами целая область на востоке Азии, от забайкальских степей до Тихого океана протяженностью почти три тысячи верст, не знавшая лошади. Это Амур со всеми его левыми притоками и Уссурийский край.

Редкое полудикое население этой страны, занимающееся рыбным и зверовыми промыслами, не нуждалось особенно в лошадях. Упряжным животным была собака, а далее к северу – олень.

Только с переходом этого обширного края под владычество русской державы вместе с русскими появилась здесь впервые и лошадь.

Но край этот по-прежнему не имеет нужных условий для усиленного развития табунного коневодства. Его скалистые горы покрыты девственным лесом, долины рек страдают от наводнений, сыры и болотисты.

Сухая степь является только малыми оазисами, занимаемыми переселенцами под пахотные земли и усадьбы. Наряду с недостатком подходящих угодий – сибирская язва и обилие оводов. Свободна от них только узкая полоса вдоль самого взморья, охлаждаемая летом морскими туманами.

Тут-то, на противоположном конце русской обширной земли, на самой оконечности Южно-Уссурийского края, в тайге на берегу Японского моря и будет основан первый на Дальнем Востоке конный завод!

– Браво, браво! – улыбаясь, сказал капитан Хук и, как бы аплодируя, соединил кончики пальцев обеих рук. – Идея прекрасная, план грандиозный! Но… осуществим ли он?

– Интересно, все моряки скептики и Фомы неверующие или только вы, Фабиан?

– Но ведь вы сами описали трудности: тяжелый климат, отсутствие пастбищ, обилие кровососущих насекомых и так далее…

– Это верно, – согласился Мирослав и, неожиданно вспомнив байку, которую рассказывал сыну, усмехнулся. – Конечно, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

– Дела начните делать с визита к губернатору Эрдману, – посоветовал Хук. – Я думаю, что хотя бы одну из – ваших проблем – приобретение земли для завода – вы с ним решите.

– Решим ли? – в свой черед усомнился Яновский. – Знаю я этих чиновников…

– Густава Федоровича вы не знаете! – возразил Фабиан. – Губернаторство ему навязали, по образованию и духу он моряк. А вы знаете, что он… – И капитан Хук с таким жаром принялся рассказывать биографию контр-адмирала Эрдмана, что Мирослав не мог сдержать доброй улыбки: наверное, все-таки есть какое-то особое морское братство, уважающее своих членов, приходящее им всегда на помощь, чего не скажешь о людях береговых, земных, в особенности о фермерах, каждый из которых живет и трудится на своей усадьбе одиноко и обособленно, как Робинзон Крузо…

Контр-адмирал Густав Федорович Эрдман имел пышный титул – военный губернатор Приморской области, главный командир портов Восточного океана – и тем не менее был демократичен, прост в обращении. Он тепло принял Яновского, внимательно его выслушал. Потом, лукаво прищурившись, спросил:

– А не боязно ли вам, батенька, приниматься за новое и совершенно незнакомое дело?

– Я, ваше превосходительство, рискую только деньгами, а между тем имею на памяти примеры, когда люди в благородных целях познания и освоения нового рисковали своей жизнью. Лет десять назад офицер русского флота, будучи уже немолодым человеком, отважился испытать первую отечественную подводную лодку конструкции Александровского, спустился на ней в глубины и пробыл там восемнадцать часов…

– Кхм… – смущенно прокряхтел шестидесятилетний контр-адмирал и провел платком по густым седеющим усам: ему было приятно, что помнят о славном эпизоде его жизни. – Вернемся, однако, к вашему предприятию… Задумка хорошая, но, дорогой Мирослав Янович, вы же знаете наши природные условия: в тайге гнус, на побережье туман, сырость. С кормами, наверное, туго…

– Все это так, ваше превосходительство, – терпеливо начал убеждать в очередной раз очередного оппонента Мирослав. – Но, как мне кажется, едва ли не первостепенное значение при выращивании и воспитании лошадей имеет искусство человека, его любовь и внимание к этому делу. Посмотрите на англичан: они в своем туманном и сыром Альбионе создали самого быстрого и выносливого в мире скакуна!

– Хорошо, хорошо, батенька, убедили. Так чем я могу вам споспешествовать?

– Для конного завода нужны пастбища, загоны, конюшни… На том клочке земли, что у меня есть, негде развернуться. Вот я и прошу вашего разрешения прикупить земли на общих для Уссурийского края условиях, то есть по три рубли за десятину.

– Добро, разрешаю. Закавыка только в том, что у нас пока нет землемеров.

– Так что же мне делать? Ждать? – расстроился Яновский, не любивший откладывать задуманное.

Контр-адмирал ненадолго задумался, потом воскликнул:

– А зачем вам ждать! Берите землю, сколько нужно, распахивайте, стройтесь – словом, действуйте! Если возникнут какие-либо препятствия, обращайтесь прямо ко мне. А землемера пришлем попозже.

– Спасибо большое, ваше превосходительство!

– Это вам спасибо, Мирослав Янович, ведь в конечном счете вы на всех нас работаете: и хуторянам, и переселенцам, и армии очень нужны хорошие лошади. С богом, голубчик!

Окрыленный, Мирослав принялся действовать. Трудностей было много, но их оказалось бы во сто крат больше, не появись у Яновского в самом начале его неизведанного пути надежного помощника. Случайная и счастливая встреча с ним произошла в тот же день, сразу после визита к военному губернатору.

На Светланской Мирослав стал свидетелем уличной сценки: ломовой извозчик нещадно хлестал кнутом своего битюга, покорно опустившего голову, но не желавшего трогаться с места и тащить воз с дровами.

– Нно, проклятая! Нно же, холера! – орал возчик в армяке, лаптях и войлочном колпаке и все лупил и лупил несчастную лошадь.

К нему не спеша, слегка переваливаясь на кривоватых ногах, подошел коренастый мужик в белой солдатской рубахе, черных шароварах и высоких сапогах. Он вырвал кнут из рук биндюжника и пару раз хлестнул его самого.

– Ты чего это? Чего? – вскинулся возчик, замахиваясь. Но прохожий, перехватив его руку, стиснул ее, очевидно, с такой силой, что ломовик побледнел от боли. – Пусти руку!

Отпущенный наконец, он потирал запястье и ворчал:

– Главное, дерется… Пошто дерешься-то?

– А пошто ты животную мучаешь?

– Так нейдет же, лодырь!

– Сам ты лодырь! Смотри сюда, – прохожий поднял левую заднюю ногу лошади и показал хозяину копыто. – Видишь, шиповой гриб у ней, иначе говоря, опухоль от нагнета подковой. Лечить ее надо, а ты лупишь, деревня! Выпрягай и веди к фершалу.

Оставив озадаченного возчика, мужик в белой косоворотке вернулся на деревянный тротуар и вскоре поравнялся с Яновским. Глядя на его лихо подкрученные черные усы, кривые ноги и выпуклую сильную грудь, фермер безошибочно, как ему казалось, определил, кем был на военной службе этот молодец. Приветливо опросил:

– А ты, братец, я вижу, бывший кавалерист?

– Никак нет, вашбродь! Отставной бомбардир Пантелей Чуйко!

– В лошадях, однако, понимаешь?

– Кумекаю маненько, вашбродь. Как-никак цыган я.

– Не называй меня благородием. Мое имя Мирослав Янович. Послушай, братец, мне такие, как ты, хлопцы очень нужны. Не пойдешь ли ко мне на службу?..

Он рассказал Чуйко о своих планах, увлек ими бывшего артиллериста и заядлого лошадника, и тот с радостью согласился стать главным конюхом будущего конного завода, хотя еще совсем недавно собирался уезжать на родину, в Тамбовскую губернию.

– Нам осталось только начать, – шуткой закончил свой рассказ Яновский, – то есть приступить к закупке лошадей. Я надеюсь, что ты, Пантелей, поможешь мне в этом.

– Не извольте беспокоиться, Мирослав Яныч, сделаем в лучшем виде. Правда, труднехонько будет спервоначала… Тут такая картина наблюдается: лошадей мало, а хороших пород и вовсе нет. Приводят, конечно, из Сибири, за тыщи верст, томских и забайкальских коней, но стоят они здесь – не приведи господи! Томская, к примеру, триста-пятьсот рублев, забайкальская сто пятьдесят-двести. Ну кому же это по карману, только толстосумам. Поэтому большинство местных хозяев покупают по дешевке маньчжурских лошадок и корейских пони, которых пригоняют из-за границы, благо она под боком.

– А какая разница между томскими лошадьми, корейскими и маньчжурскими?

– Огромадная, Мирослав Яныч! Томская – тяжеловесная, неповоротливая, непривычная к здешним местам, и на тропе ей тесно, и в болоте вязнет… А корейские, хоть и малы ростом, но шустрые, востроглазые, легко бегают и по каменьям и по топким местам. Ну а силенкой, конечно, бог обделил: больше шести пудов редко какая подымает, а разве это вес для лошади?

– Ну, а забайкальская?

– Это тоже мелковата, но вынослива. Я так думаю: маток надо приобресть восточно-сибирских и маньчжурских, а жеребчика взять из томских. Есть тут у меня один на примете… Вот из них – не сразу, конечно, – и может получиться местная порода.

В последующие дни Яновский и Чуйко покупали лошадей, Пантелей был придирчив: смотрел коням в зубы, осматривал копыта, щупал бабки…

– А ну проведи вон ту по кругу, – кричал он корейцу-продавцу. – Шибче, еще шибче! Стоп, все ясно. Не пойдет: одышлива… А эту и смотреть не буду: у ней короткий крестец…

У одной лошади ему не нравилась узкогрудость, у другой – копыта, у третьей – масть… Поскольку лошадей было мало, Мирослав опасался, что при таком строгом отборе они с конюхом вообще останутся ни с чем, и он, не решаясь вмешиваться, подавал отчаянные знаки Пантелею, и тот, вздыхая и дергая себя за пышный ус, соглашался:

– Ладно, эту возьмем, хоть она и пегая. Только цену сбавь, заломил как за орловского рысака.

В конце концов купили десять кобыл – две корейских и по четыре маньчжурских и забайкальских. Теперь предстояло самое трудное – найти жеребца.

– Коня заводской рысистой породы мы здесь не найдем, – размышлял вслух Чуйко в перерывах между шумными потягами чая из блюдца. Фермер и его конюх сидели в трактире и приканчивали второй самовар. – Да и не годится он для нашей мелюзги…

– Ты говорил: у тебя есть на примете какой-то, – напомнил Мирослав.

– Есть-то он есть, да не знаю, отдадут ли его моряки…

– Моряки?!

– Так точно. Атаман – это его кличка – служит в Морском экипаже, командира ихнего возит. Ничего, добрый конь: рост два аршина один вершок, плотный, с хорошим костяком. И рысь для него неплохая: запряженный в сани, пробегает версту за две минуты двадцать шесть секунд. Родился он во Владивостоке от забайкальского жеребца Алтына и томской кобылы Тамги.

– Ну, Пантелей, ты прямо лошадиный профессор! – восхитился Мирослав. – Все-то ты знаешь! Значит, годится конь по всем статьям?

– Годиться-то он годится, – раздумчиво протянул Чуйко, – только чует мое сердце – не отдадут его нам. Командир экипажа, господин полковник, оченно им важничают…

– Ну так украдем! – весело воскликнул Мирослав. – Ты же цыган!

– Я и в молодости-то этим не баловался, а уж теперя…

– Да я пошутил! Отдадут моряки коня сами, увидишь, – Мирослав вспомнил обещание Эрдмана, и это придало ему уверенности.

И действительно, Атамана удалось заполучить только после вмешательства военного губернатора.

– Не огорчайтесь, – успокаивал расстроенного полковника Яновский. – Верну с процентами. Мы вырастим для вас из жеребят от Атамана отличных коней!

– Улита едет, когда-то будет…

– Быстро только кошки родятся!

Да, лошади рождаются гораздо дольше: только через год, осенью, родились первые четыре жеребенка, и всех четверых, а также двух маток, мирно пасшихся на берегу укромной бухточки, названной Мирославом Табунной, сожрали тигр Амба и барс Чубарый.

Летом следующего года родилось уже семь жеребят, и их удалось сохранить, но четыре матки погибли – две от болезней, две стали очередными жертвами хищников. Мирославу пришлось пойти на новые расходы: купить шесть новых кобыл, а кроме того, для охраны и обихаживания животных нанять несколько табунщиков и конюхов.

Шло время. Рожденные от Атамана кобылки и жеребчики уже на втором году перерастали своих низеньких матерей, отличались от них более широкой костью, а главное, были привычными к климату, в котором родились и выросли.

Среди них был и Атлас – сын Атамана и Ласки, – отданный в полное и единоличное владение Андрейке Яновскому. Он сам дал имя жеребчику, и все на ферме согласились, что оно удачно: содержит, как и положено, буквы из имен родителей. Правда, Андрейкин Атлас особой силой не отличался, да и вообще мог носить на себе только подростка, и то, разумеется, не сразу.

Когда его приучили ходить под седлом, Андрейка под руководством опытного Пантелея Чуйко стал учиться ездить верхом. Яновский-старший, улучив свободный от многочисленных хозяйственных дел часик, приходил к загону, стоял, прислонясь к ограде из горбыля, и с улыбкой слушал сердитый тенорок отставного бомбардира:

– Что ты сидишь, как куль с овсом? Ровней держись, ровней, вырабатывай посадку!.. Ну что за баланс, что за шлюс![88]88
  Баланс, шлюс – элементы прочной посадки в седле.


[Закрыть] Да не плюхайся так, спину ему набьешь… Не тяни поводья, они для управления, а не за тем, чтобы тебя удерживать в седле… И каблуками не колоти, животная не виноватая, что ты плохой наездник… Шенкелями[89]89
  Шенкель – внутренняя, обращенная к лошади часть ноги, от колена до пятки.


[Закрыть] действуй, и нежно!..

Но больше, чем ездить, Андрейке нравилось кормить Атласа из своих рук, хотя Пантелей и ворчал, считая это баловством. И все же мальчик тайком притаскивал из дома краюху черного хлеба, густо усеянную кристалликами крупной соли, и протягивал на ладони своему любимцу. Конь косил глазом, потом вдыхал раздувающимися ноздрями вкусный ржаной дух, после чего осторожно, щекоча ладошку губами, забирал хлеб. До чего же мягкие и нежные у него губы, прямо бархат!

В то время как Андрейка был счастлив, его отец и главный конюх были недовольны. Попыхивая изогнутой трубкой, Пантелей озабоченно говорил хозяину:

– Потомство Атаман дал неплохое, но все-таки еще мелковатое…

– Какой у них средний рост?

– Один аршин пятнадцать вершков. Ни под седлом, ни в упряжи негожи. Вон только мальцам на забаву и годятся!

– Надо улучшать породу. Будем прикупать лошадей.

– Так нет же здесь!

– Придется ехать в Сибирь. Взялся за гуж – не говори, что не дюж!

Этот разговор состоялся осенью, а в декабре, когда установился санный путь, Мирослав Яновский, Пантелей Чуйко и новый работник завода, запасный вахмистр Семен Горелов отправились в Западную Сибирь, а точнее, в Кузнецкий округ, о лошадях которого шла добрая слава. Именно они должны были улучшить выводимую в Посьетском участке породу дальневосточной лошади.

Закупив на конных заводах и в крепких крестьянских хозяйствах семь жеребцов и тридцать шесть кобыл, Яновский со товарищи двинулись в обратный путь. По отвратительным сибирским дорогам, где. Мирослав когда-то гремел кандалами, гнал он теперь лошадей на восток. Погонщики сами порой недоедали, но животных старались кормить досыта: дорога предстояла долгая и трудная.

К Байкалу подошли в апреле. На озере, одетом в ледяной панцирь, уже появились гигантские полыньи, похожие на дымящиеся раны великана. Мужики сколотили из жердей нечто вроде мостика и перетаскивали его от одной полыньи к другой. Через три из них кони прошли успешно, а когда преодолевали четвертую, одна кобыла оступилась и, застучав копытами по обледенелому настилу, рухнула в воду, исторгнув жалобное предсмертное ржание, пошла ко дну. Бессильные что-либо предпринять погонщики проводили ее печальными взглядами, а Мирослав подумал: «Прости!» Но это было лишь начало потерь.

Перешли Байкал – впереди ждало новое препятствие: река Селенга. Она еще не вскрылась, но ждать ледохода и установления переправы они не могли: корм, захваченный с собою, был на исходе. Переправились в семи верстах ниже Верхнеудинска[90]90
  Ныне г. Улан-Удэ.


[Закрыть] по рыхлому ненадежному льду, потеряв при этом еще двух лошадей. Впрочем, могло быть и хуже: через несколько часов после переправы начался ледоход. Мирослав представил себя с людьми и табуном там, где сейчас льдины вставали на дыбы, налезали одна на другую, проваливались, и ему стало жутковато.

И снова дороги, дороги, раскисшие от весенних дождей, с редкими казачьими станицами обочь, в которых прижимистые гураны[91]91
  Гураны – прозвище забайкальских казаков.


[Закрыть] очень неохотно продавали овес. Когда подошли к уже освободившейся ото льда Шилке, построили плоты и на этих плотах сорок два дня сплавлялись сначала по Шилке, а потом по Амуру.

После ледохода реки стали полноводными, бурными, берега затопило, и не было никакой возможности пристать к станицам, чтобы похристарадничать («Не живота своего ради, а животины для», – как говаривал цыган Пантелей, мастак побираться), кормили лошадей, если это можно назвать кормежкой, тальником на полузатопленных островах. Еще несколько кобыл потеряли в этом речном путешествии, и наконец поредевший, отощавший табун вместе со смертельно уставшими погонщиками достиг Благовещенска.

Здесь Яновский устроил месячную стоянку, люди и лошади отдыхали, отъедались. Потом долго ждали парохода: суда Амурского пароходства были в это время заняты перевозкой новобранцев. В конце июля погрузились – при погрузке опять не обошлось без потерь – на несколько барж, совершенно не приспособленных для перевозки животных.

В августе сошли на берег недалеко от того места, где Сунгари впадает в Амур, ибо он продолжал свой бег на северо-восток, а Яновскому с его помощниками нужно было на юг, в Уссурийский край. До него уже близко, по сравнению с тем, что пройдено, но и на этом коротком плече путешественников встретили тяжелые испытания.

Стояло самое жаркое время года, путь лежал по пустынной и болотистой низменности. Шли полуголодные, оборванные, с расчесанными от укусов насекомых лицами. Постоянно держали в готовности оружие: здесь, в Маньчжурии, хунхузы орудовали почти безнаказанно.

Когда подошли к берегам озера Ханка, табун был почти полностью поражен гангренозным мокрецом, глубоко разъедающим венчики копыт. Не в состоянии двигаться дальше, остановились в ближайшем русском селении, где с помощью местных жителей спасали тех из лошадей, кого еще можно было спасти. Лишь поздней осенью добрались до дома, на хутор Усть-Сидеми.

Обо всем этом Мирослав записал в своем дневнике очень лаконично: «Шли десять месяцев, прошли шесть тысяч верст. Потеряли почти половину табуна. Зато жив и здоров новый наш жеребец Визапур-Вороно-Крыло, наша гордость и надежда».

Забегая вперед (на много лет), скажем, что упомянутый жеребец стал основателем новой породы. Внуки и внучки Атамана, сыновья и дочери Визапура-Вороно-Крыло стали рослыми, выносливыми и красивыми лошадьми, которые годились и под седло, и в упряжь, могли служить в артиллерии и в кавалерии…

Мирослав Яновский сдержал слово, данное губернатору Эрдману и самому себе.

Фермер не только продавал лошадей, но и отдавал безвозмездно своим последователям и друзьям. Так, он подарил несколько голов соседям – капитану Хуку и корейцам из деревни Адими. Красавицу-четырехлетку пожертвовал Обществу изучения Амурского края; вырученные от ее продажи деньги – сто семьдесят пять рублей пошли на строительство музея во Владивостоке.