Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

Они пошли, и они нашли. Конечно, не клад, зарытый пиратами, а новую россыпь золота. На ее месте Яновский поставил свой заявочный столб.

Глава VII
HOMO FERUS

Фанза кривого Лю. – Маленький пленник. – Ошибка хунхузов. – Первобытные развлечения. – «Игра на мясо». – Явление Мирослава Сергуньке. – Капитан Хук читает письмо. – Чжан Сюань передумал.

Хунхузы и захваченный ими Сергунька остановились в урочище реки Кедровой, у подножья сопки Чалбан, похожей своими очертаниями на голову в богатырском шлеме. Здесь, в куртине чернопихтарника, стояла одинокая фанза китайца-корневщика. Это был один из немногих охотников за женьшенем, который ходил по таежным тропам, не опасаясь выстрела в спину: кривой Лю оказывал различные услуги «краснобородым» и был под их покровительством. Как и все китайцы, приходившие на летний промысел в Южно-Уссурийский край, он жил одиноко, и когда отправлялся в тайгу на корневку, в знак своего отсутствия подпирал дверь дома жердочкой.

Хунхузы спешились у фанзы, привязали, лошадей, понесли в дом скрученного по рукам и ногам Сергуньку, бывшего в беспамятстве. При этом из кармана его матроски выпал какой-то тускло блеснувший предмет. Один из бандитов подобрал его и издал радостный вопль: то был крошечный самородок, подаренный мальчику Мирославом на память об Аскольде. Андрейка считал, что этот кусочек золота похож на рукописное «Т», но Сергунька увидел в нем «слоненка», так и окрестил его.

Ван Ювэй приблизился к бандиту, разглядывавшему самородок, молча забрал его и жестом велел развязать и обыскать Сергуньку. Из его карманов извлекли хрустальный шарик-пробку от флакона с духами, увеличительное стекло, латунную гильзу, гайку и много другого добра, которое являлось для любого мальчишки богатством, а для любого взрослого – бесполезным мусором. Золота больше не было, Сергуньку опять связали и потащили в дом.

Один угол в фанзе был перегорожен решеткой из толстого бамбука; закут явно служил тюремной камерой, и Сергуньке суждено было стать не первым в ней заключенным: на земляном полу лежала циновка из сгнившей соломы, стояли миска и кружка.

Бросив мальчика за решетку, бандиты расселись на табуретах и кане и начали играть – одни в кости, другие в карты. Играли они с замечательным хладнокровием, ничем не выказывая волнения и азарта, которые, конечно, наличествовали; не было ни споров, ни шума, только слышались время от времени короткие реплики, произносимые спокойными голосами.

Сергунька застонал, требуя к себе внимания, но игроки даже не повернулись в его сторону. Он очнулся от боли, причиненной тонкой, но крепкой веревкой, впившейся в его тело, а может быть, от холода земляного пола, от которого не могла защитить прелая, расползшаяся циновка.

…Судьба хранила мальчика целое утро. Отпущенный матерью до обеда, он гулял в окрестностях хутора, рыбачил на Сидеми, купался на озере Лебяжьем, собирал водяной орех-чилим[75]75
  Не путать с местным названием креветки.


[Закрыть] и вернулся к дому уже после того, как там произошла кровавая расправа с матерью и слугами. Он этого, к счастью, не видел. Он был потрясен уже одним видом любимых собак – Шарика и Белки, убитых самым зверским образом. По двору сновало десятка полтора чужих людей, вооруженных до зубов. Они ловили лошадей, очевидно, собираясь уезжать. Ничего не успевший понять Сергунька услышал повелительный возглас:

– Эй, подойди сюда! Ты, кажется, сын хозяина этого дома?

На него с нехорошей улыбкой смотрел толстяк китаец, которого он видел на Аскольде. У него еще такие длинные ногти.

Это был Ван Ювэй.

Мальчик машинально кивнул:

– Да.

Вожак что-то коротко сказал своим людям. Сергуньку схватили, связали и закинули точно куль на лошадиную холку. Он закричал от страха и боли, а потом, когда хунхузы поехали с хутора, потерял сознание…

Сейчас он пришел в себя, застонал, задергался на полу, пытаясь освободиться от пут. Хунхузы по-прежнему не обращали на него ни малейшего внимания. В конце концов мальчик, устав от бесплодных попыток, снова впал в обморочное состояние.

Окна фанзы стали голубыми: опустились сумерки. Вернулся из тайги хозяин – кривой Лю.

– Ваньшан хао! – поздоровался он, лицемерно изобразив радость при виде гостей.

– Ваньшан хао!

– Лушан синьку ла? Шэнхо цзэммаян?

– Сэсе, доу хао!

Хозяин фанзы заметил узника.

– Чжэгэ наньхай ши шуй?[76]76
  – Добрый вечер!
  – Как вы добрались? Как ваши дела?
  – Спасибо, хорошо!
  – Кто этот мальчик?


[Закрыть]

– Чжэ ши вомэньдэ дижэнь Яновский дэ эрцзы[77]77
  Это сын нашего врага Яновского.


[Закрыть], – ответил Ван Ювэй.

Кривой Лю своим единственным глазом видел больше, чем иные двумя, недаром он слыл и был удачливым корневщиком. Вглядевшись в пленника, он почтительнейшим тоном возразил главарю:

– Сяньшэн, ни нунцола. Чжэ ши Хук чуанчжан дэ эрцзы![78]78
  – Вы ошибаетесь, господин. Это сын капитана Хука.


[Закрыть]

Толстяк швырнул карты, поднялся с теплого кана и прошел за перегородку к Сергуньке, который как раз в это время вновь открыл глаза.

– Как тебя зовут, мальчик? – по-русски спросил Ван Ювэй.

– Сережа Хук, – еле слышно ответил тот и заплакал. – Развяжите, мне больно…

– Сейчас, сейчас… А скажи: чей это дом, подле которого мы тебя… э… встретили?

– Моего отца, капитана Хука.

– А где же дом фермера Яновского?

– Он на левой стороне бухты, за мыском, напротив Кроличьего острова… Развяжите меня…

– А где ты взял золото?

– Подарил дядя Мирослав.

Ван Ювэй, перейдя на китайский, дал распоряжения насчет пленника. Кривой Лю вытащил нож, перерезал веревки на руках и ногах Сергуньки, зачем-то отхватил прядь волос с его головы. Потом наполнил миску вареным рисом, а кружку водой и пододвинул все это к мальчугану.

Тем временем толстяк, вне себя от ярости, что-то выкрикивая, схватил бамбуковую палку, стоявшую в углу, и обрушил ее на голову одного из своих партнеров, очевидно, виновника ошибки. При этом Ван Ювэй сломал на правой руке один из своих роскошных ногтей, и ярость его удвоилась.

Экзекуция продолжалась долго. Избиваемый закрывал голову руками, но не делал даже попытки сопротивляться, а все остальные – вмешаться. Тишину нарушали только свист дубинки и стоны.

Чужая боль усугубила страдания Сергуньки, Приподнявшись на локте, он широко распахнутыми глазами, которые еще были полны слез, наблюдал картину избиения и мучительно пытался что-либо понять. Кто эти страшные люди? За что бьют человека? Чего хотят они от него, Сергуньки? Зачем привезли сюда? Где мама, отец? Множество вопросов теснилось в голове несчастного десятилетнего мальчугана.

Впрочем, на один он знал ответ. Это, без сомнения, маньчжурские разбойники, хунхузы. Те самые, что нападают на мирных людей, грабят их и убивают; это их выгнал с Аскольда дядя Мирослав за то, что они обманывали рабочих… А сейчас они чего-то хотят от него…

Запыхавшийся толстяк бросил наконец измочаленную о спину своей жертвы палку, сел к столу и велел подать ему кисточку, тушечницу и бумагу. Пока он писал, вся шайка сгрудилась вокруг него и молча, с уважением, граничившим с трепетом, следила за действиями атамана, из чего можно было заключить, что он был единственным среди них грамотным. Избитый лежал на полу, тихо, даже робко постанывая.

Закончив писать, Ван Ювэй сложил листок в виде конверта, положил в него прядь волос Сергуньки. Потом толкнул ногой лежавшего на полу бандита. Тот поднялся, раболепно кланяясь и вытирая глаза рукавом. Толстяк протянул ему конверт. Это было письмо капитану Хуку. Хунхуз спрятал его за пазуху и вышел из фанзы.

Ван Ювэй приблизился к мальчику.

– Ты почему не кушал? Надо кушать, а то совсем слабый станешь.

Сергунька и в самом деле не прикоснулся к еде, только попил воды.

Каждый хоть раз в жизни держал в руках воробья или другую такую же беззащитную птаху, пойманную или увечную, подобранную с земли, каждый, конечно, помнит, сколь мала, хрупка, невесома эта плоть, прикрытая нежными перышками, одно лишь неосторожное движение руки, даже пальца – и она мертва; вы зачем-то стараетесь накормить-напоить свою пленницу, но она не приемлет ни пищи, ни воды, она жаждет только одного – свободы, от тоски по ней, от ужаса отчаянно колотится крошечное сердечко, вы слышите этот трепет, и если в вас доброго больше, чем злого, то ваше собственное сердце проникается жалостью и состраданием, и вы отпускаете птаху на волю, ибо каждое живое создание природы – от птицы до человека – должно быть свободным!

Сергунька отвернулся от ненавистного толстяка, улегся на циновку и, тихонько помолившись, уснул, вручив свою судьбу Богу.

Снилось ему хорошее. Пустив из угла рта слюнку, он блаженно улыбался. Сейчас он откроет глаза и увидит то, что всегда видел по утрам – дорогое, родное, что мы обычно не ценим, а потерявши, плачем: мама, ставящая на стол самовар; отец, вернувшийся с моря, листающий газету «Владивосток» и при этом скептически хмыкающий; Шарик и Белка, тайком пробравшиеся в комнату и ждущие Сергунькиного пробуждения под кроватью, чтобы вместе умчаться на речку Сидеми.

Он открыл глаза – бамбуковая решетка, полутемная фанза, разбойники за столом… Мальчик даже застонал от несправедливости и горя; события вчерашнего дня дали знать себя болью во всем теле, будущее было неизвестным, и оттого казалось еще более жутким, чем прошлое.

Заметив, что Сергунька проснулся, кривой Лю встал из-за стола, за которым хунхузы завтракали. Вчерашний рис, не тронутый пленником, съели мыши, поэтому в ту же миску ему положили новую порцию, добавив кусок вареной красной рыбы, в кружку плеснули чаю.

Потянулся долгий нескончаемый день. Хунхузы ожидали чего-то, то ли ответа на свое письмо, то ли результата, который должен воспоследовать. Кривой Лю был явно раздосадован долгим пребыванием в его фанзе нежелательных гостей, а кроме того, опасался последствий для себя за похищение ребенка. Время от времени он шептал что-то Ван Ювэю, указывая на мальчика, но толстяк только лениво отмахивался.

Сергунька сидел, забившись, подобно зверьку, в угол своей клетки. Все слезы уже выплаканы, мольбы и просьбы были тщетны, и он озлобленно молчал. Положив голову на кулачки, а кулачки на подтянутые к подбородку колени, он исподлобья следил за бандитами, которые, маясь от безделья, тешили себя нелепыми и дикими развлечениями.

Притащили со двора двух петухов. Они взволнованно клекотали и отбивались крыльями. Дальше произошло то, что лучше и раньше нас описал древний китайский поэт:

 
Печальный хозяин к любым развлечениям глух,
Наскучила музыка, больше не радует слух.
В безделье так тяжко душе пребывать и уму,
Веселые гости на помощь приходят ему.
На длинных циновках расселись, довольные, в ряд
И в фанзе просторной на бой петушиный глядят.
Петух разъяренный сражается с лютым врагом,
Их пух невесомый летает, летает кругом,
И бешеной злобой глаза у бойцов налиты,
Взъерошены перья, торчком у обоих хвосты.
Взмахнули крылами, и ветер пронесся струей.
И клювами в битве истерзаны тот и другой.
Вонзаются шпоры измученной жертве в бока,
Победные крики летят далеко в облака.
И крыльями машет, геройски взлетая, петух,
Покамест отваги огонь еще в нем не потух,
Он требует жира на рваные раны свои,
Чтоб выдержать с честью любые другие бои[79]79
  Цао Чжи (192–232), перевод Л. Черкасского.


[Закрыть].
 

Все примерно так и было, можно только добавить, что петухи, настроенные вполне миролюбиво, не желали драться, поэтому хунхузы долго подталкивали их навстречу друг к другу и науськивали, пока не добились своего…

Побежденному Ван Ювэй свернул шею и швырнул его хозяину, чтобы тот приготовил на обед, а победителя взял к себе на колени, стал ласково оглаживать, что-то нараспев произнося (возможно, вышеприведенные стихи). И вдруг, замолчав, начал ловко и быстро выщипывать у него перья. Через несколько минут петух был совершенно гол. Толстяк засмеялся и сбросил его на пол.

Гордый красавец-боец с крутым хвостам, похожим на радугу, превратился в жалкого куцего урода с голенастыми ногами и длинной волосатой шеей, только кровавый гребень да желтые шпоры остались от былой красоты. Горестно покачиваясь, он побрел неведомо куда. Но это было еще не все…

В фанзу впустили собаку, рослую и мохнатую сибирскую лайку. При виде неведомого существа она ошеломленно остановилась: за свою долгую таежную жизнь она повидала многое, но такого… Хунхузы дружно завопили, показывая пальцами на голого петуха, поощряя собаку и как бы обещая ей полную безнаказанность. У лайки отодвинулись назад черные губы, обнажились клыки, она неуверенно зарычала. Но когда бледный уродец шарахнулся от собаки в сторону, у нее исчезли последние сомнения, и она бросилась за ним.

Несчастный израненный петух, лишенный перьев и сил, еще цеплялся за жизнь и потому отчаянно, метался по фанзе, судорожно взмахивая жалкими обрубками, что недавно еще были крыльями. Лайка гонялась за ним, свирепея с каждой минутой. На пол сыпались чашки-плошки, грохот, смех и улюлюканье сотрясали фанзу. Толстый Ван Ювэй хохотал так, что у него ходуном ходил живот и дрожали мышиные усики.

Только один человек не смеялся. Сергунька смотрел на эту первобытную забаву, и ему казалось, что это он, голый и беззащитный, мечется в тщетной надежде спастись от клыков пса-хунхуза. Он испытал прямо-таки физическую боль, когда лайка, изловчившись, схватила петуха за голую шею, и поспешил закрыть глаза, когда собака, получив разрешение от хозяина, начала грызть еще трепещущую тушку.

Вдоволь натешившись, а потом накурившись какой-то отравы с желтым удушливым дымом, бандиты развалились – кто на кане, кто на полу – в самых разных позах и впали в спячку. Именно в спячку, а не в сон, потому что у многих были открыты глаза. Одни хихикали непонятно над чем, другие что-то бормотали, и все они были похожи на сумасшедших.

«Эх, пришли бы сейчас сюда папа и дядя Мирослав! Они бы и вдвоем расправились со всей шайкой!» И хотя они все не шли и не шли, мальчик верил: придут! Эта вера помогала ему держаться.

Очухавшись после полудня, разбойники сели играть в банковку – свою самую любимую и самую азартную игру.

На стол постелили скатерть, на которой черной тушью начертаны два квадрата, один внутри другого. Углы квадратов – внешнего и внутреннего – соединены диагональными линиями. На образовавшиеся трапеции игроки кладут свои ставки – деньги или условно их заменяющие фишки. В центр скатерти, на маленький квадрат, водружается банковка. Она представляет собой медную четырехугольную коробочку с крышкой. Внутри костяной вкладыш, на одной стороне которого белая пластинка. Тот игрок, на чьей стороне она оказывалась, считался выигравшим все ставки.

Игра началась. Банковщиком пожелал стать Ван Ювэй: даже не играя, он получал немалый процент от всех выигрышей. Толстяк сидел в дальнем углу фанзы, спиной к игрокам, манипулировал вкладышем и подавал закрытую коробочку своему помощнику, который подходил к столу и ставил банковку на скатерть. С нее снимали крышку, и сразу же становилось ясно, кто выиграл. И выигрыш и проигрыш встречался всеми хладнокровно, с бесстрастными лицами.

Впрочем, кривому Лю выдержка скоро перестала изменять: он крупно проигрывал. Лишившись наличных денег, он поставил на кон корни женьшеня, добытые им за последнее время, потом ружье, еще потом собаку, ту самую, сибирскую лайку… Наконец обвел вокруг себя руками, словно сгребая все свое имущество в кучу и бросая его на стол. И вновь фортуна в виде банковки не пожелала обернуться к нему белой стороной, а может быть, на него прогневался Цзао-ван – бог домашнего очага…

В фанзе наступила напряженная тишина, все догадывались, что хозяин дома, теперь уже бывший, на этом не остановится. Но у него оставалась только свобода. Ее он и поставил против собственного же имущества. В случае неудачи он становился да-хула-цзы – рабом выигравшего.

Когда на стол водрузили банковку, кривой Лю уставился на нее своим единственным оком, не решаясь снять крышку. Это сделал бровастый бандит в шелковом, но рваном халате, тот, которому сегодня везло больше всех. Он открыл коробочку и не смог сдержать торжествующего смеха: белая пластинка указывала на его выигрыш. Бывший хозяин фанзы, а ныне раб, опустил голову и словно окаменел.

Ван Ювэй вышел из своего угла в знак того, что игра кончилась. Увидев это, кривой Лю стряхнул с себя оцепенелость и злобно крикнул, что имеет право отыграться. Банковщик нахмурился, подумал некоторое время и, пожав плечами, вернулся на свое место.

По тому, как встревоженно зашептались бандиты, Сергунька понял, что сейчас произойдет нечто страшное. И действительно, бывший хозяин вскочил из-за стола, обнажился по пояс, выхватил из ножен кинжал и попробовал на ногте его отточенность. Встал и бровастый, он уже не смеялся, лицо его стало серым.

Можно было подумать, что вот-вот Лю бросится на него с ножом. В ожидании этого Сергунька крепко зажмурился и потому не видел, что кривой повел себя самым странным образом. Сначала из его глаз – и живого и мертвого – хлынули слезы, потом он левой рукой оттянул у себя на животе брюшину и быстрым ударом кинжала отсек ее. Окровавленный кусок мяса он, согнувшись от боли, бросил на белую скатерть. Лю сделал ставку, цена которой – свобода!

Это была так называемая «игра на мясо» – дикий и давний обычай маньчжурских бандитов. К ней прибегали нечасто, и многие проигравшиеся в пух и прах предпочитали рабство. В шайке Ван Ювэя было несколько да-хула-цзы, они так и назывались, только к их кличке прибавлялась фамилия.

Мужество кривого Лю произвело впечатление на хунхузов. Теперь они смотрели на бровастого: как тот поведет себя? Отказаться от дальнейшей игры он не мог: изобьют палками до смерти. Если кредитор проиграет, да-хула-цзы обретет свободу, если же выиграет – сохранит при себе раба, но… потеряет часть своей брюшины, обязанный вернуть «долг».

Игра продолжалась. Банковку понесли толстяку в угол. Кривой Лю с наскоро сделанной повязкой на животе и бровастый, низкий лоб которого покрылся испариной, с тревогой и надеждой смотрели в спину Ван Ювэя…

Внезапно дверь распахнулась и в фанзу, сопровождаемый лаем собаки, вбежал вооруженный хунхуз, которого Сергунька раньше не видел, очевидно, дозорный. Он что-то сказал Ван Ювэю, тот бросил медную коробочку, схватил ружье и с необычайным для него проворством кинулся к выходу. Несколько бандитов последовало за ним.

Оставшиеся потеряли интерес к игре, собравшись в кружок, они принялись оживленно обсуждать новость, принесенную дозорным. Долго крепившийся Лю вдруг покачнулся и рухнул на пол, потеряв сознание. К нему подошел только бровастый. С видимым удовольствием он пнул ногой своего раба, так и не успевшего отыграться.

Сергунька снова взмолился богу об избавлении его от мук, и на сей раз молитвы мальчика были услышаны: прошло совсем немного времени, и в дверях показался дядя Мирослав! Маленький пленник вскочил на ноги и уже готов был разразиться радостными рыданиями, как вдруг замер, закрыв себе рот рукой. Яновский был один, без оружия, глаза его были завязаны, а руки крепко стянуты за спиной. Значит, он тоже пленник!

Мирослав подождал, когда с него снимут повязку, потом обежал глазами фанзу и, найдя Сергуньку, ободряюще улыбнулся ему.

– Ничего, хлопчик, ничего. Все будет хорошо. Сейчас тебя отправят домой.

Ван Ювэй, стоя рядом, тоже улыбался, но его улыбка не предвещала ничего хорошего…

Третьи сутки не спал капитан Хук. Первую ночь после приснопамятного рейса он провел в седле, пытаясь вместе с друзьями настичь бандитов по горячим следам, вторую провел на берегу бухты Сидеми, у своего разоренного гнезда, ожидая возвращения сына.

Сразу после разговора с Яновским, который, прочитав письмо хунхузов, уверил капитана, что Сергунька вот-вот будет возвращен отцу, Фабиан поспешил домой и с той минуты стал жить ожиданием.

Он долго и бездумно сидел в своем кабинете, у холодного камина, пока не очнулся в полной темноте: наступил вечер. У Фабиана было такое ощущение, что он находится в чужом пустом доме. Он стал ходить из комнаты в комнату, всюду зажигая свечи. Задержался в детской. Потрогал игрушки, которые, казалось, еще хранили тепло ладошек сына. «Ничего, – шепотом сказал капитан плюшевому медвежонку и оловянным солдатикам, – ничего, скоро Сергунька придет, не скучайте».

Он вышел под вечернее небо и долго стоял на берегу, наблюдая, как небо и море сливаются в один темно-синий цвет, последнее чуть темнее, как еще через несколько минут они стали совсем неразличимы, только слышались во мраке тяжкие вздохи волн…

Несколько раз за ночь Фабиан оглядывался на свой дом, замечал в его окнах свет и, забывая, что сам зажег его, спешил к усадьбе, где, увы, никто его не ждал. Потом возвращался на берег и снова бесцельно бродил взад-вперед неверными шагами лунатика.

Когда рассвело, капитан Хук, так и не дождавшийся сына, отправился на ферму Яновского. Татьяна Ивановна на веранде накрывала на стол; увидев Фабиана, сбежала с крыльца.

– Что Сергунька? Нашелся?

И тут же по лицу соседа поняла, что вопрос был лишним.

– Нет… Пока нет. Мирослав дома?

– После разговора с вами ушел в тайгу, и вот до сих пор нету. Не знаю, что и думать…

– А что тут особенного? Насколько мне известно, Мирослав и раньше уходил в тайгу на два, на три дня, а то и больше.

– Да, но то было раньше, а теперь… – Татьяна Ивановна запнулась, не решаясь напомнить о хунхузах. – Накануне Мирослав вел себя как-то необычно, странно, мне показалось даже, что он волновался, хотя на него что не похоже… Сказал, что идет ловить бабочек, но я ему не верю. И Андрейку, которого постоянно таскал с собой, наотрез отказался взять.

– А может быть, он… – начал было Фабиан и замолчал, увидев подъезжающего к воротам ранчо верхового китайца. Он был в безрукавке со стоячим воротничком, надетой поверх халата, из-под темно-синей круглой шапочки на спину спускалась коса, из стремян торчали длинные узкие носы ичиг. По тому, как он слез с коня, было видно, что нечасто ездит верхом.

Китаец вошел во двор, поклонился Татьяне Ивановне и Фабиану, сморщив в улыбке смуглое мятое лицо.

– Цзао ань![80]80
  Доброе утро.


[Закрыть]

– Что вам угодно? – холодно спросил капитан Хук, у которого были все основания обижаться на Чжан Сюаня, отказавшегося споспешествовать ему и Яновскому в поиске бандитов.

– Сяньшэн чуанчжан! – торжественно сказал старшина дружины самообороны. – Вомэнь бань нимэнь, иньвэй нимэнь баньла вомэнь. – Увидев непонимающее лицо Фабиана, Чжан Сюань вспомнил, что капитал, в отличие от Яновского, не владеет китайским, и повторил по-русски:

– Господин шкипер! Мы поможем вам, потому что вы помогали нам! Великий Конфуций сказал: «Если бы каждый человек помогал своему соседу, жизнь была бы приятна и легка!»

– Значит, передумали?

– Да, господин.

– Ты один?

– Нет. Дружина ждет недалеко отсюда, в верховьях речки Семиверстки, А банда находится в фанзе кривого Лю. Это в Кедровой пади… Зовите господина Яновского, и едем.

– Яновский ушел вчера в тайгу, – пожал плечами Фабиан.

– Один и без оружия, – обеспокоенно добавила Татьяна Ивановна.

– Он пошел искать вашего сына?

– Зачем? Он сказал мне, что мальчика взяли по ошибке и не сегодня-завтра вернут домой.

– А откуда он узнал об этом?

– Вот из этого письма. Вы грамотный, Чжан Сюань? Прочтите, заодно и мне переведите.

Чжан Сюань взял протянутый ему листок и долго читал про себя, шевеля толстыми губами. Потом неожиданно повернулся к Татьяне Ивановне и с неизменной улыбкой попросил:

– Госпожа! Могу я попросить у вас чашечку чая?

– Хорошо, – сказала удивленная хозяйка. – Сейчас поставлю самовар.

Когда она ушла, старшина вполголоса пересказал Хуку содержание письма. Вот что писали ему хунхузы: «Многоуважаемому и знаменитому господину шкиперу Хуку. Мы очень и очень извиняемся за то, что нарушили уют и покой вашего дома. В наше намерение входило посетить совсем другой дом, но произошла досадная ошибка. Скорбь наша велика и глубока, как Янцзы! Ваш сын Сережа сейчас у нас в гостях, но скоро вернется к вам. Только, пожалуйста, очень просим вас, выполните одну маленькую нашу просьбу. Устройте так, чтобы господин Яновский, один и без оружия, пришел к южному склону горы Чалбан, к скале с одинокой засохшей лиственницей на левом берегу реки Кедровки. Как только господин Яновский навестит нас, мы сразу же отпустим мальчика. Посылаем прядь чудесных волос вашего сына. Если наша просьба не будет выполнена, пришлем остальные волосы имеете с его прелестной головкой. Тысячу лет жизни господину шкиперу! О чем и осмелились донести. Ваши искренние друзья».

– Какие мерзавцы! – воскликнул капитан Хук, невольно повторив слова Яновского, точно так же возмутившегося после прочтения этого послания. Теперь Фабиану многое прояснилось в поведении друга: он понял, почему Мирослав не стал переводить письмо и не хотел отдавать его, почему он обманул жену и сына, сказав им, что идет в тайгу за бабочками… Мирослав решил пожертвовать собой ради спасения Сергуньки! Ведь даже если бандиты отпустят мальчика, с Яновским они наверняка расправятся, они припомнят ему Аскольд. Горячая благодарность к другу, этому благородному рыцарю тайги, соседствовала в душе Фабиана с чувством вины: сам того не желая, он отдал Мирослава в грязные лапы хунхузов. И зачем он только показал ему это проклятое письмо!

– Едем! – вскричал капитан Хук. У него мелькнула мысль, не съездить ли за матросами на южную сторону Славянского полуострова, в бухту Табунную, где стояла его шхуна «Анна», но он тут же передумал: время! – Едем! Немедленно!

– Я с вами! – не просительно, а уверенно и требовательно сказал Андрейка. Оказывается, он давно уже стоял на веранде и все слышал. Его лицо посуровело, и он казался старше своих тринадцати лет, но Фабиан не посмел отказать ему не поэтому, просто они теперь были как бы товарищами по несчастью: один спасал сына, другой отца.

– Хорошо. Седлай коней.

Когда Татьяна Ивановна вышла на террасу с самоваром в руках, трое всадников были уже далеко. Соединившись на берегу крохотной речушки Семиверстки с дружиной, они не мешкая помчались дальше – в Кедровую падь, к месту обитания корневщика кривого Лю.

Но люди Чжан Сюаня, выследившие банду Ван Ювэя, не знали, что матерый хунхуз уже предупрежден своим агентом о предстоящем выступлении дружины, а кроме того, он никогда не ночует в одной фанзе даже две ночи подряд…