Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава XI
ПОГОНЯ
(окончание)

Птица и гад. – По примеру Юлия Цезаря. – Малыши в лесу. – Чжан Сюань знает, что делает. – Сомнительный племянник – Отцы и дети. – Ван, не имеющий будущего.

Пернатый хищник из ястребиного племени Сарыч[92]92
  Другое имя – Канюк.


[Закрыть]метался в поисках поживы – мышей. Сам он чувства голода не испытывал, но в его гнезде на старом дубе сидели три птенца, которые, казалось, состояли из одних раскрытых голодных клювов. Сарыч, сверху серый, снизу рябой, с небольшим, но крепким кривоватым клювом, то подолгу сидел, нахохлившись, на деревьях, то носился в подлеске, мгновенно и непредсказуемо меняя траекторию полета. Вот он взмыл, вертикально поднявшись в небо, и вдруг, прервав восхождение, ринулся в сторону и вниз. Но нет, никого там в зарослях бузульника не было: просто ветерок, дремавший в кронах деревьев, слетел на землю поиграть с травой…

А вот дальше, чуть правее, по краю болотца неспешно полз ядовитый гад по имени Щитомордник. Подобно реке, текущей по извилистому распадку, струилась змея меж высоких кочек. Желто-бурая, с узором из поперечных темных полос на спине, с треугольной, сильно сплющенной головой, она выбиралась из холода и сырости на сухое и теплое место. Минуту назад, браконьерничая во владениях Канюка, Щитомордник убил и сожрал мышь-полевку, и теперь ему, сытому, хотелось понежиться на солнышке. То и дело пробуя воздух вылетающим из пасти узким языком, он безошибочно находил дорогу и вскоре оказался на жаркой поляне.

Сарыч сначала уловил скользящее движение среди трав и цветов, а потом и увидел врага и конкурента. Прервав свой полет к присаде[93]93
  Присада – невысокое дерево, с которого ястребиный сарыч обычно высматривает свою добычу.


[Закрыть], где намеревался отдохнуть, сделав на лету какой-то невероятный кульбит, Канюк кинулся на цель, вытянув вперед сильные густо оперенные ноги с растопыренными когтями.

Щитомордник почувствовал движение воздуха от крыльев, но успел только сжаться в пружину для броска в сторону. Сарыч впился в него когтями и тотчас взмыл в воздух. Змея, извиваясь, выписывая восьмерки, пыталась укусить птицу в грудь, но тщетно. Когда Сарыч поднялся на гнездо, Щитомордник уже был похож на грязно-желтую ленту, вяло свисавшую с когтей пернатого хищника.

Скормив змею птенцам, Канюк взмыл к небесам. Он поднялся над родной дубравой, над сопкой, на склоне которой она стояла, и еще выше. Теперь он не охотился – отдыхал, наслаждался простором, полностью отдавшись воздушным потокам.

Внизу он видел два конных отряда, один из которых явно преследовал другой. Первый далеко на востоке змеей втягивался в ущелье, а второй прямо под Сарычем, стелясь по земле, летел вдогон. Сарычу потребовалось бы совсем немного времени – может, час, может, чуть больше – чтобы покрыть расстояние между отрядами, лошадям же нужен был для этого целый день, тем более что путь лежал не по ровной местности – болота, леса, перевалы…

Впрочем, разные бывают лошади. Рассказывают такую то ли небыль, то ли быль: однажды гнедой красавец жеребец Ахал за неимением других соперников состязался в скорости с соколом и победил его. С тех пор туркмены дают своим скакунам имена птиц.

Кони, выведенные на заводе Яновского, не были столь резвы и выносливы, как ахалтекинцы, зато превосходили по всем статьям маньчжурских лошадей, на которых уходила от погони банда Ван Ювэя. Только несколько коней в отряде принадлежали ранее Фабиану Хуку, они были подарены капитану Мирославом. И вот теперь на одном из них – на Артисте – сидел пленник хунхузов Яновский. Такие совпадения и называют иронией судьбы.

Канг с Мирослава сняли еще в фанзе кривого Лю, но руки оставили связанными. Его усадили на Артиста, ноги вставили в стремена, а стремена связали под брюхом коня. Поводья держал ехавший впереди бровастый маньчжур, отвечавший за пленника.

Джангуйда уходил на юг. Справа тянулись Черные горы, по вершинам и отрогам которых проходила граница с Маньчжурией, слева доносилось соленое дыхание залива Петра Великого. Ван Ювэй являл собой прямую противоположность безмятежному ясному дню – был мрачен как туча. Его злило все: и неудачный налет на Усть-Сидеми, и несговорчивость пленника, и преследование его отряда дружиной Чжан Сюаня, этого отступника и предателя.

Толстяк сидел на коне, ссутулившись, уронив голову на грудь, а грудь на живот. Он не любил верховую езду. На родине в бытность чиновником он передвигался на большие расстояния сидя в паланкине, и только более прибыльная разбойничья жизнь заставила его пересесть в седло. Тучное рыхлое тело джангуйды мучительно реагировало на каждый шаг лошади, а несколько часов скачки делали его больным на весь день.

Ван Ювэй поднял голову, огляделся и неожиданно встретился взглядом с Мирославом. Пленник смотрел на него, как и тогда, в фанзе, с кангом на шее, уверенно и даже насмешливо. «Ничего, скоро ты посмотришь иначе! А может, и вообще не посмотришь: выколю тебе глаза!»

Хунхузы, обеспокоенные погоней за ними, уже несколько раз предлагали своему вожаку на рысях уходить за кордон в направлении города Хуньчунь, а Яновского забрать с собой или, что лучше, убить здесь, но джангуйда одним движением бровей пресекал подобные разговоры: у него были свои планы относительно пленника.

Можно, конечно, увести его с собой на ту сторону, рассуждал джангуйда, но тогда будет очень сложно получить за него выкуп. Нет, он, Ван Ювэй, заставит Яновского здесь, на месте, расстаться со своим золотом, в наличии которого он не сомневался; день, два, три будет его пытать, а заставит! Такие случаи уже бывали… Но для этого надо сначала оторваться от погони и укрыться в надежном месте.

Такое место у него было. В нескольких ли[94]94
  Ли – китайская мера длины, равная 0,5 км.


[Закрыть] от пограничной реки, которую маньчжуры называют Тумень-ула, а корейцы Тумангана, в укромном распадке находился Шенцзячжуан – хутор старины Шена, менялы и скупщика краденого, давнего друга хунхузов. Ван Ювэй знавал его еще по Аскольду, где они промышляли в одной шайке. Усадьба Шена была хороша во всех отношениях – просторна, крепка и расположена недалеко от каменного пограничного знака Г – точки, где сходятся границы России, Китая и Кореи. После того, как дело будет сделано, то есть золото получено, а с Яновским покончено, можно легко ускользнуть в любом направлении – хоть в Корею, хоть в Китай: хунхузы, подобно зверям, путешествуют без виз!

Придя в своих размышлениях к такому приятному финалу, джангуйда повеселел, ему даже стало казаться, что он уже не трясется на ледащей лошади, а едет в плавно покачивающемся паланкине. Толстяк натянул поводья, остановился и жестом подозвал к себе одного из самых расторопных кутулей[95]95
  Кутуль (маньчж.) – слуга.


[Закрыть]. Когда тот приблизился, приказал ему мчаться во весь опор к фанзе Шена, посмотреть, все ли там в порядке, и предупредить хозяина, чтоб готовился к встрече.

Хунхузы, воспользовавшись заминкой, тоже остановились, сгрудились, тесня друг друга конями, перебрасываясь фразами. Бровастый маньчжур в рваном халате и порученный его заботам пленник оказались совсем рядом, и тут произошло то, чего никто не ожидал.

Гнедой жеребец Артист, на котором сидел связанный Мирослав, имел одну странную особенность: он был кусучим, причем кусал не всех подряд, а только тех, кто был одет во что-нибудь желтое. Почему он это делал, никто не знал, но только желтый цвет так же раздражал этого коня, как красный – быка. Яновский шутливо предупреждал Фабиана Хука, которому подарил в свое время жеребца: «Смотрите, капитан, не надевайте ничего желтого, иначе Артист загрызет вас!»

Бровастый опекун Мирослава, как было уже сказано, носил халат, которым гордился чрезвычайно, несмотря на его ветхость. На беду маньчжура халат был желтого цвета. Артист давно это заметил и с самого начала нацелился на раздражающее его пятно, но маньчжур скакал все время впереди, держа одной рукой поводья своей лошади, а другой – коня с пленником. А вот теперь, когда все остановились и скучились, Артист сразу же агрессивно потянулся мордой к ноге всадника, накрытой желтой полой.

«Сейчас тяпнет!» – с веселым злорадством подумал Мирослав, еще не подозревая, чем это может обернуться для него самого.

От неожиданности и боли бровастый всплеснул руками, выпустив поводья. Они взвились в воздух и упали прямо на холку Артиста. Маньчжур не удержался в седле и грохнулся на землю. Артист отпрянул в сторону. «Свобода?» – мелькнуло в голове Яновского, и он что было силы, насколько позволяли связанные стремена, дал коню шенкеля. «Попытка не пытка! Давай, Артистушка!» Жеребец тонко и словно понимающе заржал и помчал хозяина прочь от растерявшейся банды.

Давным-давно, еще студентом прочитал Мирослав биографию Юлия Цезаря. Среди прочих удивительных способностей этого великого человека была и первоклассная джигитовка. «Он умел, отведя руки назад и сложив их за спиной, пустить коня во весь опор», – сообщал Плутарх.

Молодому Яновскому очень захотелось научиться ездить верхом так же виртуозно, как это делал знаменитый полководец. Не раз и не два падал он с лошади, а своего добился и был наивно, по-мальчишески горд, что хоть этим походит на самого Цезаря. Но если раньше умение ездить с отведенными назад или связанными за спиной руками было простой забавой, то теперь оно могло спасти ему жизнь.

Хунхузы, пришедшие в себя, с яростными воплями бросились в погоню. На месте остался только джангуйда с двумя-тремя приближенными. Они, ухмыляясь, смотрели, как связанный по рукам и ногам Яновский пытается уйти от преследователей. Для этого ему необходимо было форсировать мелкую речку Янчихэ и достичь леса, сизой зубчатой стеной стоявшего на левом берегу. Шансов спастись у Мирослава практически не было, ну, может, один из ста…

Это понимали все. Джангуйда, презрительно оттопырив нижнюю толстую губу, бросил:

– За этого наездника я не поставил бы даже чоха[96]96
  Чох – мелкая китайская монета.


[Закрыть]! – Он повернулся к кутулю. – Ты все еще здесь, черепаха?! Палок захотел? Живо скачи к Шен Тану, порадуй старика, скажи: самого Яновского везем! Надеюсь, Шен не забыл Аскольд…

– Цзайцзянь![97]97
  До встречи!


[Закрыть] – сказал хунхуз и пришпорил коня.

Яростное июльское солнце не могло, как ни старалось, пробиться сквозь таежную чащобу и потому весь свой жар обрушивало на широкую паленину, окруженную черными остовами сгоревших деревьев и поросшую густотравьем и разноцветьем. В травах лежал, безвольно раскинувшись, белоголовый мальчик. Его матросский костюм был изодран, руки и лицо покрыты царапинами и расчесами, на верхней губе выступили бисеринки испарины. Усталый Сергунька крепко спал…

Натерпевшись страху и мучений в бандитском логове, Сергунька ничуть не испугался, оказавшись один в тайге. Может быть, оттого, что сначала не понял, что произошло. Когда хунхуз, которому было поручено отвезти Сергуньку домой, сбросил его с коня посреди леса и ускакал, мальчик решил, что разбойник просто боится попасться на глаза отцу, поэтому и высадил его в окрестностях хутора: дойдет, мол, и сам.

«Конечно дойду!» Вместе со свободой к нему пришло чувство легкости, окрыленности, и он, радостный, со всех ног кинулся вперед, оставив за своей спиной беды и страхи недавних событий. Скоро, очень скоро между деревьев засинеет Сидеминская бухта, покажется красная крыша родного дома, и у белых ворот из китовых ребер Сергунька увидит заждавшихся его маму и папу.

Внезапно он остановился и, переводя дыхание, растерянно огляделся: все вокруг было незнакомым, чужим. Узкий глухой распадок, сдавленный крутыми плечами гор, был, очевидно, забыт богом сразу после сотворения, и поэтому здесь не ощущалось никакой жизни: не росли цветы, не пели птицы, не порхали бабочки. В полумраке замшелые валуны походили на дремлющих медведей, с веток деревьев свешивались плети седого лишайника, может, это бороды леших? Вазы из гигантских папоротников наполнены пожухлой листвой, желудями, гнилушками – ведьмино угощение…

Мальчику стало холодно и жутко, он съежился на камне и тихонько заплакал. Тихонько потому, что неосознанно боялся нарушить первобытную тишину этого гиблого места. Он подумал, что навсегда, наверное, останется здесь, умрет от голода и жажды. Еще он подумал, что уж лучше бы его не освобождали из плена, был бы сейчас рядом с дядей Мирославом…

Вспомнив о Яновском, мальчик испытал нечто вроде угрызений совести: ведь его там мучают бандиты, и он ждет помощи. А он, Сергунька, вместо того чтобы бежать за ней к своим, сидит здесь и куксится! Все, надо идти.

Он вытер слезы, размазал их грязными кулаками по щекам, встал и огляделся, но уже не растерянно, а внимательно, выбирая верный путь. Интуиция ему подсказала, что лучше идти не по распадку, прихотливо петляющему и уходящему куда-то в бесконечность, а взобраться на сопку: с перевала он увидит море, а там, где море, там и дом его отца, капитана Хука.

Через минуту он уже карабкался вверх по каменистой осыпи, хватаясь то за обломки скал, то за колючие лапы низкорослых елочек, росших там и сям по склону. Иногда сверху начинали сыпаться камни, и некоторые из них, к счастью, мелкие, попадали в Сергуньку. Вскоре осыпь кончилась, начался елово-пихтовый лес, и идти стало легче. Камней, правда, и здесь хватало, промежутки между ними были затянуты мхами, которые не выдерживали тяжести ноги, и она как бы попадала в тиски.

На вершине его ждало разочарование: моря не было видно. Кругом бугрилась тайга. Но ничего, солнышко вон подсказывает: туда надо идти, на юго-восток. Шагай, мол, смелей, никуда не сворачивай, а я все время буду рядом, с левой стороны.

И Сергунька, вздохнув, начал спускаться с сопки. Внизу было болото с высокими кочками, похожими на верблюжьи горбы. Он попробовал прыгать с одной на другую, но очень скоро устал, несколько раз упал и побрел прямо по воде, с трудом выдирая ноги из чавкающей жижи.

Болото сменилось густым подлеском, в котором заманиха, растопырив ветви с широкими округлыми листьями, пыталась задержать мальчика, а когда он все же вырывался из ее объятий, с досады всаживала в него свои острые шипы.

Он терпел, как терпел и укусы комаров, облачком висевших над его вспотевшей головой. Время от времени он поглядывал на солнышко, которое дружески подмигивало ему из-за деревьев: держись, Сергунька, сын китолова!

Он перевалил еще через две сопки и очутился на лугу, который показался ему раем. Здесь некогда прошел пал: деревья еще не выросли, зато высоко поднялась густая трава, в которой справляло свой нескончаемый пир все насекомое население окрестных мест. А где насекомые, там и птицы. Отовсюду раздавались звень, стрекот, щебет, свист – поляна была полна жизни.

Сергунька упал в дремучие и пахучие травы, разбросав руки и ноги, устало смежил веки. Вяло подумал: «А вдруг змея…»

Но что это? На поляну выбежал и в нерешительности остановился Хуа-лу, нет, не олень – олененок. Изящная головка с большими глазами и широко расставленными ушами, гибкая шея; тонкие высокие ноги еще неуверенно держат продолговатое тельце с палевозолотистой шерсткой, усеянной белыми крапинами, словно кто в шутку обрызгал его известкой.

Следом за ним с повизгиванием примчался сынок уссурийского кабана Чжу. Спина у подсвинка покрыта светлыми продольными полосками, длинная рыжая мордочка кончается розовым пятачком, который забавно шевелится.

Неспешно и неслышно ступая, пришел амурский тигренок, сын самого Амбы. Он еще маленький, чуть выше кошки, но голова у него большая, а лапы массивные, и видно, что это не какая-то там кошка, а зверь, будущий хозяин тайги.

А последним приковылял медвежонок из семьи гималайских медведей Гау-тоза. Он тоже головастый, круглоухий, весь черненький, и только на груди белое треугольное пятно, будто слюнявчик ему надели.

Зверята, не боясь ни друг друга, ни мальчика, лежавшего в траве, приблизились к нему, стали трогать его кто мокрым носом, кто осторожной лапой: вставай, давай играть! Сергунька не удивился, а только озадачился: «Но во что? Разве только в салки… Чур, не я!»

И началась беготня, кутерьма, от которой брызгами полетели во все стороны кузнечики. Быстрее всех бегал олененок, а медленнее всех – медвежонок, его чаще других салили. Зато он умел лазать по деревьям, и удрав на край поляны, где стоял амурский бархат с шарообразной ажурной кроной, ловко взбирался на него и, выглядывая из перистых листьев, дразнил всех высунутым узким длинным языком.

Вот хитрюга! Но ничего, мы и там тебя достанем: мальчишки ведь тоже умеют лазать по деревьям! От шлепка по толстому заду медвежонок кубарем летит с дерева и со всех четырех лап гонится за тигренком…

И вдруг зверята остановились, замерли, тревожно нюхая воздух, а уже в следующее мгновение кинулись врассыпную и исчезли в лесу. Через несколько минут Сергунька услышал конский храп. Мальчик, жалея о прерванной игре, успел подумать: «Как было бы хорошо, если б мы остались маленькими навсегда!»

После этого он открыл глаза и увидел идущего шагом взмыленного коня, а на его спине связанного покачивающегося всадника. Это был дядя Мирослав! Сергунька вскочил и остолбенел, не веря своим глазам. Яновский был без шляпы, со спутанными волосами, с распушенной ветром и седой от пыли бородой.

– Ну, вот мы и встретились, сынок! – ласково сказал он. – Развяжи-ка стремена, а то ноги у меня совсем затекли… Ну же! Что стоишь?

Сергунька, придя наконец в себя, полез под потное конское брюхо и не без труда развязал узел. Мирослав выпростал правую ногу из стремени, сполз с коня и, не устояв, упал в траву.

– А теперь – руки. Вот так… Спасибо, сынок. – Он потряс набрякшими посинелыми кистями, потом обнял Сергуньку за острые плечики. Тот завсхлипывал. – Ну, ну, успокойся, все позади. Все хорошо. Сейчас отдохнем и потихоньку поедем домой…

Дружина Чжан Сюаня двигалась вереницей, причем в начале и конце цепочки батоу[98]98
  Старшина.


[Закрыть] поставил самых опытных охотников. Непосвященным – Фабиану Хуку и Андрейке Яновскому он объяснил так: «Хунхуз стреляет в первого, тигр Амба нападает на последнего. Надо ко всему быть готовым».

Отряд был интернациональным: финн, русские, удэгейцы, но большую его часть составляли китайцы и корейцы. Последних за их пристрастие к светлым одеждам и за врожденную грацию называли «белыми лебедями»; в отличие от китайцев, носивших косы, они завязывали волосы в пучок на темени.

Все эти люди – охотники, огородники, корневщики, рыбаки – очень хотели помочь своим добрым соседям – фермеру Яновскому и шкиперу Хуку, а кроме того, каждый из них имел свой личный счет к хунхузам. Мирные труженики, покорные и забитые, они долго терпели разбой и поборы, но нынче, в год Дракона[99]99
  1880 г. – год Дракона, 17-й в шестидесятилетием цикле; по-китайски: гэн-чэнь, по-корейски: кён-джин.


[Закрыть] чаша их терпения переполнилась, и исполнившись решимости покончить с шайкой Вана, этого проклятого дракона, мудури[100]100
  Мудури (маньчж.) – чудовище, оборотень.


[Закрыть], они взялись за оружие.

Оружие, кстати, было дрянное: допотопные штуцеры, фитильные ружья, которые при отдаче нередко травмировали стрелка; только у некоторых имелись винтовки Бердана (модифицированные, со скользящим затвором, выпуска 1878 г.). Зато кони у всех были добрые, с завода Яновского.

Вместо старика Ли, изуродованного «краснобородыми», Чжан Сюань нашел другого проводника, бывшего хунхуза, который и привел их к фанзе одноглазого корневщика. Банды там уже не было, хозяин фанзы, раненный собственной рукой и, очевидно, потерявший немало крови, корчился от болей на холодном кане и на все расспросы отвечал стонами. Оставив ему еды и лекарств, дружинники поспешили дальше.

Только раз с Адиминского перевала Чжан Сюань увидел банду Ван Ювэя, уходящую на юг, и показал ее Фабиану Хуку. Капитан пожалел, что не взял с собой подзорную трубу: как ни вглядывался, не разглядел среди разбойников ни Сергуньку, ни Мирослава. Может, их уже убили и бросили в лесу? Подумав об этом, Фабиан снова испытал внезапный приступ сильнейшей головной боли, такой же, как тогда, дома, у крышки подпола.

Батоу заметил, как изменился в лице, побледнел капитан, и участливо спросил:

– Вам плохо? Может, сделаем привал?

– Нет, нет! Едем, и поскорей, а то уйдут!

– Бу[101]101
  Нет.


[Закрыть], не уйдут.

– Лошади у них устали, – добавил Андрейка.

Спустившись с перевала, дружинники потеряли бандитов, они, как опытные ниндзюцу[102]102
  Ниндзюцу (яп.) – мастера древнего восточного искусства маскировки.


[Закрыть], растворились в дебрях южно-уссурийской тайги. Но Чжан Сюань знал, что делал: уверенно ведя отряд на юг вдоль Черных гор, он обшаривал все окрестные заимки, хутора и одинокие фанзы, на которые указывал проводник, однако хунхузов нигде не было…

Уже в сумерках они вплотную подъехали к границе, почти к самому южному ее участку, на стык трех государств. Недалеко от небольшой пограничной деревушки находился хуторок некоего Шен Тана. Проводник мало что мог сообщить о нем, сказал только, что, по слухам, Шен поддерживает дружбу с «краснобородыми».

– Если они еще не ушли за кордон, то могут вполне заявиться к нему, – закончил проводник.

– Едем туда, – нетерпеливо воскликнул капитан Хук. – Может быть, они там!

Андрейка тоже не скрывал своего нетерпения, и оно, очевидно, передалось Атласу, который, стоя на месте, перебирал тонкими ногами; впрочем, возможно, что конь просто чуял жилье, а стало быть, и отдых.

Еще несколько минут скачки, и всадники спешились у ворот усадьбы Шена. Ворота были богатыми – двустворчатыми и крытыми, с высоким гребнем и причудливой резьбой. Сама усадьба походила на небольшую крепость, она имела форму круга и размещалась на расчищенной от леса поляне, саженей пятьдесят по окружности; двор и дом с бесчердачной плосковыпуклой крышей были обнесены высоким частоколом.

Чжан Сюань велел всем приготовить оружие и постучал в ворота. Открыли сразу, словно ждали. Но ждали, конечно, не дружину, это было видно по лицу владельца хутора – низкорослого пожилого китайца в синей одежде из дабы, в мягких туфлях на толстой войлочной подошве. Свое разочарование он тотчас прикрыл маской радушного, гостеприимного хозяина.

– Ваньшан хао! – поздоровался он, подобострастно кланяясь. – Лушан синьку ла?

– Ваньшан хао, – ответил за всех Чжан Сюань.

Шен Тан – это был он, – делая вид, что не замечает ружей в руках отрядников, пригласил всех в дом. Несколько человек осталось во дворе обихаживать лошадей, остальные пошли за хозяином, озираясь по сторонам, готовые в любую минуту открыть огонь.

В фанзе, просторной и основательно задымленной, находился только один человек – молодой китаец, сидевший на корточках перед печью. При виде хозяина в сопровождении незнакомых вооруженных людей он вскочил и удивленно-испуганно уставился на них. Чжан Сюань заговорил с Шен Таном по-китайски.

– Говорите по-русски! – с неожиданной для самого себя резкостью сказал Хук.

Батоу нахмурился и испытующе посмотрел ему в лицо, он понял, что капитан ему не доверяет или даже подозревает в чем-то. Фабиан почувствовал, что краснеет.

– Если можно… – добавил он извиняющимся тоном.

– Хорошо, попробую, – буркнул Чжан Сюань. Но он не обиделся, так как догадывался о состоянии капитана. Разговор продолжался по-русски. Если старшина говорил довольно чисто, то Шен Тан отчаянно коверкал язык.

– Кто этот человек? – спросил Чжан Сюань, указывая на молодого китайца.

– Племянник. Зашел проведать меня.

– Больше никого не ждешь?

– Нет, нет! Никого.

– А зачем столько супа варишь?

В громадном котле, вмазанном в печь, булькало какое-то малоаппетитное, судя по запаху, варево.

– Племянник очень любит суп из белок…

– Вот сейчас заставлю его сожрать весь этот котел и посмотрю, справится он или нет!

Шен Тан заулыбался, давая понять, что по достоинству оценил шутку; впрочем, улыбка у него не сходила с лица – угодливая, неестественная. Старик много и мелко суетился – дергался, кланялся, размахивая руками так, что казалось, будто их больше, чем две, вообще он был похож на паука, у которого порвали паутину.

Сейчас, при свете очага и масляной лампы, Андрейка узнал его.

– Я видел его на Аскольде, – шепнул мальчишка капитану. Он был с хунхузами! И сам, наверное, хунхуз…

Фабиан угрюмо кивнул, он был того же мнения.

– Может, он знает, где наши?

– Если и знает – не скажет. Сдается мне, что этот старик хитрая каналья…

Чжан Сюань между тем, продолжая расспрашивать хозяина и внимательно разглядывая обстановку, неожиданно вытащил из-под кошмы, лежавшей на кане, две винтовки. И как он их углядел?

– Это чьи ружья?

– Племянника и мое, – с испуганной улыбкой ответил Шен Тан. – Мы охотники, с вашего позволения… Вот, не угодно ли? – И он в подтверждение своих слов протянул руку к полкам, на которых лежали связки шкурок – лисьих, норковых, соболиных.

– Знаю я, за кем вы охотитесь! Ну ничего, скоро всем вам будет кантоми[103]103
  Кантоми – китайская казнь через отсечение головы. Ей подвергали хунхузов.


[Закрыть].

– За что, лое[104]104
  Господин.


[Закрыть], за что! Мы мирные, хорошие люди…

– Ладно, замолчи, это будет не сегодня. Слушай меня, старик… Мы здесь заночуем, и чтобы мы спали спокойно, оружие ваше я пока заберу, а там будет видно…

– Как скажете, лое… Пожалуйста, ночуйте, места всем хватит. А племянник пойдет к себе домой, он тут недалеко живет…

– Нет, он останется здесь! – отрезал Чжан Сюань. Он подозвал к себе двух дружинников, китайца Юй Хэбо и корейца Ким Тян Тина. – Присматривайте за этим парнем и вообще подежурьте, потом вас сменят… Остальным – отдыхать!

Фитиль в лампе прикрутили, дружинники легли спать. Места и впрямь хватило: широкий и длинный кан занимал добрую половину фанзы. Но уснули далеко не все: капитан Хук, лежа на спине, глядел в темноту; беспокойно ворочался Андрейка, в дальнем углу Шен Тан шушукался о чем-то со своим родственником, скорее всего мнимым…

Где-то около полуночи послышались удары в ворота и неясные крики. Дозорным не пришлось будить дружину: все проснулись сами. Чжан Сюань первым, схватив ружье, выбежал во двор, за ним последовали другие. Вышел и хозяин с фонарем в руке, он снова улыбался, но теперь уже торжествующе.

За воротами повторился крик, на этот раз различимый:

– Эй, люди добрые! Пустите, ради Христа, переночевать!

Голос этот был знаком почти всем во дворе, но для одного он был родным…

– Отец! – завопил Андрейка и, не помня себя, бросился к воротам, вцепился в запорный брус, пытаясь выдернуть его из железных скоб. Брус был тяжелый, а руки дрожали, но когда подошедший капитан попытался помочь мальчишке, тот воспротивился: «Я сам, я сам…»

Но вот ворота отворились, и во двор медленно въехал Мирослав Яновский. Одной рукой он держал поводья, другой бережно поддерживал спящего Сергуньку, полулежавшего на холке Артиста.

– Ба! Знакомые все лица! – весело сказал Мирослав, щурясь от света. – Сынок! И ты здесь? Как славно!

Первым делом он осторожно передал в руки капитана Сергуньку. Малыш открыл глаза, пробормотал: «Папа!», обвил шею Фабиана руками и снова заснул. Бедняге, наверное, опять помстилось, что это сон. Потом Яновский слез с коня и заключил в объятия визжавшего от радости Андрейку. Отцы и дети наконец встретились.

Наблюдавший за этой сценкой Чжан Сюань шептал себе под нос: «Хао хэньхао»[105]105
  Хорошо, очень хорошо.


[Закрыть]. Чувствительные корейцы терли глаза рукавами. И только Шен Тан выглядел совсем обескураженным: он снова ошибся.

Батоу распорядился закрыть ворота, выставил часовых, и все вернулись в фанзу, на теплый кан.

Мирослав, Андрейка и Фабиан сгрудились вокруг спящего Сергуньки, вполголоса рассказывая друг другу о том, что произошло с ними за эти дни, им казалось, что за истекшие трое суток прошла целая жизнь, да так оно, в сущности, и было. Капитан, впрочем, мало говорил, лишь односложно отвечал на вопросы, он смотрел, не отрываясь, в лицо сына, чувствуя, как нежностью и жалостью полнится сердце: «Исхудал-то как, господи!» И не выпускал его руку, тонкую, слабую, с еле заметными голубыми жилочками, словно боялся, что снова могут забрать его малыша и куда-то унести…

– Мирослав! Я так вам благодарен, я… я обязан вам больше, чем…

– Полно, капитан, не конфузьте меня…

Только перед утром в фанзе установилась полная тишина. Наступил предрассветный час, тот самый таинственный и жуткий в ночи час, когда тьма борется со светом, когда люди с чистой совестью особенно крепко спят, а грешники терзаются раскаянием, когда пробудившаяся пичуга еще не смеет подать голос, а на тропу разбоя выходят голодные хищники…

В предутренних сумерках банда Ван Ювэя подошла к хутору. Джангуйда с кряхтеньем слез с коня. Он был зол как черт: Яновского упустили, продукты кончились, а, от долгой езды верхом толстяка растрясло и укачало. Сейчас он мечтал лишь о том, как подкрепится и отдохнет в усадьбе Шен Тана, а следующей ночью уйдет в Корею. Там он намерен поохотиться на «белых лебедей», чтобы хоть как-то компенсировать свои нынешние неудачи.

– Отчего не открывает эта старая черепаха! – злобно ворчал Ван Ювэй, колотя пяткой в ворота.

– И окна в фанзе темные! – угодливо подхватил бровастый маньчжур, прильнувший к щели.

– А ну лезь через забор. И подыми его палкой!

– Слушаюсь, господин!

Бровастый взобрался на лошадь, встал ногами на седло, перемахнул на частокол и спрыгнул вниз, взметнув, как крыльями, полами своего злополучного желтого халата. Тотчас же во дворе раздался шум борьбы, громыхнул выстрел. Еще несколько хунхузов, повинуясь знаку джангуйды, полезли через забор. Стрельба стала частой.

Ван Ювэй испуганно присел. Засада? Но кто – Чжан Сюань, жандармы или казаки? Впрочем, какая разница! Надо уходить. Хунхузы, мастера и любители устраивать засады, когда сами попадали в них, как правило, боя не принимали, поворачивали коней и уходили в леса.

Толстяк уже открыл рот, чтобы отдать соответствующее распоряжение, как вдруг к нему подбежал запыхавшийся кутуль, тот самый, которого Шен зачислил в свою родню. Воспользовавшись перестрелкой и суматохой во дворе, «племянник» сумел незаметно выбраться наружу и сейчас, по привычке вобрав голову в плечи, ожидая ударов, торопливо докладывал:

– Я не виноват, господин… Все сделал как велели, но… Шенцзячжуан[106]106
  Усадьба Шена.


[Закрыть] уже после моего прихода захватила дружина Чжан Сюаня! Там же шкипер Хук, Яновский и их дети…

– Ах, вот как! – вскричал джангуйда. – Все птички в одном гнездышке? Прекрасно! Я раздавлю их! – Жажда мести и наживы (неизвестно, что было сильнее) темной волной захлестнула вожака банды, и он потерял присущую ему осторожность. – Ломай ворота!

Приклады забухали в калитку, врезанную в полотно ворот. Хунхузы подняли такой грохот, что не услышали подозрительную тишину, внезапно воцарившуюся во дворе. В следующее мгновение ворота резко распахнулись, и ужасающей силы залп разметал нападавших. Стоны, проклятья, конское ржанье…

Из дыма, не успевшего рассеяться, показались выбегающие из ворот дружинники, впереди всех мчался бородатый гигант, страшный в своем праведном гневе. Винтовку, которую некогда было перезаряжать, он вознес над головой как дубину.

С воплями ужаса «краснобородые» – кто верхом, кто пеший – бросились врассыпную, дружина их преследовала. Толстый джангуйда, не привыкший подыматься в седло без посторонней помощи, цеплялся за коня судорожно и тщетно.