Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава VI
ОСТРОВ АСКОЛЬД
(окончание)

Восхождение на Пуговку. – Как измерить высоту сопки. – «Лу-деу». – Бой с сивучами. – Приезд Фабиана и Сергуньки. – День платежа. – Изгнание «родственников».

Управляющий приисками Аскольда Мирослав Яновский, как только выпадал свободный от службы день, гулял в сопровождении сына по острову. Гулял, впрочем, не то слово – трудился, изучая географию и геологию Аскольда, исследуя флору и фауну; это была как бы вторая его работа, проделываемая с неменьшим тщанием, чем первая, но совершенно бескорыстно.

В один из нечастых здесь погожих июньских дней Яновские вновь готовились к очередной вылазке. Андрейка быстро уложил свою котомку, которая получилась довольно тощей, прихватил лопатку – так, на всякий случай… Сборы Мирослава затягивались, и мальчик нетерпеливо топтался возле него. Сачок, бинокль, ботанизирка, морилка, планшет были постоянными спутниками отца, но для чего он берет с собой барометр, геологический молоток, ручной лот?..

– Все еще надеешься найти клад? – Яновский-старший кивнул на лопатку и подмигнул.

– Да нет… это я так, на всякий случай…

– Ну-ну…

Во дворе они оседлали лошадей, разложили снаряжение по переметным сумам. Высокий Мирослав играючи поднялся в седло, словно перешагнул через коня, Андрейка же подвел своего к плетню и оттуда вскарабкался на лошадиную спину. Неспешно выехали они навстречу солнцу, встающему из-за сопки со смешным названием Пуговка. Именно к ней, самой высокой точке острова, и лежал их путь.

У подошвы сопки, в дубняке, Яновские спешились, привязали лошадей к корявым стволам низкорослых деревьев, поприсевших под напором морских ветров, и начали взбираться на вершину. Большой и сильный Мирослав споро шел, легко преодолевая и крутизну, и заросли; казалось бы, такой гигант должен идти сквозь тайгу с шумом и треском, как медведь-шатун, но проспектор шел почти не слышно, на ходу жевал какие-то ягоды, щелкал орешки, срывал растения, вслух припоминая их латинские и русские названия.

Андрейка старался не отстать: он знал, что если отстанет, отец не будет аукать, у них это не принято: «В лесу, как и в доме, надо соблюдать тишину», и не будет разыскивать: «Сам заблудился – сам выходи».

Андрейка не обижался, понимал, что так и надо, для его же пользы. Он с нежностью думал об отце, глядя в его широкую спину, о том, что он, хотя и громадный и грозный с виду, на самом деле очень добрый, ласковый и веселый, и дураки те, кто его боится. Вообще, рассуждал Андрейка, все самые большие существа на земле – добрые: лошадь, кит, слон, а самые маленькие – самые злые: крыса, хорек, гнус. Впрочем, развивая эту мысль, он пришел к выводу, что бывает и наоборот…

Шагавший впереди Мирослав внезапно исчез, очевидно, достиг вершины. Андрейка прибавил шагу и вскоре уже стоял, запыхавшийся, рядом с отцом на большом плоском камне, венчающем Пуговку.

– Ну что, порядок? – улыбнулся Мирослав сыну. Тот дотянулся до его бороды и снял запутавшуюся в ней паутинку.

– Порядок!

– Тогда любуйся этой красотищей и сам себе завидуй. Посмотри: Аскольд и в самом деле похож на подкову. Зеленая подкова среди голубого моря… Прямо хочется стихи слагать!

Но Яновский был прежде всего ученым, поэтому он записал в своем походном блокноте следующее: «Остров представляет собой уцелевший от размыва, изогнутый дугой водораздельный хребет гор, спускающийся на обоих своих скатах довольно круто и обрывисто к морю. Южные оконечности острова, встречающие сильное волнение прямо с открытого моря, обрываются почти отвесными обнажениями гранитных скал…»

Потом он нарисовал карту острова, отметив на ней наиболее высокие вершины и речки. Андрейка смотрел через плечо сидевшего на камне отца.

– А что это у тебя за нерусские буквы?

– Сопки. F – Оленья Грива, К – Фазаний Покос, Е – Пуговка, на которой мы стоим. Сейчас мы измерим ее высоту…

– Как?

– Ну уж конечно не аршином, – усмехнулся Мирослав. – Обыкновенным барометром – анероидом.

– Барометром?!

– Да. А что тут удивительного? Так и измеряют горы…

Он вынул из кармана прибор, освободил его от чехла.

– Смотри. Вот анероид. Из этой коробочки выкачан воздух, и чтобы ее тонкие стенки не сплющило атмосферным давлением, внутри установлена пружинка. Давление увеличивается, пружинка сжимается, при уменьшении давления – разжимается, движение передается вот этой стрелке, которая и показывает величину давления. Это понятно?

– Угу.

– Так-с. Пойдем дальше. Как известно, атмосферное давление зависит от высоты воздушного столба над данной точкой, и чем выше мы поднимаемся над уровнем моря, тем меньше становится давление… Внизу я смерил – нормально, тридцать дюймов. Смотрим здесь, на высоте Е… Видишь, почти на дюйм меньше. Вот эта разница и будет высотой сопки. Сейчас мы ее вычислим…

Через минуту он поднял голову от блокнота.

– Девятьсот восемьдесят футов – таков «рост» Пуговки. Подсчет, конечно, грубый, но ничего, когда-нибудь приборы позволят определять высоту с точностью до дюйма.

Запланированная на Пуговке работа закончена, и можно было спускаться вниз, но уходить не хотелось, и Яновские еще долго любовались видами острова, лежавшего у их ног.

– Помнишь, шкипер Хук перечислял названия Аскольда? Так вот, я бы дал еще одно – Богатый.

– Из-за золота?

– Меньше всего из-за презренного металла! На этом крохотном кусочке суши можно встретить почти все виды лиственных деревьев и кустарников Южно-Уссурийского края… Есть даже тис. Вон он внизу, слева… Редчайшее красное дерево, растет две-три тысячи лет, у него ценная древесина, не гниет, легко обрабатывается, в народе его так и зовут: негной-дерево… Фауна, правда, здесь победнее, но я видел следы лисиц, есть фазаны, выдры… А главное богатство острова – пятнистый олень, Хуа-лу! Их, по моим подсчетам, около двухсот пятидесяти голов, и, что интересно, у них здесь нет врагов, значит, стадо будет расти. Правда, бывают, говорят, случаи браконьерства…

Андрейка не знал, что отец уже с первого дня пребывания на Аскольде начал борьбу с браконьерами. Так, на общем собрании приисковых служащих он предложил: весной и летом не охотиться вовсе, а зимой за каждую убитую самку назначить штраф двадцать пять рублей серебром. Вырученные таким образом деньги предназначались на разведение на острове изюбрей, косуль и других животных. Предложение было принято, но понравилось оно далеко не всем…

– А особенно много здесь птиц, – продолжал Мирослав. – Во время осенних и весенних перелетов они прибывают тучами. Аскольд для них как постоялый двор на долгом тракте. Все здесь отдыхают, а многие остаются на лето. Фазаны, так те вообще живут тут постоянно; они не способны на дальние перелеты, на своих коротких крыльях они не могут преодолеть даже этот узкий пролив между островом и материком… А сколько насекомых! Вчера утрам, когда ты еще дрыхнул, я прогулялся в ближайший лесок и там совершенно случайно поймал жужелицу нового вида. Ее нет ни в одном каталоге. Решил дать ей нашу фамилию. Ты как, не против?

Андрейка молча кивнул. Ему было приятно, что жужелица будет носить его фамилию, и одновременно было стыдно, что такое важное событие он элементарно проспал.

– Чувствую, работы у нас здесь хватит на несколько лет, и кто знает, может быть, нам удастся открыть еще что-нибудь такое-эдакое. А ты говоришь – клад…

– Отец, – умоляюще сказал Андрейка, – ну давай все-таки поищем? А вдруг!..

– Ладно, – засмеялся Мирослав, – поищем. Только попозже. Сначала сделаем промеры глубин в бухте Наездник. Это важнее. Моряки нам потом спасибо скажут и…

Где-то внизу, у берега, бабахнул ружейный выстрел, потом еще один. Взлетели с криками потревоженные птицы, эхо заметалось по распадкам, отталкиваясь от сопок. Яновский-старший прислушался, озабоченно покачал головой и коротко сказал:

– Спускаемся.

Солнце было в зените, стояла тишина, нарушаемая лишь гулом прибоя со стороны моря и гудом насекомых, путавшихся в высоком разнотравье. Лошади, ждавшие хозяев у подошвы Пуговки, крутили хвостами и трясли головами, отгоняя наседавших паутов.

Мирослав поднял сына в седло, сел сам, и застоявшиеся лошади бодро потрусили по набитой оленьей тропе. А те, кто ее набили, – Хуа-лу, время от времени, вспугнутые всадниками, поднимались со своих лёжек и мчались прочь, треща кустами. И тогда сквозь заросли весело мелькали белые пятна, усыпавшие их оранжевые тела: казалось, будто десятки зеркал пускают солнечные зайчики…

На опушке дубовой рощи всадники остановились как вкопанные: перед ними лежала туша пятнистого оленя. Мертвый Хуа-лу был некрасив: его светлые пятнышки, подвижные, как бы играющие на живом теле, теперь были неподвижны и даже как будто потускнели. Олень-цветок лежал с неестественно вывернутыми ногами, с изуродованной головой…

– Ну вот, – тихо промолвил Андрейка, – а ты говорил, что у оленей здесь нет врагов…

– Я имел в виду хищных зверей, – так же тихо ответил Мирослав. – А это дело рук человека. Посмотри: взяли только панты, вырубили их вместе с лобной частью…

– Убить из-за одних рогов! – изумленно воскликнул мальчик.

– Да. Хорошие панты стоят до ста рублей серебром. А человек, не всякий, разумеется, ради наживы способен на все.

Он слез с коня, внимательно осмотрел тушу.

– У него сломаны ноги, значит, где-то тут есть лу-деу.

Андрейка хотел опросить, что это такое, но отец предостерегающе поднял руку: – Не двигайся! – И стал кружить на месте, цепко озираясь. Вскоре он нашел, что искал: жердину, уложенную на вбитые в землю колышки. Мирослав осторожно обошел ее и, ощупав палкой пространство перед ней, начал разгребать лесной мусор. Показалась глубокая яма, искусно прикрытая хворостом и пожухлой листвой. Это и была лу-деу, или ловчая яма.

– На оленьей тропе или возле нее браконьеры ставят препятствия, например вот эту жердь, – объяснил Яновский сыну, – Хуа-лу прыгает через барьер и попадает в яму. Вот и вся техника. Не надо даже тратиться на свинец и порох.

– А выстрелы, которые мы слышали?

– Что ж, значит, стреляли в кого-то другого… Вот тебе и уговор дороже денег, вот тебе и джентльменское соглашение! Нет, с этой публикой надо иначе, нужны самые крутые меры. А кой-кого, очевидно, придется попросить с острова. Думаю, панты уплывают в том же направлении, что и ворованное золото…

Все это Мирослав говорил не Андрейке, который все равно не понимал, о ком и о чем идет речь, он, скорее, размышлял вслух.

Засыпав яму-ловушку камнями и землей, Яновские продолжили свой путь. Они приехали к юго-восточному мысу, где строился Аскольдовский маяк. У инженера, руководящего стройкой, Мирослав попросил на время шлюпку и двух рабочих в качестве гребцов. Инженер в белом чесучовом костюме и в фуражке с молоточками был уже знаком с новым управляющим, а Андрейку видел впервые и – потому уставился на удэгейского мальчика с удивлением, но, будучи человеком воспитанным, не стал ни о чем спрашивать, а на просьбу ответил любезным согласием.

Яновский-старший посмотрел на море. По бухте Наездник бесконечной чередой бежали белые пенистые барашки. Волны с такой силой ударяли в скалы острова, словно хотели снести эту преграду на своем пути к материку. Грохот разбиваемых о камни черных с прозеленью валов был похож на артиллерийскую канонаду и слышен далеко окрест.

– Тебе, наверное, лучше побыть на берегу, – сказал старший Яновскому-младшему.

– Это еще почему?

– Посмотри, какие волны.

– Но ведь ты же пойдешь?

– Ну то я, а то ты…

– Значит, я хуже? – с обидой спросил Андрейка. Чуть выше отцова пояса, он смотрел снизу вверх, и его глаза полнились слезами. – Ты хочешь сказать, что ты большой и сильный, а я маленький и хилый, да? А ты знаешь, как я умею плавать, знаешь?!

– Да знаю, – отмахнулся Мирослав, досадуя на себя оттого, что и нынче, как всегда, пойдет на уступки. – Отлично плаваешь. Только я как раз и боюсь, что нам придется поплавать… Если шлюпку опрокинет.

– Ты боишься?! – Неужели было на свете что-то, чего мог бояться его отец!

– Ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Сегодня не сделаем промеры, потом некогда будет. Садись уж, пловец, только крепче держись и не дергайся… Готово, ребята? Весла на воду!

…Морской лев, могучий красавец Ры-рык блаженствовал, лежа на мокрых камнях, на уступе скалы высотой десять саженей[66]66
  21 метр.


[Закрыть] над поверхностью воды. Блаженством было ловить всем телом теплые лучи солнца, ощущать соленые брызги и слушать шум родной стихии. Иногда Ры-рык, опершись на длинные передние ласты, оглядывал свое семейство – около двух десятков сивучих и сивучат – и, убедившись, что все в порядке, издавал горделивый рев, перекрывающий грохот волн.

Сорокапятипудовый самец осознавал свою силу и, очевидно, догадывался, что здесь, на острове, и на многие мили вокруг нет ему равных, а тем более врагов, но инстинкт все-таки заставлял его держаться поближе к краю уступа, к спасительной воде. И этот инстинкт сработал, когда раздался почти не слышный в шуме моря выстрел, и пуля, ударившись о камень рядом с сивучами, с противным воем срикошетила в сторону. Ры-рык взревел, и все стадо, повинуясь команде, головами вниз кинулось в море…

Двое дюжих каменотесов, сидевшие на веслах, с трудом удерживали шлюпку против волны. Качка и ветер усиливались, но не в правилах Яновского было бросать начатое, промеры глубин продолжались. Андрейка сидел на мокрой кормовой банке, изо всех сил вцепившись обеими руками в планширь, но когда встречался с беспокойным, озабоченным взглядом отца, безмятежно улыбался, показывая, что ему нисколечко не страшно.

Мирослав, разместившийся в носу, время от времени бросал в воду по ходу движения шлюпки ручной лот – длинную веревку с разноцветными метками и свинцовой пирамидкой на конце, потом вытаскивал его и отмечал результаты промеров в своей записной книжке. Громкий всплеск воды от бросившихся в море сивучей заставил всех обернуться.

– Что случилось?

Едва звери показались на поверхности, как вновь раздались выстрелы. Их по-прежнему не было слышно, только из расселины между скалами взлетал дымок. Несколько самок с раздробленными черепами пошли на дно. Детеныши, также пораженные пулями, оставались на плаву, их круглые глаза, еще недавно смотревшие на мир с любопытством и доверчивостью, стекленели. Вода в бухте розовела от крови.

Мирослав вскочил в шлюпке и, рискуя ее перевернуть, выпрямился во весь свой гигантский рост, потрясая кулаками. Закричал, оборотясь к скалам, пытаясь отыскать взглядом невидимого убийцу:

– Прекратите! Я приказываю: немедленно прекратите!

Вряд ли его голос был услышан, но, возможно, замечена внушительная фигура и грозная поза; как бы там ни было, однако выстрелы смолкли, жестокая бессмысленная бойня прекратилась. А дальше… Дальше произошло нечто странное.

Во время стрельбы морской лев Ры-рык, выпрастывая из пенящихся волн голову, с недоумением и тоской оглядывал редеющее стадо; он мог и должен был защитить своих жен и детей, но для этого требовалось найти, увидеть врага и сразиться с ним. Крики Яновского привлекли его внимание и он решил, что именно оттуда, из шлюпки, и пришла смерть в его семью. Гневно взревев, Ры-рык бросился в атаку. Сивучихи последовали за ним.

Они окружили лодку сплошной массой и, высунувшись из воды почти по грудь, стали напирать на нее со страшным ревом. Отпугивающие крики не производили на разъяренных животных никакого эффекта. Людям оставалось только одно: спасаться бегством.

– Навались на весла, ребята! – крикнул Мирослав. – Андрейка, держись!

Греби затрещали и выгнулись в руках здоровенных каменотесов, шлюпка рванулась к берегу. Но Андрейке казалось, что она, наоборот, совсем не движется. Это потому, что стена стоявших в воде сивучей без всякого видимого усилия с их стороны подвигалась вместе с лодкой. Некоторые звери заныривали под шлюпку, а потом выпрыгивали между веслами и раскрывали красные пасти у самых бортов. Мальчик в ужасе сполз с банки и съежился на днище. Он не видел, как Ры-рык схватил острыми, конической формы зубами лопасть одного из весел, пытаясь изгрызть его, но не удержал в пасти…

Почти две мили, до самого пирса, семья Ры-рыка преследовала и атаковала шлюпку и потом, выражая свою дикую ненависть к человеку, ревела и бесновалась в бухте до вечера и всю ночь…

– Отец, зачем этот человек убивал сивучей? – спросил Андрейка, когда они возвращались домой.

– Это не человек, а злобный и трусливый негодяй! Что можно взять с сивуча? Только жир, да и тот годен лишь на смазку конской упряжи или сапог… Убить сивуча можно, только поразив его головной мозг, но, получив, пулю в голову, они сразу же тонут. Вот почему эта «охота» бессмысленна во всех отношениях. Скорее всего каналья просто развлекался или тренировался в стрельбе по живым мишеням. Нет, это не homo sapiens, это homo ferus![67]67
  Человек разумный; человек дикий, жестокий (лат.).


[Закрыть] Пока живой, буду драться с ними!

– Я тоже! – сказал Андрейка.

Накануне ильина дня[68]68
  Престольный праздник, отмечался 20 июля.


[Закрыть] в бухте Наездник ошвартовалась шхуна «Морская корова». Капитан Хук доставил на остров продовольствие, оборудование для строящегося маяка и новую партию рабочих для приисков – русских, китайцев, корейцев.

Капитан приехал не один: с ним был сын Сергунька. Это очень обрадовало единственного на Аскольде мальчишку – Андрейку Яновского. Ему, конечно, интересно было и с отцом, но тот целыми днями пропадал на приисках и только иногда вырывался побродить с сыном по острову. Закончив описание – географическое и геологическое – Аскольда, Мирослав занялся ловлей бабочек, пополняя свою и без того громадную коллекцию. На все просьбы сына начать наконец поиски клада он постоянно отшучивался.

Яновские встретили Хуков на пирсе, старшие познакомили младших, потом все пошли на прииск Линдгольма. Мальчики шагали впереди, приглядываясь друг к другу. Сергунька был младше Андрейки, впервые оказался на Аскольде и ничего не слышал о кладе – все это давало юному Яновскому большие преимущества, и он не преминул ими воспользоваться, короче говоря, заважничал:

– А мы с отцом на днях пойдем искать клад! – небрежно и как о давно решенном деле сообщил он.

– Какой клад?

– Сокровища, зарытые здесь, на острове, малайскими пиратами!

– А карта у вас есть?

– Какая карта?

– Ну, карта острова, на которой отмечено место, где спрятаны сокровища.

– Есть, – сказал полуправду Андрейка. Карта острова у них действительно была, и даже с отметками, только не с теми, которые интересовали Сергуньку.

– Тогда другое дело, – сказал он. – Тогда и я пойду с вами.

– Да кто тебя возьмет! – воскликнул Андрейка, возмущенный такой бесцеремонностью. – Вот отца твоего, может быть, возьмем… Я ему обещал. А ты еще мал для таких дел!

– Ты больно велик! Возьмут – тебя не спросят!

– А я говорю – нет!

– Да кто ты такой!

– Я здесь живу Это мой остров!

– Подумаешь, его остров! Скажи, что тебе просто жалко сокровищ, делиться не хочешь.

– Значит, по-твоему, я жадюга?!

А взрослые тем временем говорили о своем. Мирослав передал другу результаты промеров бухты Наездник и рассказал о случае с морским львом, Ры-рыком. Закончил мрачно:

– …Не хвастаясь, скажу: не ведаю иного страха, кроме божьего… А тут стало страшно. За чужие грехи погибнуть…

Помолчав, добавил:

– Вообще это варварство – убивать зверей, как на суше, так и на море.

– Это камешек в мой огород? – улыбнулся Фабиан, но, впрочем, тут же посерьезнел. – Да, я тоже убиваю. Китов. Но делаю это, как вы понимаете, не для забавы, а с той же целью, что и любой профессиональный охотник. Мой учитель Антти Нурдарен говорил: «Когда люди научатся каким-то иным путем получать все то, что мы сейчас берем от кита, промысел их прекратится…»

– Так же произойдет и с охотой на лесного и степного зверя, – подхватил Мирослав. – Мясо, конечно, трудно будет чем-то заменить, хотя лично я считаю, что без него вполне можно обходиться: я убежденный вегетарианец. Выход, по-моему, один: разводить домашний скот, а тайгу оставить в покое, пусть она живет по своим законам. В этом столетии – вряд ли, а в следующем, двадцатом, так и будет: люди станут ходить в тайгу без ружей, отдыхать, наслаждаться природой, любоваться ее красотами.

– Вы, Мирослав, идеалист! Даже сейчас, когда край так скудно заселен, люди не хотят слишком утруждать себя и потому берут из тайги что полегче и побыстрее. Что же будет, когда здесь плотность населения достигнет европейской? Браконьеров станет, соответственно, больше, и они изведут все живое в тайге, а ее самое вырубят под корень.

– А почему вы считаете, что наши потомки будут хуже нас? Нет, я убежден, они не будут варварски – петлями да ямами – истреблять оленей, уничтожать тигров, лицемерно утверждая, что они якобы опасны, а на самом деле из-за их шкуры, они не будут разлучать женьшень с тайгой, а будут выращивать его возле дома на грядках, они если срубят дерево, посадят три новых… Нет, люди будущего станут лучше, благороднее, человечнее нас. А как же иначе? Ведь и время будет иное, мир и справедливость воцарятся на земле, хищники будут только в животном мире, а цари останутся только в сказках…

– Вы рассуждаете как революционер.

– А я и есть революционер!

И в это время раздался возмущенный возглас:

– Значит, по-твоему, я жадюга?!

Увлеченные своей беседой, взрослые наконец заметили, что между их детьми назревает драка, и они поспешили вмешаться.

– Не успели познакомиться – уже ссоритесь? – укоризненно покачал головой Мирослав. – Ну, что не поделили?

– Клад! – ляпнул Сергунька.

– Неужто нашли? – удивился капитан Хук.

– Еще нет, но…

– Значит, делите шкуру неубитого медведя? Хороши!

– Он не хочет меня брать, говорит, что я маленький. Скажи ему, пап, что ты даже в море меня брал, китов ловить, а это не то, что какие-то сокровища искать!

– Это правда, – подтвердил Фабиан. – А насчет сокровищ… Послушай, Андрейка, я ведь и в самом деле пошутил тогда. Нет здесь никакого клада.

– А вот и есть! – Андрейка даже топнул ногой. – Хорошо, идемте все. Пусть и он идет, – кивнул на Сергуньку. – Сами увидите… Только вот отец не соглашается…

– Ладно, – смилостивился Мирослав. – Завтра праздник, все отдыхают… Пойдем, побродим по острову. Заодно проверю одно свое предположение… А сейчас погуляйте здесь, мы с капитаном ненадолго сходим в контору. Да смотрите больше не ссорьтесь. Андрейка, будь за хозяина, покажи гостю прииск.

Андрейке не нравился прииск, вернее, он интересовал его только первые несколько дней, а потом он невзлюбил его, ревнуя к нему отца. А когда что-то не любишь, то и рассказывать неохота.

– Вон шурфы, из них достают породу, а это вашгерд, здесь получают шлих, а уж из него золото… – безо всякого энтузиазма рассказывал Андрейка.

– Ну и объяснил! – хмыкнул Сергунька. – Ничего не понятно.

– Да ничего тут интересного нет. Чтобы получить вот такусенькую золотинку, надо перелопатить во-от такую кучу песка и камней! Ерунда, в общем. То ли дело клад! Вот откопаем пиратский сундучище с золотом и драгоценными каменьями, весь прииск ахнет!

Работы сворачивались. Мужики поднимались из забоев, бабы перестали качать насосы, подающие воду на вашгерды. Плюгавый и с виду злющий штейгер, кидая настороженные взгляды по сторонам, ссыпал намытое золото в железную кружку и удалился. Приискатели потянулись к конторе, за жалованьем.

Мальчики с жалостью смотрели на усталых рабочих, на их изможденные серые лица, на их ветхую лопотишку: рваные кафтаны, рубахи и пряденики[69]69
  Пряденики – пеньковые лапти.


[Закрыть], измазанные глиной. Костлявый сутулый мужик, до глаз заросший сизой щетиной, получив деньги, вздыхал:

– Эх-ма! Сколь не пересчитывай – не прибавляется!

Баба в сарафане из затрапезы[70]70
  Затрапеза – вид грубого дешевого полотна.


[Закрыть] подхватила:

– Ишшо бы! Нам за золотник рупь восемь гривен плотит, а сам той золотник сдает в кассу по пяти Рублев! Вот и считай: три двадцать в карман кладет, каланча проклятая!

Андрейка сообразил, что речь идет об отце, и уже открыл рот, чтобы крикнуть, что это неправда, но сутулый мужик его опередил:

– Дура ты, Глафира! Нешто управляющий виноват? Он такой же наемный, как и мы. Это хозяин нас обкрадыват.

Баба завернула монеты в платок, сунула за пазуху и проворчала:

– Все они одним миром мазаны!

– Зря щуняешь[71]71
  Щунять – упрекать, зря наговаривать.


[Закрыть], зря! Мирослав Янович хороший человек, душевный, штрафами не изводит, слово ласковое знает… И честный: окромя жалованья, ни копейки не берет. А вспомни, как до него было на приисках?..

О том, как было до Яновского, мальчики не узнали: рабочие ушли со двора. За воротами прииска Андрейка увидел Ван Ювэя, стоявшего в окружении своих приближенных; он подзывал к себе выходивших из конторы китайских кули, что-то им говорил, и те с поклонами, хотя и с явным нежеланием отдавали ему свои деньги.

– Сергунька, видишь того толстого китайца с усиками? Посмотри, какие у него длинные ногти.

– И верно! – Сергунька засмеялся. – Прямо как когти у медведя. Зачем ему такие? Ведь он, поди, и руками ничего делать не может.

– А он ничего и не делает, за него все делают другие. Наверное, только лопает сам…

Во дворе появились Мирослав Яновский и Фабиан Хук.

– Ну что, интересно у нас? – спросил проспектор у Сергуньки.

– Самое интересное для него – это ногти Ван Ювэя! – засмеялся Андрейка. – Вон он у ворот стоит… Отец, а почему китайцы ему деньги отдают?

Мирослав взглянул в указанном направлении и нахмурился. Толстяк и его свита в свою очередь увидели управляющего и, пошептавшись, поспешили ретироваться.

– Я сейчас, – буркнул Яновский-старший и вернулся в контору. Ждать его пришлось долго. Когда он наконец вышел и Яновские вместе с Хуками отправились домой – Мирослав с сыном квартировал и столовался у штейгера Сизова, – Андрейка спросил отца:

– А в сам деле, для чего ему такие длинные ногти? И некрасиво, и неудобно с ими…

– Это по нашим меркам некрасиво, а по ихним – самый шик! А кроме того, всем сразу видно, что обладатель этих ногтей не занимается физическим трудом, а стало быть, богат и знатен. У нынешней вдовствующей императрицы Цыси[72]72
  Цыси – регентша и императрица Китая во время правления Тунчжи (1861–1874) и Гуансюя (1875–1908).


[Закрыть] когтищи тоже – будь здоров! Длиннее, чем сами пальцы.

– Видели ее? – опросил капитан Хук.

– Только на портрете, хотя трижды бывал в Пекине. Зато слышал о ней многое…

До позднего вечера за чаем Мирослав рассказывал другу и мальчикам о Поднебесной, о ее великом народе и о ее императрице – особе хитрой, жестокой и жадной. Андрейку и Сергуньку особенно поразило то, что у Цыси пять тысяч шкатулок с драгоценностями и что, по слухам, ей ежедневно подают обед из ста – ста пятидесяти блюд.

– Чему удивляться, – возразил Яновский, – ведь недаром китайская поговорка гласит: «Что император скушает за один раз, того крестьянину на полгода хватит».

Когда все уснули, Мирослав встал, потихоньку оделся и вышел из дома. Ночь была беззвездная, сырая. Управляющий зябко повел плечами, оглянулся по сторонам, словно ожидая кого-то, но не дождавшись, быстро зашагал по тропе, как бы догоняя желтое пятно от фонаря, который нес в руке.

Фанзу, знакомую по прошлому посещению, он нашел быстро, вошел решительно, без стука. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: все обстояло именно так, как он и предполагал. Расчет, начавшийся днем у конторы, где выплачивали жалованье, продолжался ночью здесь, в фанзе, и похоже, достиг апогея…

Проигравшиеся и задолжавшие кули расплачивались кто чем мог; на столе вперемешку лежали деньги – серебро и ассигнации, тугие тулунчики с золотом, панты, меха, круги соевого сыра… Ван Ювэй, важный и хмурый, как буддийский идол, сидел на кане и обмахивался веером. Перед ним отбивали поклоны – лю-коу и сань-гуй цзю-коу[73]73
  Формы наиболее почтительного приветствия.


[Закрыть] – должники из числа приисковых рабочих. Это те, кому нечем платить за проигрыш в карты или выкуренную в долг трубочку опия. Двое из них, избитые, корчились на полу, над третьим была занесена бамбуковая палка – табан, выкрашенная по всей длине в черный цвет, а на конце – в красный, чтобы крови избиваемых не было видно. А может, то кровь и была?

– Что здесь происходит? – Мирослав вышел на середину, взял со стола один из тулунчиков, высыпал содержимое на ладонь. Внимательно осмотрел его, сказал задумчиво, словно про себя: – Наше золото, аскольдовокое, девятьсот двадцать седьмой пробы… – Он повернулся к Ван Ювэю, который, несмотря на общее оцепенение при появлении Яновского, продолжал как ни в чем не бывало крутить веером, держа его в трех пальцах. – Что происходит, господин Ван Ювэй? По какому праву вы обираете рабочих людей? Вы не только вымогаете у этих несчастных их последние гроши, заработанные потом и кровью, не только травите их дурманом и зельем, вы еще и толкаете, их на преступления, заставляете красть! Я предупреждал вас, что приму самые решительные меры. Так вот. Вы сейчас же, немедленно покинете остров, а это, – он жестом обвел стол, заваленный подношениями, – будет возвращено тем, у кого взято. Кроме золота, конечно… Вам все ясно, господин Ван Ювэй?

Не только Мирослав – все смотрели с ожиданием на джангуйду – главаря шайки. Толстяк сложил веер и медленно опустил тяжелые, как у гоголевского Вия, веки. Очевидно, это было каким-то тайным знаком, потому что тотчас же в руках у многих хунхузов засверкали ножи, а один вытащил из-за пазухи шелковый шнур – удавку и, гаденько хихикая, растянул в руках, как бы демонстрируя ее крепость. Все кодло двинулось на Яновского.

Он не шевельнулся и вообще не выказал даже малейших признаков страха, он только громко, очень громко произнес фразу:

– Так-то вы встречаете гостей!

И это тоже было условным сигналом; с треском порвалась бумага на окнах, и в фанзу полезли ружейные дула. В дверь ввалились два бравых казака с обнаженными шашками – охрана прииска.

– Бросай, нехристи, ножички! – весело гаркнул один из них. – И выходи строиться!

Бандитов – их было тринадцать, чертова дюжина – отвели на берег бухты Наездник, посадили в джонку. На прощание Мирослав сказал Ван Ювэю:

– Я мог бы отправить вас во Владивосток, в полицию, но отпускаю, так как надеюсь, что вы возьметесь за ум и начнете жить честно. А сюда, на остров, советую забыть дорогу, – и, усмехнувшись, повторил последнюю фразу по-китайски: – Ни цзуй хао ванцзи чжэ тяолу! Это чтоб вы не говорили потом, что не понимаете по-русски.

На джонке поставили паруса из циновок, похожие на крылья летучей мыши, и она отчалила. Из темноты донеслись слова Ван Ювэя, сказанные по-русски и почти без акцента:

– Я надеюсь, мы еще встретимся, господин Яновский.

– Человек предполагает, а Бог располагает! – ответил Мирослав.

Он расставил на берегу сторожевые посты и собрался было уходить, когда к нему подошел знакомый китаец из числа приисковых кули.

– Сэсе, пэнъю![74]74
  Спасибо, друг.


[Закрыть]

– Работайте спокойно. Больше они сюда не вернутся.

И Яновский пожал протянутую ему твердую, как дерево, руку землекопа.

Мирослав ничего не сказал об этом случае капитану Хуку и мальчикам, они узнали сами и обиделись на него за то, что он не взял их с собой. Он едва вымолил прощение. Андрейка, так тот вообще успокоился лишь тогда, когда отец согласился пойти искать сокровища.