Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

ПАРОХОД ВЕДЕТ ЮНГА

Утро в тропиках приходит, как и ночь, сразу. Попив чаю, друзья расходятся по своим рабочим местам: Володя в машину, Спартак на камбуз. Среди многочисленных обязанностей юнги есть одна, которая очень не нравится Спартаку, – чистить картошку. Работа эта не тяжелая, хотя начистить надо много – ведро, а то и два, – но, как считает Малявин, не мужская и не матросская, и никакие рассказы кока о том, что с этого начинали все знаменитые флотоводцы, не убеждают юнгу.

Покончив с картошкой, Спартак присоединяется к матросам, работающим на палубе, приводит в порядок вместе с ними большое и сложное боцманское хозяйство. Он трудится наравне со всеми, и когда кто-нибудь, жалеючи, говорит ему с грубоватой лаской: «Ступай, паренек, отдохни. Еще наработаешься!», сердито отвечает: «С какой стати?! Что я, маленький?» Боцман, слыша это, подбивает усищи пальцем кверху и довольно хмыкает. Вслух он своего одобрения никогда не высказывает, а заметив, что мальчишка уже шатается от усталости, поручает ему какое-нибудь легкое занятие, но делает это с таким видом, будто это очень важное и ответственное задание.

Только один вид матросской службы остается пока недоступен юнге – вахта на руле. Часто бывая на мостике, делая там приборку, Спартак с завистью смотрит на своих товарищей, стоящих у штурвала и выполняющих команды капитана и вахтенных штурманов. А ведь и он, Малявин, смог бы так: третий помощник иногда давал ему попрактиковаться. Но этого никто не знал…

Нередко на руле стоял белобрысый Витька Ганин. Он, видимо, догадывался о желании юнги, поэтому каждое появление того на мостике встречал ехидной фразой:

– Что, сменить меня пришел? Давай, а то я уже притомился! – Но тут же как бы спохватывался и притворно сочувствовал: – Ах, да, я забыл! Ты ведь у нас еще малолетка, Малявка…

Спартак стискивал зубы и отворачивался.

Отношения у них с Витькой складывались какие-то непонятные. Там, на берегу, они еще по-детски ссорились-мирились, были, в общем, на равных, Спартак даже считался сильнее, хотя был на год моложе. А здесь, на судне, Ганин сразу же взял по отношению к нему насмешливый покровительственный тон, всячески старался показать свое превосходство. Он то и дело приставал к юнге с дурацкими розыгрышами: посылал в котельную за паром или на камбуз продувать макароны, хотя на такие глупости уже давно не «покупался» ни один новичок на флоте, а особенно мальчишка, выросший у моря. Спартак в ответ на эти издевательские предложения лишь презрительно усмехался и крутил пальцем у виска.

Он никак не мог понять, что белобрысому от него надо, за что он взъелся. Малявину было невдомек, что Ганин насмехается над ним не только потому, что от природы вредный, но главным образом из-за своей неуверенности. Да, да, неуверенности! Ведь до прихода Спартака на «Коперник» он, Витька, был здесь самым молодым и неопытным матросом, и все традиционные на флоте шуточки и подначки доставались ему. И вдруг на судне появился мальчишка еще моложе его – юнга, к тому же давнишний знакомец. Витька мстительно обрадовался и, вознаграждая себя за свои мучения, а также из желания казаться перед моряками взрослым, начал измываться над Спартаком. Иногда он чересчур увлекался и отходил от юнги, только заметив злые огоньки в его темных глазах и желваки на скулах.

Вот и сегодня, едва Спартак поднялся на мостик, Витька встретил его обычной своей ехидной улыбочкой, спросив:

– Что, сменить меня пришел?

– Вот именно! – это сказал капитан, который стоял спиной к рулевому, осматривая горизонт в бинокль, и, казалось, не замечал того, что происходит в рубке.

Матрос и юнга изумленно уставились ему в затылок. Он медленно повернулся. Капитан был невысокого роста, старенький и сухонький. Рядом с настоящим морским волком, таким, например, как боцман Аверьяныч, он проигрывал по всем статьям, морского в нем только и было, что темно-синий китель да фуражка с непромокаемым верхом. А седеющая, клинышком, бородка и длинные усы делали его похожим на профессора. Разговаривал он негромко, четко произнося слова, и ко всем без исключения обращался на вы.

– Вы что, не поняли? Матрос Ганин, сдать вахту! Юнга Малявин, стать на руль!

– Есть сдать вахту! – буркнул один угрюмо.

– Есть стать на руль! – охрипшим голосом ответил другой, весь затрепетав от радостного страха.

Витька шагнул в сторону, Спартак встал на его место. С удовольствием почувствовал, как теплые отполированные шпаги[116]116
  Шпаги – здесь: рукоятки штурвального колеса.


[Закрыть] легли в ладони. Расставил пошире ноги и с преданной готовностью посмотрел на капитана.

– Не на меня смотрите – на приборы, – улыбнулся тот, и снова отвернувшись, спросил обычным сухим тоном: – На курсе?

– На курсе – 125!

– Ложитесь на 120.

– Есть ложиться на 120!

Спартак крутнул штурвал влево, не отрывая глаз от стрелки аксиометра[117]117
  Аксиометр – прибор, указывающий угол отклонения пера руля.


[Закрыть], и видя, что хватил лишку, немного переложил колесо в обратную сторону. Теперь порядок!

– На курсе 120!

– Так держать!

– Есть так держать!

И продолжал свой путь в океане пароход «Коперник», ведомый капитаном с помощью юнги Малявина.

И не было в этот день на судне – а может, и во всем мире – счастливее человека, чем Спартак!

НАПАДЕНИЕ

«Коперник» пересек экватор, идя Макасарским проливом. Традиционных торжеств по этому поводу – веселого праздника с Нептуном, русалками и чертями – не было: рейс, как уже было сказано, проходил в трудных военных условиях. На судне регулярно проводились учебные тревоги и стрельбы из орудия, экипаж находился в постоянной готовности.

Все это было не напрасным. Как раз в эти дни другое дальневосточное судно – танкер «Майкоп» совершал рейс в обратном направлении Сурабая – Владивосток с грузом кокосового масла. На подходе к Филиппинам он подвергся нападению японских бомбардировщиков. Радист «Майкопа» передал в эфир: «14 ч. 30 м. …нас атакуют четыре японских самолета… На судно сброшено 20 бомб…» Передача прервалась, очевидно, радист погиб…

Япония становилась пиратом Тихого океана.

На «Копернике» только и говорили, что о войне, все еще были под впечатлением разгрома немцев под Москвой. А еще было много разговоров о доме, и тем больше их становилось, чем дальше оставались за кормой родные берега. Даже Спартак, которого никто дома не ждал – дом его теперь здесь, – тоже скучал по Владивостоку, по родной 1-й Морской, по дворовым друзьям, с которыми вместе мечтал о море. О море вообще.

А это, южное, море уже прискучило своей пустынностью и однообразием. Не удивляли и не радовали больше летучие рыбы, золотисто-голубые макрели, резвые стайки дельфинов, как бы играющие с судном в салочки, акулы, постоянно сопровождавшие пароход и подбиравшие весь выбрасываемый мусор вплоть до консервных банок. И жара, одуряющая тропическая жара, надоела. К ней невозможно было привыкнуть. Постоянно хотелось пить, смыть с тела пот, заливавший во время работы. Между тем расход пресной воды на судне был ограничен: рейс длился уже много дней.

Частичный выход из положения нашли третий механик и моторист Володя Шелест: они устроили на палубе душ с подачей забортной воды. Весь день из широкой трубы, заваренной с одного конца и просверленной во многих местах, брызгала во все стороны вода, и моряки то и дело прибегали сюда освежиться. Облегчение, правда, было временным: вода почти мгновенно испарялась, тело покрывалось солью, которую хотелось смыть – эх, пресной бы! – водой.

Коперниковцы, однако, не теряли чувство юмора и все подшучивали над создателями морского душа: «Выкачаете всю воду из Тихого океана, обмелеет он, и мы останемся без работы!»

Наступила ночь 27 декабря 1941 года. Она ничем не отличалась от предыдущих: такая же бархатно-черная, ярко-звездная, тихая. По-прежнему вокруг ни огонька, и казалось, что на сотни миль вокруг нет ни одного судна. Но враг был уже близко, и считанные минуты отделяли «Коперник» и его экипаж от катастрофы. Темный силуэт судна был хорошо виден на фоне звездного неба, а за кормой оставалась искрящаяся дорожка.

…Спартак, несмотря на строгий приказ старпома «не шляться ночью по палубе», снова тайком пробрался наверх. Уверенно ориентируясь в темноте, нашел свое потаенное место, лег на горячие еще доски и стал смотреть в небо и слушать доносящийся снизу стук сердца парохода – машины.

Вскоре пришел и Володя. От него пахло мазутом и металлом. Лег рядом, закинул руки за голову. «Устал», – жалея братана, подумал Спартак и не стал приставать к нему с разговорами. Тот первым нарушил молчание.

– Интересно, когда наконец придем в эту чертову Сурабаю? – зевнув, сказал Шелест. – Что там на мостике слышно?

– Теперь скоро. Второй штурман говорил, что мы уже в море Бали. Так что до Явы всего…

И в это время раздался мощный взрыв. С левого борта взвился столб огня, он достал небо и сжег звезды. Судно вздрогнуло, как живое. Послышался грохот падающих на палубу обломков, закипело море.

– Что это? – испуганно крикнул Спартак.

– Мина или торпеда! Бежим на ботдек[118]118
  Ботдек – шлюпочная палуба.


[Закрыть]!

Они не успели достичь трапа, как судно потряс второй, более мощный взрыв. Торпеда – теперь это было ясно – ударила почти в то же место, что и в первый раз: враг добивал раненый пароход. При свете огня ребята увидели ужасную картину: левый борт был разворочен от мостика до полубака, раскрылись трюма; судя по всему, разрушены многие каюты и кубрики… Судно накренилось на левый борт и стало погружаться в воду.

Запыхавшиеся Спартак и Володя взобрались на ботдек. Там у спасательных шлюпок была нервная суета: моряки пытались спустить их на воду. Слышались возгласы:

– Держи!

– Не поддается, чертяка!

– Ну куда тянешь?

– Подожди, я сам…

Крен все увеличивался, шлюпки уперлись в кильблоки[119]119
  Кильблоки – деревянные подставки, на которых устанавливают спасательные шлюпки.


[Закрыть] и никак не поддавались усилиям моряков. Тогда боцман Аверьяныч, бормоча: «Яс-с-ное море, ах, яс-с-сное море!», начал быстро резать ножом концы, на которых висели шлюпки. Очевидно, не надеясь, что их удастся спустить, многие моряки прыгали в воду и плыли прочь, подальше от тонущего парохода.

Володя и Спартак пытались хоть чем-нибудь помочь боцману, но в толчее и неразберихе только мешали, и не успели они разобраться, что к чему, как «Коперник» полностью погрузился в пучину.

С момента торпедирования прошло не больше пяти минут. Юнга с головой ушел в воду. Теплая и тяжелая, она сомкнулась над ним…

«ВРЕШЬ, НЕ ВОЗЬМЕШЬ!»

Спартак, как и многие моряки на судне, был одет очень легко: тонкая тельняшка без рукавов, трусы и деревянные сандалии, поэтому в воде одежда его не стесняла, а сандалии тотчас же соскользнули с ног. Хуже было другое: падая с тонущего судна, юнга споткнулся о ватервейс[120]120
  Ватервейс – желоб вдоль борта для стока воды.


[Закрыть] и, кажется, вывихнул правую ногу. Сначала он этого не почувствовал, но всплыв из воды на поверхность, ощутил острую боль в лодыжке.

Первой мыслью Спартака было: где братан, где все? Вокруг стояла кромешная тьма, но где-то в стороне раздавались крики, приглушенные расстоянием и шумом волн.

Юнга поплыл в этом направлении, превозмогая боль в ноге, то и дело натыкаясь на обломки досок, ящиков, бочек и других предметов. Спартаку попалось небольшое осклизлое бревно, и он ухватился за него, чтобы передохнуть: силы были на исходе.

Неожиданно он почувствовал, как что-то холодное и колючее словно наждаком прошлось по его бедру. «Акула!» – мелькнуло у него в голове, и, бросив бревно, он в ужасе шарахнулся в сторону, отчаянно молотя по воде руками и ногами, бессознательно пытаясь напугать хищника. Вряд ли, конечно, то была акула: если они и водились в этих местах, то, напуганные взрывами, ушли.

Только через несколько минут Спартак пришел в себя. Страх, охвативший его и на время придавший сил, поутих, но сразу же все тело налилось смертельной усталостью. Он загнанно дышал, широко открывая рот и все больше заглатывая горько-соленой воды, нога горела, словно была в кипятке, руки стали тяжелыми и уже с трудом выносили тело на поверхность, когда его накрывало волной. Какая-то неведомая, неосязаемая сила все упорнее тащила его вниз, и он все слабее сопротивлялся ей. «Мама!» – закричал или подумал юнга, вновь накрытый волной.

Но вот – может, в последний раз – он вынырнул из воды и в дикой тоске огляделся. Впереди что-то смутно белело. Это была последняя надежда. Спартак рванулся и поплыл на белое пятно. В мозгу билось: «Врешь, не возьмешь! Врешь, не возьмешь!» Так приговаривал раненый Чапаев, переплывая Урал-реку в давно виденной кинокартине. Спартак еще маленьким смотрел ее много раз подряд, каждый раз надеясь, что Василий Иванович выплывет, и даже спорил с приятелями, доказывая, что он спасся, «только этого не показали».

Но сейчас Спартак, конечно, не помнил об эпизоде из любимого фильма, просто слова Чапаева – символ гордого упрямства и жажды жизни – помогали обессилевшему мальчишке держаться, бороться за жизнь. «Врешь, не возьмешь!»

Белое пятно приблизилось, стало различимым. Это была спасательная шлюпка с «Коперника». Спартак ухватился за планширь[121]121
  Планширь – брус, установленный на шлюпке по верхнему краю борта.


[Закрыть], с неимоверным трудом подтянулся, заглянул через борт и… не смог сдержать стона разочарования: она была пуста, точнее, полна воды.

Шлюпка, до краев наполненная водой, держалась на поверхности потому, что внутри ее, вдоль бортов, под носовой и кормовой банками[122]122
  Банка – сиденье в шлюпке.


[Закрыть], были установлены воздушные водонепроницаемые ящики, которые моряки тоже называют банками. Вот эти самые ящики-банки и не позволяли шлюпке затонуть.

Юнга, лежа животом на планшире, не удержал равновесия и соскользнул в воду. Шлюпка качнулась, и вдруг непонятно откуда раздался голос:

– Эй, кто там?

Спартак вздрогнул. Голос был знакомый, и хотя был чем-то неприятен, сейчас показался почти родным.

– Здесь я, Малявин! – выкрикнул он.

– Давай сюда, к нам!

Юнга понял, что кто-то, как и он, подплыл к шлюпке, только с противоположного борта. Держась за леер, что ожерельем опоясывал шлюпку, он обогнул ее и увидел двоих, барахтающихся в воде. Он придвинулся вплотную и разглядел бледные лица радистки Рур и матроса Ганина. Радость охватила его: теперь он не один в этом страшном ночном море!

– Ты, Малявка? – хрипло спросил белобрысый. – Живой, значит?

– Живой… Кто-нибудь еще спасся?

– Кто его знает, – вздохнула Рур. – Слышали крики в той стороне, – она махнула рукой, – хотели плыть туда, да вот на лодку наткнулись. Жалко бросать… Может, сумеем вычерпать воду? Тогда и поплывем, а?

Все трое принялись за работу. Но много ли вычерпаешь руками? К тому же волны то и дело заливали шлюпку, возмещая вычерпанную воду. Труд оказался таким же бессмысленным, как наливание воды в бочку без дна, и приводил в отчаяние.

Впрочем, скоро Ганин нашарил ведро, привязанное к сиденью, и дело пошло веселее, а когда борта шлюпки немного приподнялись, волны уже не так сильно стали захлестывать ее, хотя и продолжали накатываться бесконечной чередой.

Моряки очень устали, однако ни на минуту не прекращали работу, потому что понимали: от этого зависит их спасение. А может, и не только их. Вот из темноты донеслись разноголосые неясные крики, и трое замерли в полузатопленной шлюпке.

– Слышите? – воскликнул Спартак. – Кричит кто-то! Может, тонет?..

– Да нет, – возразил Ганин. – Кричит же не один человек – несколько. Да и не можем мы ничем…

– Давайте, мальчики, быстрее! – прервала их Светлана Ивановна. – Вычерпаем воду и пойдем туда.

В шлюпке еще оставалось немало воды, но уже были найдены скользкие от мазута весла, вставлены в уключины, и она медленно, очень медленно двинулась в ту сторону, где время от времени раздавались крики.

Спартак изо всех сил орудовал тяжелым веслом, не чувствуя жжения в ладонях и боли в опухшей лодыжке. «Может, и братан там», – думал он, и ему даже стало казаться, что он различает голос Володи. Что-то приговаривая себе под нос, рядом греб Ганин. Рур сидела на руле. Неожиданно она привстала с кормовой банки и закричала:

– Смотрите, смотрите! Это они!

Гребцы одновременно обернулись и примерно в полукабельтове увидели какой-то темный предмет, едва возвышавшийся над поверхностью воды. Он то взмывал на гребне волны, то проваливался, исчезая из виду.

– Наши! Быстрее!

Еще несколько минут отчаянной работы веслами, и шлюпка подошла к непонятному предмету. Им оказался плот. На нем шевелились человеческие фигуры. Со шлюпки подали фалинь[123]123
  Фалинь – носовой и кормовой концы на шлюпке.


[Закрыть], на плоту его надежно закрепили.

Спасательный плот, а их на «Копернике» было четыре, представлял собой довольно простое сооружение: несколько пустых железных бочек, обшитых досками. Посередине имелось прямоугольное углубление, куда сидевшие на плоту могли спустить ноги и где в металлических ящиках хранился неприкосновенный запас продовольствия. Эти плоты имели свои достоинства и свои недостатки. Первые состояли в том, что плоты подвешивались вдоль бортов судна в таком состоянии, что их не обязательно было спускать при погружении в воду: они сами автоматически освобождались от креплений и всплывали на поверхность. Но плоты были совершенно неуправляемы, и моряков, спасающихся на них, могло неделями носить по водной пустыне, постоянно заливая волнами. А когда на них нападали штормы и шквалы, на плоту обязательно кого-нибудь недосчитывалось. Шлюпка, безусловно, была куда надежней.

Оба суденышка, два крохотных островка надежды, радостно приветствовали друг друга. Особенно радовался встрече Спартак. Теперь он уже ясно слышал голос Володи и прокричал ему:

– Братан, я здесь!

– Слышу, Спарта! Молодец!

Кроме моториста Шелеста на плоту были капитан, второй помощник, доктор, боцман, два кочегара и четыре матроса. Всего с «Коперника» спаслось четырнадцать человек. Решено было с рассветом всем перебираться в шлюпку.

…Небо побледнело, погасли звезды. Наступило утро. В его свете моряки разглядывали друг друга. Все были бледными от бессонной ночи, усталости и переживаний, покрыты ссадинами, кровоподтеками, мазутными пятнами. Только капитан и радистка успели надеть кители, большинство же были полуодеты, а некоторые вообще в одних трусах.

Моряки переместились в шлюпку, захватив с собой продукты. Больше брать было нечего, но если бы коперниковцы могли знать, сколько дней и ночей им придется провести в открытом море, они, возможно, содрали бы с плота деревянную обшивку и взяли ее с собой: топливо им скоро понадобится…

Но сейчас все надеялись, что недолго им дрейфовать, что скоро, ну, через день-два их подберет какое-нибудь судно; к тому же присутствие капитана вселяло уверенность.

А он, задумчиво оглядев моряков, с горечью отметил, что из сорока двух членов экипажа спаслась только треть. «Может, подберем еще кого?» – подумал он, хотя пустынное море с изредка мелькающими в волнах обломками погибшего судна не оставляло никаких надежд.

– Команде – завтракать! – приказал капитан. Тон его был обычный, будто ничего не случилось.

Люди оживились, задвигались, доставая из металлических ящиков, размещенных под банками, продукты: галеты, пеммикан[124]124
  Пеммикан – мясной концентрат, входил в состав НЗ.


[Закрыть], молочные таблетки, шоколад. Провизии было достаточно, а вот с водой дело обстояло хуже: в анкерке[125]125
  Анкерок – бочонок для пресной воды на шлюпке.


[Закрыть] ее было на три-четыре дня, не больше.

Шелест и Малявин сидели рядом, устало жевали и время от времени поглядывали друг на друга, при этом Володя ободряюще подмигивал:

– Не дрейфь, Спарта, не пропадем!

– Да я ничего… Я в порядке…

Да, теперь ему не страшно, это не то что плыть одному в ночном море, с минуты на минуту ожидая конца. Сейчас ясный день, он в надежной крепкой шлюпке, рядом старшие товарищи, а главное, братан – сильный и добрый человек, который всегда придет на помощь. Вот он, заметив, что Спартак болезненно морщится, пристраивая поудобнее больную ногу, обеспокоился:

– Что с тобой? Нога? А ну дай посмотрю…

– Пустяки, Володя, честное слово! Уже почти не болит.

– Давай сюда, говорю! – Шелест положил себе на колени ногу Спартака и стал осторожно ее ощупывать.

– Разрешите-ка! – Моториста отстранил доктор Игорь Васильевич. – Я это сделаю лучше… Так, что тут у нас?.. Ничего страшного – ушиб. – Он достал из аптечки бинт и умело наложил тугую повязку. – До свадьбы, даже до берега, – заживет!

– Спасибо.

Капитан разговаривал с радисткой.

– Светлана Ивановна, вы успели дать в эфир SOS?

– Нет, Викентий Павлович, – виновато ответила Рур. – Когда громыхнуло, я была в каюте. Побежала сразу в радиорубку. А тут второй взрыв… Не помню, как и в, воде оказалась. Простите…

– Не казнитесь, никто вас не винит. – Капитан помолчал и тихо, вроде про себя вымолвил: – Значит, никто не знает про нашу беду, для наших мы пропали без вести… Леонид Сергеевич! – окликнул он второго помощника. – Какие координаты были у «Коперника» на вашей вахте?

Штурман назвал широту и долготу и со вздохом добавил:

– Уже на траверзе островов Кангеан были. До Явы рукой подать. Обидно…

Капитан пожевал губами, размышляя. Наверное, представлял сейчас мысленно карту, по которой недавно прокладывал курс своего судна до порта Сурабая.

– Значит, мы уже в море Бали, и тогда нам надо держать курс на зюйд-вест, чтобы достичь Явы. Будем надеяться, что ветер и течение нам помогут…

– Да, – подал голос боцман Аверьяныч, – об эту пору северо-западный муссон здесь силен. Да и скорость течения бывает от трех до шести узлов.

– Бывали в этих местах, Иван Аверьяныч? – оживился капитан и, как бы оправдываясь, добавил: – Я-то южнее Сингапура не спускался.

– Доводилось, яс-с-ное море. Еще до Октябрьской. Во фрахте у англичанина ишачил. Копру возил.

– Оживленные здесь пути?

– Да как сказать… В мирное время бывало довольно толкотно. А сейчас – кто знает? Самураи-то, поди, всех распугали…

– Неужели течение бывает до шести узлов?! – недоверчиво спросил кто-то.

– Может, и поболе. Вот накатит шквалик – а они в этих клятых широтах частые гости, – и помчит наша шлюпочка что твой глиссер! И хорошо, если к земле, а ну как в океан, яс-с-ное море!

– Так вот, – прервал его капитан, – чтобы этого не случилось, надо заняться вооружением нашей шлюпки, и прежде всего поставить мачту. И вообще осмотрите, боцман, все хорошенько, чем мы располагаем…

Аверьяныч с помощью матросов занялся поисками, и вскоре выяснилось, что совсем немногим располагает экипаж шлюпки. Кроме мачты были четыре весла, плавучий якорь, багор, топор, ведро, кливер[126]126
  Кливер – один из передних треугольных парусов.


[Закрыть], шлюпочный компас, аптечка и ракетница.

– Странно, но разрезного фока[127]127
  Разрезной фок – разрезанный надвое парус.


[Закрыть] почему-то нет, – разочарованно проговорил Аверьяныч, распяливая на пальцах кливер. – А на этом далеко не уйдешь…

– Может, это пригодится? – спросил Спартак, доставая из-под кормовой банки довольно большой кусок брезента.

– Это? Посмотрим, посмотрим… Ну что ж, если подшить его к кливеру, авось что и получится…

– Шить-то нечем! – с унылом безнадежностью заметил Ганин.

– Ты хочешь сказать: где мы возьмем, так сказать, иголку и нитки? – ехидно посмотрел на него Аверьяныч, и юнга невольно улыбнулся, узнавая своего старого учителя. – Так вот, при мне, как всегда, мой боцманский нож, а при нем, значит, и свайка[128]128
  Свайка – инструмент для такелажных работ.


[Закрыть]. Это и будет иголка. А нитки, точней, шпагат, ты, мил-человек, мне сделаешь вот из этого пенькового конца… Ну, чего смотришь? Расплетай и сучи, яс-с-сное море!

Белобрысый, что-то ворча, нехотя принялся за работу. Боцман и другим нашел дело. Ну, а те, кто не был занят изготовлением паруса, сидели на веслах, стараясь держать шлюпку носом против волны. Капитан осматривал шлюпочный компас и хмурился.

– Хотел бы я знать, куда это спирт из компаса делся? – пробормотал он.

При этих словах Витька Ганин потупился. Нет, он не пил эту гадость, на это способны лишь совсем пропащие люди, но одному из таких он продал его перед рейсом. Теперь компас не вернуть к жизни. А боцман принял упрек в свой адрес:

– Виноват, Викентий Павлович… Рази за всем уследишь, яс-с-сное море!

Видя, что все, кроме него, при деле, Спартак громко и обиженно спросил:

– А мне что делать?

– Вам? – Капитан отложил в сторону компас. – Вам, юнга, смотреть за морем. Хотя обзор со шлюпки невелик, но зато у вас глаза молодые.

Спартак, навалясь грудью на планширь, обшаривал глазами горизонт. Как ему хотелось увидеть корабль, а еще лучше – берег! Эх, как бы он завопил, громче, чем матросы Колумба: «Земля-а-а!» Но увы, кругом только вода и небо, небо и вода… И так десять минут, полчаса, час… Смотреть надоедает, глаза устают, и уже не веришь в возможность появления чего-либо в море. Но в том-то и трудность вахты впередсмотрящего: стоит расслабиться хоть на какое-то мгновение, закрыть глаза или отвернуться – и остались незамеченными дымок на горизонте или верхушки мачт, и прошел корабль-спаситель сторонним курсом…