Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава II
СУНДУК КАПИТАНА ХУКА

Сокровища Фабиана. – Встреча в таверне. – «Орел» расправляет крылья. – Учеба. – Китоловное общество. – Малыш и Антти снова вместе. – Нетихий Тихий океан. – «Где наша не пропадала!»

Потрясенный смертью жены и исчезновением сына, капитан Хук не стал даже смотреть, что из его имущества расхищено бандитами. Они забрали много ценных вещей, а то, что не взяли по каким-то причинам, было уничтожено. Этой участи избежал знаменитый сундук капитана, единственная память о родной Суоми.

Огромный, тяжеленный, красного дерева, обитый бронзой, он был сработан финским мастером Кенбергом в начале XIX века. Его темно-красные стенки украшало изящное литье, изображающее мифологические сцены из «Калевалы»[11]11
  «Калевала» – финский народный эпос.


[Закрыть]. Массивный потайной замок с секретом гарантировал сохранность содержимого.

«Мой сундук в огне не горит и в воде не тонет», – шутил Фабиан, и это было близко к истине: сундук однажды благополучно перенес пожар: мастер пропитал дерево особым негорючим составом, а меж красных досок уложил асбест.

Если бы хунхузам удалось вскрыть сундук, они были бы разочарованы: сокровищ – в их понимании – в нем не было. Лежали там, правда, деньги, но то была коллекция редких старинных монет из разных стран мира, где довелось побывать капитану. Привозил он из дальних странствий и почтовые марки, которые лежали в большом сафьяновом альбоме. Хранились в сундуке морские приборы, инструменты, некоторые занятные безделушки и амулеты. Но главным богатством сундука были бумаги – дневники, судовые журналы, морские карты и научные труды Фабиана Фридольфа Хука. Плавая по многим навигационно опасным зонам Тихого океана, капитан в каждом рейсе исправлял ошибки карт и вел глазомерную съемку. Он подробно описывал свой курс, метеорологические условия, течения, ветры и берега…

Когда наступала зима и прекращался китоловный промысел, капитан и его команда вытаскивали свою шхуну на берег бухты Сидеми, отдыхали и готовились к новому сезону.

По вечерам в семейном кругу Фабиан любил читать вслух, чаще любимую «Калевалу», а иногда – после настойчивых просьб сына – кое-что из своих воспоминаний. Особенно Сергуньке нравилось то место из дневника, где описывалось, как его отец стал моряком. Было это очень давно, в 1848 году, когда Фабиану Хуку шел еще только тринадцатый год.

…В портовой таверне под заманивающим названием «Бросим якорь?» – многолюдно, шумно, дымно. Здесь моряки – финские, шведские, русские и иных стран – отмечают свой приход или уход, здесь они нанимаются на работу, подписывая контракты на кабальных для себя условиях, и здесь же завивают горе веревочкой, пропивая только что полученный аванс. Слышны тосты на разных языках: «Скооль!», «Прозит!», «Ваше здоровье!»

В углу за большой дубовой бочкой, заменяющей столик, сидели двое – высокий костистый старик в шляпе с обвисшими полями и кожаной жилетке, накинутой прямо на голое тело, и мальчик, бедно, но чисто одетый. Старик время от времени отпивал из высокой оловянной кружки, стоящей перед ним, и задумчиво посматривал на своего юного соседа, который, уже устав плакать, остаточно всхлипывал, вытирая глаза рукавом куртки.

– Жаль, что ты не пьешь грога… Эй, нейти[12]12
  Нейти (фин.) – барышня, девушка.


[Закрыть], еще кружку! Может все-таки выпьешь? Не хочешь? Жаль, жаль… Я бы тоже, может, плакал, если бы не грот. Очень помогает от слез и вообще всяких переживаний. – Он опять поднес кружку ко рту. – Скооль! Ну что поделаешь, не берут нас с тобой на флот. Тебе говорят, что ты молод, в мне – что стар. Только враки все это! Я и на руле еще могу стоять, и шкоты натягивать, и гарпун метну лучше иного молодого, ха! Вот по вантам лазать уже не мастак: кость у меня не гнется… Знаешь, как поется в старой матросской песне? «Был, как шпага, я тонок и гибок, а теперь будто лом проглотил». Ха! Это тебе по вантам карабкаться, на пертах[13]13
  Перты – канаты, которые служат опорой для ног матросов, работающих на реях.


[Закрыть] плясать. Самый возраст. Я пришел на флот таким же малышом, ничего, человеком стал. Так что зря тебя не берут… Эй, кто там? Тащи еще грогу, да побольше, чтоб я утонул, ха!

Рыжеватый мальчик в залатанной куртке, коротких штанах, полосатых чулках и деревянных сабо, улыбаясь сквозь слезы, смотрел на старого моряка. Белые лучики морщинок на темном, словно закопченном лице, длинные пряди седых волос из-под шляпы, медная серьга в ухе – свидетельство прохождения мыса Горн, белая борода, валиком окаймляющая длинное худое лицо, в крупных желтых зубах трубка, которая вынималась изо рта только когда ее хозяин вливал в себя очередную порцию грога и тотчас водворялась на место, – таков портрет китолова Антти Нурдарена, как он представился юному Фабиану Хуку при встрече в порту. Вместе они обошли не одно судно, предлагая свои услуги и везде встречая отказ – хорошо если равнодушный, а то и насмешливый. Устав и продрогнув, они, по предложению Антти, зашли в трактир «Бросим якорь?».

– Ты теперь к отцу вернешься, в Тенала-приход?

– Не знаю…

– Возвращайся, – посоветовал Антти. – Не то он сам тебя разыщет – хуже будет. А вообще ты чудак! Ведь твой отец трактир держит, ты говорил. Сытая жизнь, ха! Чего тебя в море потянуло? Другое дело я: родителей не знал, вырос в сатама[14]14
  Сатама (фин.) – гавань.


[Закрыть], попрошайничал, воровал. Море дало мне все, чего у меня не было, – дом, работу, еду. А у тебя, малыш…

Он не договорил, уставившись на вновь вошедшего в таверну посетителя. Это был хорошо, даже изысканно одетый молодой мужчина. Весь его облик настолько не соответствовал заведению, где сидели в основном моряки и портовые босяки, что казалось, господин этот заблудился. Но он уверенно вышел на середину зала и громко сказал, обращаясь сразу ко всем:

– Я капитан Гольминг. Мой бриг «Орел» сегодня вечером снимается в рейс на Гулль. На борту нет повара. Кто желает пойти со мной?

Моряки загомонили, комментируя предложение и с недоверием посматривая на капитана. Судя по всему, он был новичком в этом порту. Антти Нурдарен тоже высказывал сомнения, размышляя вслух:

– Конечно, какая-никакая, а работа… Но… гарпунер – и вдруг коком, ха! Да еще к такому щеголю. Ему небось подавай разносолы и при этом еще ножкой шаркай…

Капитан Гольминг с непроницаемым лицом слушал реплики, несущиеся к нему со всех сторон, но когда какой-то упившийся бродяга начал со смехом обсуждать его костюм, который годился якобы лишь для обольщения богатых вдовушек, капитан спокойно подошел к нему, взял за ворот и на вытянутой руке понес к выходу. Там он наподдал бродяге ногой под зад, и тот вылетел на улицу. После этого вынул из-за обшлага белоснежный платок с кружевами, отер руку.

– Итак, – повторил он, – кто желает пойти со мной в рейс?

– Я, черт меня побери! – вскочил с места Антти.

– Ваше имя?

– Антти Нурдарен, геррэ капитан!

– Вы повар?

– Могу и поваром, где наша не пропадала. Только готовить всякие там деликатесы я не обучен, так что…

– Это не потребуется, – остановил его Гольминг. – Готовить будете обычную морскую пищу, причем как для матросов, так и для офицеров. Согласны?

– Да, геррэ капитан.

– Тогда заключим контракт.

Капитан подозвал нотариуса, который постоянно ошивался при таверне. Тот, зная, что от него требуется, ловко выдернул из-за уха гусиное перо, обмакнул его в чернильницу, висевшую на поясе, и быстро накатал текст договора. Он почтительно протянул перо Гольмингу, а когда капитан расписался, нотариус, даже, не спрашивая, грамотен ли матрос, буркнул:

– Давай сюда палец.

– Чтобы ты его чернилами вымазал? – усмехнулся Антти. – Э, нет, так я на тебя стану похож, ха! Я лучше по-нашему, по-матросски…

Он поднял оловянную кружку над горящей свечой, и когда донышко закоптилось, прислонил к нему большой палец и тут же оттиснул его на бумаге. Контракт был заключен.

Фабиан наблюдал за этой сценой со смешанным чувством. Мальчик радовался, что старый моряк нашел наконец работу, хотя и не совсем такую, какую хотел, и в то же время ему было грустно, что его-то надежды не сбылись, что вот сейчас, через минуту, он останется один и ему придется возвращаться в постылый Тенала-приход Гельсингфорса[15]15
  Гельсингфорс – ныне столица Финляндии Хельсинки.


[Закрыть], где ждут его слезы матери и побои отца. А море… Оно было рядом, за окном, и… так далеко.

Мальчик невидяще смотрел в крышку бочки, заменяющую столешницу, чувствуя, как слезы вновь накапливаются в глазах. Антти, искоса посматривая на него, догадывался, что происходит в душе мальчугана, и, хотя капитан уже дал знак следовать за ним, мешкал. Потом, глубоко вздохнув, решился:

– Геррэ капитан! Может, и малыша возьмете? Шустрый паренек, смышленый…

– Какого малыша? – Гольминг, похоже, только сейчас заметил Фабиана, скорчившегося на табурете, поджавшего под него ноги. – Это ваш сын? Внук?

– Да нет. Так, прибился тут, в сатама… Возьмите его? О море мечтает, ха! А жалованья ему не надо, за хлеб и науку служить будет. Так, малыш?

– Так, – прошептал Фабиан и поднял голову. Глаза его, устремленные на капитана, блестели от слез и надежды.

Гольминг пристально посмотрел на него, потом едва заметно, краешком губ улыбнулся.

– Ну что ж. Может, из него получится второй Джеймс Кук. Тот, помнится, тоже начинал in besten Jahren…[16]16
  В лучшую пору жизни (нем.).


[Закрыть] Как тебя звать?

– Фабиан Хук.

– Ну вот, даже фамилия почти как у знаменитого англичанина. Хорошо, будешь кают-юнгой. Пошли.

– Минутку, геррэ капитан! – остановил Гольминга Антти. – Поскольку я уже у вас на службе, то может быть, вы заплатите за мою выпивку, ха!

Капитан усмехнулся и вынул кошелек.

Бриг «Орел», видный издалека, чем-то походил на своего капитана: легкий, стройный, опрятный; обе его мачты с аккуратно зарифленными парусами отражались, извиваясь, в воде, бушприт с утлегарем[17]17
  Бушприт, утлегарь – части рангоута парусного судна.


[Закрыть], словно выставленный палец, указывал на выход в открытое море.

Оказавшись на палубе брига, Антти счастливо, всей грудью вдохнул соленый ветер, особенно ощутимый на рейде, и сказал Фабиану:

– Знаешь, малыш, я так от грога не хмелею, как от вида корабля, который собирается в плавание. Понимаешь?

Еще бы! Мальчик и сам опьянел от запаха смолы и просоленной парусины, от скрипа блоков, криков чаек, покачивающейся палубы… Сбывалось то, о чем грезилось по ночам, мечталось днем, когда он помогал матери подавать гостям еду-питье и мыть грязные тарелки.

Собственно говоря, его работа на «Орле» была почти такой же: он приносил с камбуза, где воцарился старина Антти, тарелки с едой в капитанскую каюту, прислуживал за столом Гольмингу и его офицерам. Но ведь здесь не скучная суша – море, суровая Балтика, и не прогорающий, всегда пустой отцовский трактир – корабль с гордым именем «Орел»!

Распустив крылья-паруса, несся он по волнам, разбивая их острым форштевнем, украшенным деревянной статуей Девы с распущенными золотыми волосами. Впереди английский порт Гулль, новые города и страны, впереди – новая интересная жизнь!

Кают-юнгой Фабиан пробыл недолго и уже в следующий рейс – к берегам далекой и загадочной Бразилии – пошел палубным юнгой. Матросы, наравне с которыми он делал всю тяжелую работу на судне – драил палубу, налегал узкой грудью на вымбовку[18]18
  Вымбовка – рычаг судового ворота (шпиля).


[Закрыть]при вываживании якоря и швартовке, лазал по вантам к реям, ставя и убирая паруса, – матросы недоумевали:

– За что тебя сюда к нам? Или не угодил чем господам?

– Я сам, – отвечал несловоохотливый Фабиан.

– О, перкеле[19]19
  Финское восклицание, соответствующее русскому «Боже мой!».


[Закрыть]! Вот ненормальный! А может, ты врешь? Небось просто выгнали?

Юнга сжимал кулаки и, набычившись, смотрел на обидчика. Тот торопливо отходил в сторону, бормоча:

– Это не Хук, а хукка[20]20
  Игра слов: хукка (фин.) – волк.


[Закрыть]! Пошутить нельзя…

Фабиан не лгал. Он действительно сам попросился работать на палубу. Так посоветовал ему Антти.

– Если море для тебя не временная блажь, а дело на всю жизнь, тогда бросай ты это лакейство и берись за матросскую науку.

Мальчишка и сам подумывал об этом, но, благодарный Гольмингу, стеснялся просить его о переводе в палубную команду. Догадавшись о его колебаниях, Антти добавил:

– Капитан Гольминг настоящий моряк; он тебя поймет.

Так оно и случилось. Гольминг внимательно выслушал Фабиана, как всегда пристально посмотрел ему в глаза и после некоторого раздумья сказал:

– Хорошо. Я согласен. Тебя заменит Вилле Кахилайнен. Но если передумаешь или будет трудно, можешь вернуться на это место.

– Я не вернусь, геррэ капитан!

Гольминг едва заметно улыбнулся.

– Достойный ответ. Кажется, из тебя и в самом деле получится моряк. Грамоту знаешь?

– Немного.

– Вечерами, когда буду свободен, заходи. Будем заниматься.

– Спасибо, геррэ капитан.

Бывший гарпунер, а ныне кок Антти Нурдарен тоже был недоволен жизнью и жаловался забегавшему иногда на камбуз Фабиану. Однажды он выпил несколько больше обычного и был особенно разговорчив.

– Понимаешь, малыш, вроде бы и неплохо я устроился: и жратвы сколько хочешь, и глотку есть чем промочить, ха! И все-таки не то…

– Сам же говорил: главное – это сытая жизнь! – укоризненно напомнил ему юнга.

– Гм… Не помню. Дело не в этом. Я не стряпуха, чтобы только харчи готовить, и не ломовой извозчик, чтобы возить шерсть или пеньку. Я китолов! Знаешь ли ты, малыш, что такое кит? Это самая громадная животина на земле. То есть я хотел сказать: на воде… В общем, и на земле, и на воде. Человек против кита – муравей, но вступает с ним в схватку и побеждает!

– Всегда побеждает?

– Ха, конечно, нет! Во-первых, если ты смел и умел, а во-вторых, если повезет. Ведь кит может одним ударом хвоста разнести в щепки шлюпку с гарпунером и гребцами. Да что шлюпку! Корабль может запросто на дно пустить. Силища!

– Дядя Антти! Я тоже хочу стать китоловом! – выпалил Фабиан и насупился заранее, ожидая насмешек. Но они не последовали.

– Добро, малыш! – грянул старый моряк. – Так оно и будет, верю! – Он вдруг затуманился и начал с клекотом сосать потухшую трубку. – А меня, видать, уже никто не возьмет на китоловный промысел: стар стал…

– Я возьму. Стану шкипером и возьму тебя к себе гарпунером.

– Да я уже к тому времени помру.

– А я быстро выучусь, дядя Антти!

– Ну, ну, – обронил Нурдарен, нимало не веря. – Ты славный малыш. Спасибо тебе… Ну, ступай, а то боцман линьков задаст…

Шло время. За кормой «Орла» оставались пройденные мили, за спиной Фабиана – прожитые годы. Он обжил Атлантику, побывал в портах Европы, восточной Америки, западной Африки, мечтал об Индийском и Тихом океанах. Познакомился, правда, пока заочно, с китами. Словно полупогруженные в воду гигантские бревна, они нередко проплывали в отдалении, царственно не обращая внимания на судно. Временами над исполинами возникали странные фонтаны, похожие на гейзеры, виденные Фабианом в Исландии, недалеко от Рейкьявика.

20 декабря 1853 года Фабиану Хуку исполнилось 17 лет. Капитан Гольминг пригласил его к себе в каюту, и прежде чем начать разговор, долго по своему обыкновению рассматривал стоящего перед ним парня. Фабиан никак не мог привыкнуть к этому разглядыванию и всегда смущался и злился. По его мнению, это был единственный недостаток капитана. А Гольминг сравнивал этого Фабиана с тем, которого встретил впервые в таверне «Бросим якорь?». Куда девался тщедушный робкий мальчик с глазами, полными слез! Сейчас перед ним стоял широкоплечий юноша с крепким румянцем и светлым пушком на щеках, с глазами, вобравшими в себя морскую синеву и глядевшими уверенно. Даже цвет волос его изменился: из рыжеватых они стали каштановыми; выбиваясь из-под вязаного берета, крупными завитками лежали на плечах.

Капитан отвел наконец взгляд от лица Фабиана и пригласил его сесть, впервые обратившись к нему на «вы».

– Вам, Хук, исполнилось семнадцать – возраст, в котором нужно уже не только мечтать, но и принимать решения. Вы знаете больше, чем это необходимо простому матросу, но меньше, чем нужно штурману. Каковы ваши дальнейшие намерения?

– Я хочу учиться, – ответил Фабиан. – Я как раз собирался поговорить об этом с вами, геррэ капитан, но вы меня опередили.

– Не сомневался в этом, – кивнул Гольминг. – Через два-три дня мы приходим в Або[21]21
  Або – ныне Турку, порт в Финляндии.


[Закрыть]. Вот вам рекомендательное письмо к директору мореходной школы, а это ваше жалованье за минувший рейс.

– Спасибо, геррэ капитан.

– Вряд ли еще увидимся. Возьмите на память этот сундук. Он пуст, и от вас самого зависит, чем он со временем наполнится. Желаю успеха.

Фабиан хотел сказать, как он благодарен Гольмингу – не за сундук, сам по себе красивый и, наверное, ценный – за то, что тот поверил когда-то ему, слабому мальчишке, взял на свой корабль, многому научил… Но капитан сделал жест, означающий конец аудиенции. Чуждый всяким сантиментам, Гольминг даже не вышел из своей каюты, когда Хук в порту Або сошел на берег, чтобы уже никогда не подняться на борт «Орла».

Иным было прощание с Антти Нурдареном. Китолов, осушивший с горя не одну кружку грога, обнял своего юного друга, по-отцовски нежно потерся носом о его щеку[22]22
  Финский обычай.


[Закрыть] и всю грудь ему залил, слезами, хоть и пьяными, но искренними.

– Будь здоров, малыш! Не забывай старого Антти.

– Вот, возьми на память. Я сам сделал, – Фабиан протянул другу пуукко[23]23
  Пуукко – финский нож, финка.


[Закрыть] в изящных деревянных ножнах.

Навсегда запомнит Хук свой первый корабль и его капитана. Всю жизнь он будет подражать Гольмингу и в сдержанной манере поведения, и в привычке хорошо одеваться, а главное, в уважительном отношении к людям, независимо от их возраста и положения. От Антти же он унаследовал страсть к китоловству. Ему уже было мало почти каждодневно вступать в схватки с Нептуном, ему хотелось помериться силами с самим Левиафаном[24]24
  Левиафан – библейское огромное морское чудовище.


[Закрыть].

Фабиан поступил в мореходную школу города Або и спустя полтора года получил аттестат штурмана за номером 27. Можно было продолжить учебу, венцом которой был диплом шкипера открытого моря, но Хук торопился, ведь его ждал старый гарпунер Нурдарен, которого он обещал взять на свое судно.

Еще в те годы, когда юный Фабиан только учился делать первые шаги по шаткой палубе «Орла», было создано «Русско-финское китоловное общество на Тихом океане». Первое судно компании – «Суоми» – было закуплено в Германии, все последующие строились финскими корабелами. Но едва китоловы вышли в море, взяв курс к берегам далекого Дальнего Востока, как разразилась Крымская война 1854–1856 гг. Англо-французская эскадра, не ограничиваясь Черным морем, пиратствовала и в Белом, и даже на Тихом океане, она захватывала и топила мирные суда. Промысел китов прекратился, едва начавшись.

Вскоре после окончания войны в Або было спущено со стапелей китоловное судно «Граф Берг» грузоподъемностью 300 лэст[25]25
  Лэст – старинная весовая единица, соответствующая трем английским тоннам.


[Закрыть] – одно из самых больших, по тем временам.

Фабиан, несмотря на то, что в школе тогда начались экзамены, каждый день ходил на верфь и жадно следил за тем, как достраивалось, а потом оснащалось и вооружалось судно. На «Графе Берге» разместили десять шлюпок для гарпунеров и гребцов, пять пушек, железные котлы для топки жира, резервуары для его охлаждения; погрузили множество гарпунов и ружей, сетей, гаков, сотни сажен манильского троса и другого снаряжения; в трюмы накатали более семисот бочек для ворвани…

Дух захватывало у молодого моряка при виде такого размаха, и в день получения аттестата, отказавшись от участия в дружеской пирушке, он явился на борт «Графа Берга» и предложил капитану свои услуги.

– А что вы умеете, сударь?

– Вообще-то у меня аттестат штурмана, но я хотел бы…

– Штурманы мне не нужны, – равнодушно ответил шкипер, коренастый швед, и заработал челюстями, перемалывая плиточный табак.

– Но я хотел бы пойти гарпунером, – тем не менее закончил Хук.

– А вы знакомы с этим делом?

– Нет, но я научусь.

– Э, сударь, некогда нам будет на промысле вас учить. – Швед сплюнул за борт коричневой слюной и повернулся, чтобы уйти. Фабиан с отчаянием смотрел ему в спину, лихорадочно подыскивая нужные, убедительные слова. Их не находилось…

И тут явилось чудо! Оно имело облик долговязого седогривого моряка в кожаной жилетке на голом теле, со здоровенной трубкой, похожей на вопросительный знак, зажатой в лошадиных зубах. Два возгласа слились в один:

– Антти!

– Фабиан!

В то же мгновение Хук и Нурдарен тискали друг друга в объятиях. Шкипер, позабыв о своей жвачке, с удивлением смотрел на них.

После взаимных расспросов выяснилось, что Антти наконец повезло: его взяли на «Граф Берг» гарпунером, а Фабиана брать не хотят ни в каком качестве. Нурдарен, не дослушав друга, сделал таинственный жест, отошел к капитану, довольно бесцеремонно положил ему руку на плечо и вступил в долгий и, очевидно, нелегкий разговор. Темпераментный Нурдарен, что-то доказывая, размахивал длинными руками, тряс серьгой, но флегматичный швед только покачивал головой и сплевывал за борт. Тогда Антти выложил, похоже, свой последний, самый весомый аргумент и припечатал его к палубе, топнув ногой. Шкипер, помедлив, буркнул что-то неохотно и валкой походкой отправился к себе в каюту. Антти вернулся к молодому другу.

– Все в порядке, малыш! – сказал он, весело ощерясь. – Будешь гребцом и моим подручным на шлюпке номер четыре. Еле уломал этого трескоеда. Чем-то ты ему не показался, наверное, аттестатом штурмана.

– Спасибо, дядя Антти, – с чувством сказал Фабиан. – Второй раз ты меня выручаешь.

– Да уж. Должок твой растет, ха! Надеюсь, когда станешь шкипером – расплатишься.

– А где теперь капитан Гольминг? Ты его встречал?

Нурдарен оглянулся по сторонам и понизил голос:

– На каторге он, малыш, в Сибири. Он, оказывается, бунтовщиком был или чем-то вроде. На «Орле» своем оружие перевозил для каких-то тайных обществ, а мы и не знали… Да-а, это был человек! Я нутром это чуял. Разве к другому кэпу старый Антти-гарпунер пошел бы коком!

К пятнице все приготовления были закончены, но суеверный капитан дождался субботы и на рассвете поднял паруса. Начался долгий и тяжелый рейс, продлиться которому было суждено три с половиной года. Уже самый переход на Дальний Восток был труден: неизвестные районы плавания, частые штормы или, напротив, абсолютное безветрие, штили. Правда, пролив Дрейка, вопреки ожиданиям, миновали благополучно, погода благоприятствовала. Обогнув мыс Горн, Фабиан Хук получил право вдеть в ухо серьгу, но пренебрег этим правом, чем удивил и огорчил старину Антти, трепетно относившегося к этой старинной морской традиции.

Если в Атлантике суда попадались довольно часто, то Тихий океан показался экипажу «Графа Берга» пустынным. Лишь раз у берегов Чили за ними погнался каперский фрегат, но разглядев, какое судно он преследует, повернул назад: бравые флибустьеры побаивались связываться с китоловами, по опыту знали, что они могут дать достойный отпор.

Все чаще марсовый с фок-мачты стал покрикивать: «Фонтаны! Вижу китов!» Капитан, явившись на крики, вынимал из-за голенища подзорную трубу, раздвигал ее и, посмотрев в указанном направлении, молча удалялся в свою каюту, предварительно сплюнув в море: одиночные киты его не интересовали, ему нужно было стадо.

Такое стадо обнаружили в юго-восточной части океана, на траверзе атолла Пальмира. Десятки мирно пасущихся китов походили на архипелаг плавучих островков.

– Шлюпки на воду! – отрывисто скомандовал капитан, сразу утративший свою обычную флегматичность.

У Фабиана заколотилось сердце: наконец-то! Он опрометью кинулся к своей четвертой шлюпке и принялся помогать матросам вываливать ее за борт. Гарпунер Антти Нурдарен тоже был неузнаваем: он не шутил, как обычно, молчал и даже казался злым. Волосы он повязал синей косынкой, кисти рук обмотал полосками кожи, на шею повесил амулет. С трубкой, однако, и теперь не расстался.

Он сложил в шлюпку гарпуны и ружья и жестом велел гребцам садиться. Похоже, что он экономил слова для предстоящей охоты. Фабиан оттолкнулся от корабля багром, и шлюпка, часто ощетиниваясь веслами, двинулась к китам. Когда она сблизилась с ними примерно до кабельтова[26]26
  Кабельтов – морская мера длины, равная 185,2 м.


[Закрыть], гарпунер приложил палец к губам: «Дальше на цыпочках!» Лодка неслышно заскользила вперед, подбираясь все ближе к животным, которые, кстати, не обращали на нее ни малейшего внимания, а может, даже принимали за собрата.

Нурдарен выбрал самого большого кита. Левиафан был, судя по всему, не молод и многое испытал на своем веку и на своей шкуре. Она, его шкура, темно-коричневая местами была белесой от множества паразитов, полипов, возле дыхала виднелись шрамы – следы зубов косаток, а на правом боку – зарубцевавшаяся рана от неудачно нанесенного когда-то удара гарпуном.

Фабиан подумал, что старина Антти не случайно выбрал именно этого кита: ему, очевидно, было интересно сразиться с ветераном, упущенным в свое время китоловами, возможно, и самим Нурдареном.

Антти сделал знак гребцам сушить весла, вынул изо рта трубку, спрятал ее в карман и вознес над головой руку с тяжелым гарпуном. Все в шлюпке замерло. «Ха!» – яростно выдохнул Антти, и в ту же секунду гарпун, неся за собой крепкий просмоленный линь, вонзился в бок животного чуть повыше старой раны.

О, если бы кит был наделен даром речи, каким громовым голосом вскричал бы он: «За что, человек!» Но он не мог даже застонать… Он лишь содрогнулся всем своим громадным телом, выпустил из дыхала кровавей фонтан и, обезумев от боли, помчался неведомо куда.

– Трави линь! – обернувшись, гаркнул гарпунер.

Но подручный и без напоминания делал свое дело: линь разматывался с немыслимой быстротой и от трения о фальшборт даже дымился, так что приходилось поливать его водой. Шлюпка неслась, словно подняв невидимые паруса, то зарываясь носом в волны, то взмывая на гребнях. Фабиан и его товарищи сидели, вцепившись в банки и планширь[27]27
  Банки – сиденья в шлюпке; планширь – брус поверх фальшборта.


[Закрыть].

– Далеко не уйдет, ха! – весело кричал стоящий на носу и осыпаемый дождем брызг Антти. Он снова был прежним – общительным и жизнерадостным, и в зубах его вновь красовалась трубка, похожая на большой вопросительный знак.

…Левиафан начинал уставать: линь, раньше натянутый как струна, все чаще давал слабину. Фабиан выбирал ее, наматывая на вьюшку. Шлюпка подтягивалась к слабеющему киту. Но еще не все силы покинули могучее тело, и огромный хвостище пушечно бил по воде, каждую минуту грозя обрушиться на шлюпку.

– Фабиан! Ружье!

Хук уже подымал ствол крупнокалиберного ружья на уровень глаз. При отдаче приклад больно ударил в плечо.

– Молодец! Еще разок, для верности.

Громыхнул второй выстрел, и возгласы ликования раздались в шлюпке. Все было кончено. Выждав на всякий случай несколько минут, китоловы подошли вплотную к своей добыче. Громаднейшая туша слегка покачивалась на воде. Кит был из семейства гладких и не тонул.

Фабиан во все глаза смотрел на мертвого кита, не веря, что люди, маленькие, жалкие человеки, сумели одолеть такого гиганта. Приблизившись к Хуку, сидевшему в раздумье, Антти потрепал его по плечу.

– С почином тебя, малыш! Хорошо стреляешь, ха! В следующий раз доверю гарпун. – Заглянув парню в глаза, он понимающе усмехнулся: – Что, жалко? – И не дождавшись ответа, ответил сам, раскуривая трубку: – Конечно жалко… У меня это тоже было поначалу. А потом я подумал: а жалею ли я рыбку, которую поймал на крючок и выпотрошил, а потом сварил и съел? Нет, черт меня побери! А кит – та же рыбина, только в тыщу раз больше… А сколько добра дает он человеку: и жир, и мясо, и ус, и амбра, и бардер[28]28
  Бардер – кости кита, мука из которых шла на удобрение.


[Закрыть]. Вот когда сможем без всего этого обходиться, тогда и перестанем убивать китов. А пока – увы…

Охота продолжалась. Штили сменялись штормами, удачливые дни – месяцами разочарования. Из подручного Хук стал гарпунером, он отрастил бороду, начал курить трубку. Но в отличие от Антти Фабиан каждый раз, закончив охоту, снимал робу и переодевался в чистое.

Летом «Граф Берг» пошел на Гавайи, где находилась главная база русско-финского китоловного общества, сдавать выработанную продукцию. По прибытии в базу капитан имел тяжелый разговор с агентом компании, который сказал, что двести пятьдесят баррелей[29]29
  Баррель равен 163,5 литра.


[Закрыть]жира и четыре тысячи фунтов бардера смехотворно мало для такого большого судна, как «Граф Берг», что другие суда привезли вдвое больше. Уязвленный швед запальчиво ответил на ломаном английском:

– Следующий год мой судно больше всех китов поймать! – И взял курс в северо-западную часть Тихого океана, в малоисследованные районы, где, по слухам, китов было так много, что «по их спинам можно гулять».

Там, в неприветливых северных широтах, Фабиан потерял своего друга и учителя.

Случилось это в Японском море. Марсовый со своей площадки засек большое стадо китов. Последовала команда спускать шлюпки на воду. Фабиан (он к этому времени работал самостоятельно, на шлюпке номер восемь) подошел к шкиперу, стоявшему на ботдеке и тупо жевавшему табак.

– Геррэ капитан! Барометр падает, может быть, переждем?

Швед и сам знал об этом. Но ему нужны были киты, много китов. Увидев, что китоловы прислушиваются к их разговору, он цвиркнул сквозь зубы коричневой жижей и пренебрежительно бросил:

– Тоже мне моряк! Погоды испугался!

Фабиан покраснел. Еще не хватало, чтобы его посчитали трусом! Антти похлопал его по спине.

– Ничего, малыш! Успеем до шторма. Где наша не пропадала, ха!

Это были последние слова Антти Нурдарена, услышанные Фабианом Хуком…

Шлюпки с китоловами еще только отвалили от «Графа Берга», а с юга уже мчался родившийся у Филиппин тайфун. Охота была в разгаре, когда он, окрепший, заматерелый, ворвался в Японское море. Оно сразу взлохматилось, словно по нему провели гребнем против шерсти, оскалилось белопенными бурунами и, как хищник, вырвавшийся из клетки, набросилось на своих укротителей – моряков. Ураганный ветер, раззадоривая самое себя разбойным свистом, соперничал в ярости со взбесившимися волнами. Ветер и волны вмиг расшвыряли лодочную флотилию, повалили на «Графе Берге» грот-мачту, на которой не успели взять в рифы паруса.

Более суток бушевал тайфун, а уйдя, кинул на море туман, чтобы скрыть следы своего разгула. Плотный, почти осязаемый, он держался весь следующий световой день. Искалеченный «Граф Берг» призывал к себе китоловов выстрелами из пушек и ружей, но все звуки глохли в вате тумана…