Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

«ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД НАСТУПАЕТ…»

Через два дня утром к коперниковцам пришло большое горе: скончались кочегар Васильченко и второй штурман Снегирев. Они умерли от ран, болезней, от жары и жажды, умерли тихо, без стонов и жалоб, словно уснули и не проснулись…

– А может, они спят? – слабым голосом спросил капитан, который и сам болел. – Или сознание потеряли?

Игорь Васильевич покачал молча головой.

– Ну все равно. Пусть они полежат хотя бы день, мало ли что…

Потом капитан еле слышно что-то спросил, и доктор принялся объяснять:

– Понимаете, у человека потеря влаги в жару оборачивается загустением крови. Это замедляет ее обращение в организме, и если потеря составит двенадцать процентов от веса всего тела, – человек обречен…

Сжав до боли зубы, Спартак исподлобья смотрел на бледно-желтые лица покойников, лежащих рядом. В своей четырнадцатилетней жизни он уже не раз испытал горечь потерь, но сейчас смерть произошла на его глазах, и это его потрясло.

Моряки умерли от жажды. Умрут ли остальные раньше, чем их подберет какой-нибудь корабль, или они достигнут земли, во многом зависит теперь от моториста Шелеста – Бога пресной воды, как прозвали его в шлюпке. Володя, постояв недолго у тел погибших товарищей, вернулся к своим обязанностям, принятым добровольно.

Похудевший, осунувшийся, как и все коперниковцы, он сидел у своего аппарата и как заведенный поливал змеевик прохладной забортной водой. Но вот он вскинул голову и укоризненно посмотрел на Спартака. Тот смутился: только на минуту расслабился, и сознание тотчас отключилось от жизни. А надо было искать, добывать топливо – юнга теперь это делал по очереди с Ганиным. Сам белобрысый в это время сидел возле Шелеста и канючил:

– Мотыль, а мотыль[130]130
  Мотыль – шутливое прозвище мотористов.


[Закрыть], дай попробовать пресненькой…

С топливом было худо, добывать его становилось все труднее. Уже были изрублены сиденья, заспинная доска, пайолы[131]131
  Пайолы – деревянный настил на днище шлюпки.


[Закрыть], планширь – все, что могло гореть, было уже сожжено, и шлюпка изнутри походила на обглоданный скелет какого-то морского животного. Берегли только мачту и весла – движители. «Движение есть жизнь!» – говорил по этому поводу доктор Игорь Васильевич. Но сегодня вода была жизнь, поэтому Спартак не колеблясь подошел к веслам с топором.

Аверьяныч наблюдал за действиями юнги, и два человека боролись в нем – моряк, погибающий от жажды, понимающий, что для производства пресной воды нужно топливо, и боцман, радеющий за судовое имущество, понимающий, что остаться в шлюпке без весел – хана. Он сказал:

– Все не руби, сынок, оставь хоть пару… А то непорядок, яс-с-сное море… – и уронил голову на грудь.

…Минула ночь, восьмая ночь в открытом океане. Едва рассвело, доктор еще раз осмотрел тела кочегара и штурмана. Чуда, увы, не произошло. Игорь Васильевич подполз к капитану, тронул его за плечо, и тот открыл глаза.

– Викентий Павлович, кочегар и штурман умерли. Никаких сомнений…

– Похороните… товарищей… по-морскому… – с явным усилием произнес капитан и, помолчав, добавил: – Меня тоже…

Это были его последние слова.

Доктор долго сидел возле него. Тяжело молчал и ни на кого не глядел. Его руки с набухшими синими жилами устало и бессильно лежали на коленях, кисти свешивались, и пальцы подрагивали. Аверьяныч кивнул на него и сказал вполголоса Шелесту: «Ему хуже всех».

Игорь Васильевич вздохнул и поднял голову.

– Надо похоронить Васильченко и Снегирева. Капитана завтра. Петренчук, помоги.

Матрос и доктор подняли легкое тело второго штурмана, шагнули к борту.

– Постойте! – раздался сзади них дрожащий от волнения голос. Моряки обернулись – юнга! – Нельзя этого делать, нельзя! Посмотрите!

Все посмотрели в направлении, указанном Спартаком, и невольно содрогнулись от ужаса и отвращения. Словно почуяв смерть, невесть откуда появились акулы. Их спинные плавники, похожие на кривые ножи, вспарывали воду недалеко от шлюпки.

Игорь Васильевич снова вздохнул и тихо сказал:

– Я понимаю тебя, Малявин… Но и ты пойми: нельзя их больше держать здесь. При такой жаре…

Он не договорил и сделал знак Петренчуку. Спартак отвернулся и закрыл уши руками, чтобы не слышать всплеска. Потом лег ничком на дно шлюпки и лежал там, слушая журчанье кильватерной струи, пока не почувствовал дружеского прикосновения – это был братан. Он протягивал кружку, на треть наполненную водой.

– Попей, Спарта. Сегодня мы с Ганиным рекорд поставили: почти литр! Жаль, капитан не дожил…

– Нет худа без добра, – буркнул белобрысый, – теперь порции будут больше.

– Что ты сказал, гад?! – вскинулся Спартак. – Ты всегда только о своей шкуре беспокоишься!

Он бросился на своего давнего недруга, но пошатнулся – качка ли тому виной, ослабевшие ли ноги – и упал, ударившись боком об острые ребра шпангоутов.

– Псих ненормальный! – прошипел белобрысый, отползая на всякий случай в сторону. – Чо я такого сказал? Не правда, что ли?

Боцман сердито посмотрел на него.

– Ох, и паскудник же ты, паря, яс-с-сное море!

Внезапно переменив тему, Аверьяныч ласково взъерошил выгоревшие на солнце волосы Спартака и сказал:

– А ты молодец, юнга, держишься, не хвораешь! – И чтобы не сглазить, постучал по дереву.

– Вы тоже, Иван Аверьяныч! – И юнга последовал примеру боцмана. В ту же секунду до обоих дошло, что стучат они по борту, давно лишенному всякого дерева, и оба улыбнулись – невесело и устало.

На другой день неожиданно для всех заболел самый сильный человек в экипаже шлюпки – матрос Петренчук. Он лежал, не отвечая на расспросы, никого не узнавая; его туго обтянутое желтой кожей лицо блестело от пота, из полураскрытых черных губ со свистом вырывалось дыхание. Он отказывался от пищи и даже пресную воду пил равнодушно, без обычной жадности, свойственной измученным жаждой людям.

Но была и приятная неожиданность: стало лучше радистке. Молодой крепкий организм девушки с помощью воды, получаемой хоть и в небольших дозах, но регулярно, справился с болезнью, заставил смерть отступить. Может, временно… Как только Рур обрела способность передвигаться, сразу же принялась помогать доктору, который буквально валился с ног, врачуя больных. Лучше других себя чувствовали, как это ни странно, боцман и юнга – самый старый и самый младший.

После похорон капитана, прошедших в скорбном молчании, моряки собрались завтракать. Они понимали, что есть надо, чтобы совсем не лишиться сил, но не могли уже смотреть на сухие галеты и окаменелый шоколад, усиливающий и без того сильную жажду.

– А может, нам сварить эту… как ее… какаву? – предложил Аверьяныч. – Шоколад и молочные таблетки у нас есть…

– Прекрасная мысль! – подхватил Игорь Васильевич. – Какао очень полезный и сытный напиток. Особенно полезен больным. Только воды для приготовления понадобится много. Володя, обеспечишь?

Шелест был очень плох. Главный хранитель пресной воды, вернее, ее создатель, – он пил всегда после всех и, как подозревал Спартак, меньше всех. С утра и до темноты он сидел у опреснителя, поливая забортной водой из консервной банки змеевик, следя, чтобы его не забивало паром. Казалось (да не казалось, а так и было), вся цель его теперешней жизни состояла в том, чтобы добыть как можно больше пресной воды и раздать ее товарищам. Володя настолько ослабел, что несколько раз падал в обморок возле своего аппарата и как-то даже ожегся о ведро-очаг…

Услышав вопрос доктора, он помолчал некоторое время, не поднимая головы, потам хмуро ответил:

– Топлива мало. Вот это, – он указал на кучу щепок подле себя – остатки анкерка и весел, – это все. Или на две порции воды, или на одну – какао. Решайте.

– Ну что, товарищи, – спросил Игорь Васильевич, – попьем один раз какао или два раза воды?

Большинство высказалось за какао. Ждать пришлось вдвое дольше обычного. Получив наконец свою порцию – четверть кружки, Спартак вдохнул аромат напитка и вдруг вспомнил дом. Когда еще была жива мама… Нередко по утрам он просыпался от вкусного запаха только что сваренного «Золотого ярлыка», щедро сдобренного сгущенным молоком. Как давно это было! Так давно, что кажется, будто и не было вовсе…

Моряки, обжигаясь, постанывая от наслаждения, пили какао, смакуя каждый глоток. После завтрака, который одновременно был и обедом, все действительно почувствовали себя бодрее.

Игорь Васильевич, чтобы отвлечь моряков от грустных дум, в редкие свободные минуты пересказывал содержание книг, которых прочел, судя по всему, очень много. Нынче он рассказал о Фернане Магеллане…

– …Между прочим, хромой адмирал – так называли Магеллана за раненую ногу – побывал и где-то здесь, в этих широтах. Он шел к Моллукским островам за пряностями. Может быть, именно на этом месте он сказал своей измученной команде знаменитые слова: «Да увидит каждый из вас вновь свою родину!» И они вернулись, товарищи, пусть через годы, испытав лишения и потери, но вернулись к себе на родину, в Испанию!

Доктор только умолчал о том, что Испанию вновь увидели всего лишь восемнадцать из двухсот шестидесяти пяти моряков, начавших рейс с Магелланом. Игорь Васильевич хотел, чтобы коперниковцы верили: все они вернутся на родину.

Томительно тянулись нескончаемые, как океан, дни и ночи. Моряки, уже не сомневавшиеся в том, что их вынесло в Индийский океан, правили, напрягая остатки сил, свою шлюпку – по солнцу и по звездам – на зюйд-вест. Только уже в надежде не на Яву, а рассчитывая на выход к традиционным судоходным путям, связывающем Батавию[132]132
  Батавия – ныне Джакарта, столица Индонезии.


[Закрыть] с австралийскими портами.

Умер матрос Петренчук. В ночь, предшествующую кончине, он бредил, просил включить радио, чтобы послушать сводку Совинформбюро о ходе боев.

Смерть продолжала посещать шлюпку, являясь чуть ли не ежедневно за своей ужасной данью. К концу двенадцатых суток с момента торпедирования «Коперника» из всего экипажа в живых осталось только шестеро: это радистка Светлана Ивановна Рур, доктор Игорь Васильевич Кудрявцев, боцман Иван Аверьянович Скурко, матрос Виктор Ганин, моторист Владимир Шелест, юнга Спартак Малявин.

Все шестеро лежали в шлюпке без движения. Погас огонь в очаге опреснителя – топить было нечем, да и некому, брошен руль – его все равно удержать никто не в силах, смолкли разговоры – говорить уже не о чем, все сказано. Моряки приготовились к смерти.

Спартак, лежавший около Володи, чувствовал время от времени слабое пожатие его горячей руки и отвечал тем же: они как бы давали друг другу понять, что они еще здесь, что пока не ушли…

Вдруг что-то заставило Малявина открыть глаза. Он поднял голову и обомлел. Витька Ганин стоял, покачиваясь, во весь рост, в руках он держал топор. Матрос был страшен: слипшиеся от мазута и соли волосы стояли дыбом, тонкий рот перекошен, в глазах горела ненависть. Он бормотал:

– Это все вы, проклятые!.. Вы, сволочи, виноватые… Ну, ничо, ничо… Щас я вас… погодите…

Обезумевший Витька явно обращался к акулам, которые в последние дни стали постоянными спутниками коперниковцев и бороздили волны по соседству со шлюпкой. Занеся топор над головой, Ганин шагнул к борту.

– Ты что делаешь, дурак?! – закричал, точнее, прошептал Спартак, с трудом поднимаясь. – Стой!

Очнулись доктор и боцман и, поняв, в чем дело, поспешили к Ганину. Но ближе был юнга. Он обхватил Витьку за пояс, но удержать не смог, и тот, выронив топор в шлюпку, рухнул в воду.

– Человек за бортом! – с этим криком Спартак бросился следом. Акулы, привлеченные шумом упавших тел, устремились к шлюпке.

Спартак, одной рукой захвативший шею нахлебавшегося воды Ганина, другой цепко держался за леер. Пока втаскивали парней через борт, радистка, сжав обеими руками свой револьвер, стреляла по акулам, не причиняя им, впрочем, никакого вреда. Кончилось все, к счастью, благополучно.

Витька, уложенный на дно шлюпки, разразился истерическими рыданиями. Аверьяныч, тяжело дыша, проворчал:

– Может, связать его, яс-с-сное море?

Но Витька смолк – заснул. Впали в забытье и остальные. Они не видели, что в воде все чаще стали попадаться пучки травы – верный признак близости берега, не слышали отдаленного рева прибоя у рифов, к которым погнал шлюпку крепнущий до штормового ветер, и не ведали, что кончается очередной этап их трагической одиссеи и начинается новый…

ТЕРРА ИНКОГНИТА[133]133
  Неизвестная земля (лат.).


[Закрыть]

Спартак не понимал, где он и что с ним. Когда он очнулся и открыл глаза, то увидел двух дикарей с раскрашенными страшными лицами! Он поскорее снова сомкнул веки, решив, что это сон. Ну конечно сон: он спит и видит во сне пионерский лагерь на Океанской и игру в дикарей племени Уа-Уа. Одного он вроде даже узнал, кажись, это его дружок Алька.

– Ге Ло, то есть Олег, – пробормотал Спартак, – ты что, чокнулся? Нашел время для шуток. Не видишь, я болею. Дай лучше воды…

В ответ он услышал какое-то лопотанье, даже непохожее на человеческую речь. Потихоньку приоткрыл глаза: дикари не исчезли, стояли рядом и, поглядывая то на Спартака, то друг на друга, возбужденно о чем-то переговаривались.

– Пить! – охрипшим голосом попросил юнга. Ему поднесли к губам какую-то странную посудину, до краев наполненную прохладной вкусной водой. Он выпил ее одним духом. – Еще!

Дикари зацокали языками, и один из них запрокинул над чашкой, которую Спартак держал в руках, длинную бамбуковую палку. Из палки полилась вода! Впрочем, удивляться у него не было сил.

Вволю напившись, Спартак сразу почувствовал себя легче. В голове прояснилось, он уже мог соображать и двигаться. Сначала огляделся. Лежал он на песке у моря, а рядом лежали и сидели его товарищи: братан, доктор, радистка, белобрысый и боцман. Оказывается, все они давно уже пришли в себя, только были еще очень слабыми и не могли подняться.

– Как, малыш, самочувствие? – улыбнулся доктор.

– Нормально, – отозвался юнга, стараясь выглядеть бодрей. – А кто это такие? Артисты, что ли?

– Кто их знает? Может, и артисты… Но в любом случае – это местные жители. К сожалению, общего языка мы не нашли, единственное, что они поняли, что мы умираем от жажды.

Местные жители выглядели очень необычно: голые, коричневые, лица вымазаны черной и белой краской, в ушах болтаются серьги из ракушек, ноздри проткнуты косточками, в черных прямых волосах торчат разноцветные перья; вся одежда их – саронг – тряпица, обмотанная вокруг бедер и пропущенная между ног. В общем, самые настоящие дикари, каких Малявин видел на картинках в книгах о путешествиях и в кинофильме «Пятнадцатилетний капитан».

Спартак встал было на ноги, но тут же упал; земля качалась сильнее, чем хрупкая шлюпка!

– Не спеши, Спарта, – посоветовал братан. – Сразу – не получится, я тоже пробовал.

– А где мы находимся?

– Сами вот лежим и гадаем. Самое странное, что и шлюпки нашей нет…

Коперниковцы продолжили прерванный очнувшимся Спартаком разговор, причем вопросов звучало больше, чем находилось ответов.

– Так как же все-таки мы сюда попали? Не по воздуху же?

– В конце концов это не так важно. Гораздо интереснее, на острове мы или на материке?

– Ближайший материк – Австралия. Вряд ли нас так далеко занесло…

– Значит, остров? Но какой? Где?

– Индонезия – страна 13 тысяч островов. Наверное, один из них…

– Спросить бы у этих парней, как их… аборигенов…

– Дак спрашивали же, яс-с-сное море! Ни черта не понимают, только языками щелкают!

– Но я, товарищи, вот что заметила. Их не удивляет цвет нашей кожи. Думаю, что белые люди им не в диковинку.

– Значит, здесь есть европейцы? А вдруг это немцы?

– Примем бой! У нас есть наган.

– С двумя патронами…

Туземцы переводили взгляды с одного говорящего на другого и, чувствуется, старались понять, о чем идет речь. Их очень интересовал Аверьяныч – очевидно, своей татуировкой, видневшейся в прорехах драной тельняшки. На Светлану Ивановну они тоже поглядывали с любопытством: женщина-моряк!

Из зарослей леса, вплотную подступающего к берегу, вышел еще один туземец. Следом за ним показались трое белых. Они были одеты в рубашки цвета хаки, с короткими рукавами, в шорты, бутсы с гетрами и широкополые шляпы. У двоих в руках были карабины, у третьего, видимо, офицера, – пистолет.

Офицер и обратился к морякам со словами, которых никто не понял.

– Кажется, голландцы, – сказал доктор. – Попробую по-английски…

Игорь Васильевич и офицер обменялись несколькими фразами. Когда разговор кончился, доктор пересказал товарищам его содержание.

– В общем, так… Мы на острове Латума, совсем крошечном и даже не на всех картах обозначенном. Расположен он несколько южнее Зондских островов. Живет здесь небольшое племя, которое называет себя зяго. Здесь же находится голландский военный пост из пяти человек, командир – лейтенант Петер ван дер Брюгге…

Услышав свою фамилию, офицер слегка наклонил голову, давая понять, что это он и есть.

– Еще он сказал, что у них есть рация, но, увы, третьего дня вышла из строя: сели батареи. Последнее сообщение, которое они приняли со своей базы, было о том, что за ними скоро придет самолет. Голландцы покидают Латуму, потому что здесь оставаться опасно: японцы уже дважды бомбили остров и, возможно, попытаются его захватить.

– Может, они и нас возьмут с собой?

– Будем надеяться.

Ван дер Брюгге сказал что-то с насмешкой, показывая на туземцев. Доктор выслушал лейтенанта, ответил ему, потом перевел друзьям:

– Он говорит: дикари и есть дикари. Идет война, а они как ни в чем не бывало устраивают какой-то свой праздник. Поэтому они, мол, так и раскрашены…

– А что вы ему ответили? – с интересом спросил Спартак.

– А я сказал, что они-то, племя зяго, ни с кем не воюют, и потом они у себя дома и могут делать все, что им угодно. Мы же гости и должны уважать их законы.

Лейтенант что-то отрывисто приказал туземцам, и они опрометью кинулись в заросли.

– Однако разговаривает он с ними как хозяин, а не как гость, – заметил Аверьяныч.

– Еще бы! – сказал с презрением Шелест. – Они же колонизаторы!

Доктор спросил голландца, не видел ли он их шлюпку, тот высказал предположение, что ее разбило во время недавнего шторма.

Островитяне скоро вернулись. Оказывается, они бегали в деревню, которая находилась неподалеку, за едой для коперниковцев. Жареная рыба, бананы, какие-то коренья – все это было аккуратно разложено на широких пальмовых листьях, заменяющих здесь, как видно, тарелки. Ван дер Брюгге сделал приглашающий жест: мол, ешьте.

Но у моряков не было аппетита, и все отказались от еды. Тогда один из солдат, решив, что русские не решаются есть такую пищу, вскрыл ножом две оставшиеся от НЗ банки с шоколадом и придвинул их к коперниковцам. Но они на шоколад даже смотреть не могли, так он им надоел.

Игорь Васильевич сказал лейтенанту по-английски, что моряки дарят одну банку ему и его солдатам, а другую – туземцам. Голландцы не заставили себя уговаривать, взяли по большому куску и начали энергично жевать, островитяне же, для которых шоколад был неведомым продуктом, боялись последовать примеру белых людей. Наконец один, наверное, самый отчаянный, лизнул языком плитку, зажмурился, зацокал языком и вдруг, к общему изумлению, пустился в пляс.

– Сэвидж[134]134
  Сэвидж – дикарь (англ.).


[Закрыть]! – скривился лейтенант. – Сэвидж!

При этом гримаса его была столь выразительной, что моряки поняли его без перевода.

– Ругается! – осуждающе сказал Аверьяныч. – Не ндравится, яс-с-сное море!

Близился вечер, и пора было подумать о ночлеге. Лейтенант извинился, что не может приютить у себя советских моряков, и добавил, что у островитян есть особая хижина для гостей племени.

Коперниковцам, которые еще не могли самостоятельно ходить, голландцы и туземцы помогли добраться до деревни, состоявшей из трех десятков хижин. Гостиница, куда доставили моряков, отличалась от жилищ туземцев только большими размерами. Это ветхое бамбуковое строение на сваях, лестницей служило бревно с вырезами, крыша крыта соломой, маленькие окна забраны рейками из расщепленного бамбука.

Пол в хижине был земляной, плотно утрамбованный, посередине находился очаг, выложенный почерневшими камнями; вдоль стен тянулись деревянные нары с охапками травы вместо матрацев и колодами вместо подушек.

– Интересно, кто здесь жил раньше? – спросил Спартак, но ему никто не ответил: добравшись до лежанок и порадовавшись их твердости и надежности, все быстро уснули.

«У ПОПА БЫЛА СОБАКА…»

Юнга проснулся первым. Они с братаном спали «валетом» на одних нарах. Осторожно, чтобы не разбудить Володю, Спартак слез с лежанки. Ноги были еще слабыми, подгибались и дрожали, но ходить потихоньку, держась руками за стены, все же можно было. Спартак добрался до выхода, спустился по бревну-крыльцу и остановился, зажмурившись: вставало солнце.

Едва его первые лучи упали на джунгли, обступившие деревню, как в них пробудилась жизнь. Сначала это были звуки – свист, щелканье, крики… Трудно было понять, кто их издает: это могли быть и птицы, и звери. А может, люди? Иногда казалось: кто-то хохочет в зарослях, иногда – вроде рыдает… Вообще тропический лес вызвал у Спартака восторг вместе со страхом. Все здесь было непривычно: лохматые или, наоборот, совершенно голые высоченные стволы пальм, их широкие с бахромой листья, кустарники с длинными мясистыми стеблями, корни-подпорки, похожие на костыли, и корни, висящие прямо в воздухе, лианы, толстые, как канаты, и тонкие, как выброски[135]135
  Выброска – линь, служащий для передачи швартова с судна на причал или на другое судно.


[Закрыть]… Все это переплетено между собой, запутано, словно в подшкиперской у плохого боцмана… Потом ветерок донес дыхание проснувшихся джунглей: пахло распустившимися цветами, какими-то плодами, сыростью…

Спартак перевел свой взгляд на деревню, она уже проснулась и была, наверное, похожа на все деревни мира в утренние часы: струились вверх дымки очагов, горланили петухи, женщины шли к ручью по воду. Только вместо коромысел и ведер они несли толстые бамбуковые трубы, которые, как уже знал Спартак, совмещали в себе и коромысла, и ведра. Проходя мимо белого мальчика, женщины с любопытством его оглядывали и произносили какую-то фразу. Юнга, думая, что с ним здороваются, вежливо отвечал: «Здрасьте!» Только позже он узнает, что этим утроим его спрашивали, не хочет ли он еще воды.

Возле хижины, стоящей напротив гостиницы, Малявин увидел собачонку. Не какую-нибудь там особенную, экзотическую, каковой положено быть на тропических островах, а самую обыкновенную беспородную дворняжку с хвостом, завернутым в крендель. Ему даже показалось, что это Шарик, бездомный бродяга-пес с 1-й Морской. Спартак даже позвал на всякий случай:

– Шарик! Шарик!

«Шарик», однако, не только не откликнулся, но даже выказал явную недоброжелательность – злобно облаял юнгу. На лай вышел мальчишка примерно одних лет со Спартаком, может, чуть младше. Он долго и изумленно рассматривал белого, прицокивая языком. Потом появился взрослый туземец. Он прикрикнул на собаку, и та замолчала. Затем показал на Спартака и на собаку и что-то сказал мальчишке. Тот отрицательно покачал головой. Мужчина сердито повторил ранее сказанное и даже топнул босой ногой.

Когда он ушел, юный островитянин притянул к себе пса, погладил его по густой шерсти, что-то сказал ему на ухо, а дальше произошло нечто непостижимое: мальчишка схватил увесистую дубинку, валявшуюся у входа, и одним ударом размозжил собаке голову. После чего заплакал и ушел в хижину. Все произошло так быстро и неожиданно, что Спартак не успел помешать. Он буквально остолбенел. А придя в себя, закричал, хотя на улице уже никого не было:

– Ты что наделал, гад такой?! За что собаку угробил, дикарь! Правильно голландец говорил: дикари вы все тут!

Этот поток гневных слов закончился кашлем, и вообще Спартаку стало плохо. С трудом поднялся он в гостиницу. Товарищи уже проснулись, встали. Остались лежать только двое больных – Ганин и Шелест. Юнга сел в ногах у братана. Володя слабо улыбнулся и еле слышным голосом опросил:

– Ты чего там разоряешься?

Тут только Спартак заметил, что все на него смотрят с ожиданием, очевидно, слышали его крики на улице. Он рассказал о случившемся.

– Ты был не прав, – рассудительно сказал Игорь Васильевич. – Называть их дикарями нельзя, это оскорбление. Пойми: все в этом мире относительно, и может, с их точки зрения именно ты – дикарь. Да, да, не хмурься… Ведь ты не знаешь многих элементарных вещей, не умеешь того, что умеет любой туземец, даже младенец…

– Чего это я не знаю, не умею? – обиделся юнга.

– Ну, например, добывать огонь без спичек, охотиться без ружья, отличать съедобные плоды от несъедобных, и еще многого из того, что Киплинг называл законами джунглей, ты, как, впрочем, и мы, не знаешь. Стало быть, здесь, на Латуме, не островитяне дикари, а мы. Это во-первых. А во-вторых, юнга, мы как-никак за границей и должны вести себя как положено: уважать чужие законы и обычаи, не вмешиваться в чужие дела… Помни: мы советские моряки! Этим все сказано.

– А за что они собаку?.. – упрямо твердил свое Спартак.

Боцман Аверьяныч досадливо крякнул:

– Ему про Фому, а он про Ерему, яс-с-сное море!

– Я не знаю, – вздохнул доктор. – Может, за то, что она тебя облаяла, может, это какой-то ритуал… Не знаю.

А радистка Светлана Ивановна, желая приободрить расстроенного мальчишку, скороговоркой прочитала всем известный шутливый стишок:

 
У попа была собака.
Он ее любил.
Она съела кусок мяса —
Он ее убил…
 

Все засмеялись и скоро забыли об этом эпизоде.

Около полудня к морякам пришли лейтенант ван дер Брюгге и трое туземцев. Голландец принес немного медикаментов и бинты, а островитяне – еду в медном старинном котле. Его несли на палке, продетой сквозь дужку, двое, они же несли на головах – один стопку чашек из кокосового ореха, другой – большую гроздь бананов. Третий шел сзади, налегке, с важным видом. В этом третьем Спартак узнал того мужчину, который велел убить собаку, наверное, он был каким-то начальником, может, даже вождем племени.

Первым делом туземцы вынули из котла мясо – шесть больших кусков, – разложили его на пальмовых листьях, а потом разлили по чашкам бульон. Они что-то при этом говорили лейтенанту, но все было ясно и без перевода, тем более что перевод требовался двойной: с языка зяго на английский и с английского на русский.

Наголодавшиеся коперниковцы с аппетитом ели мясо, запивали его бульоном и сожалели только, что еда почти несоленая: соль, как потом выяснилось, была едва ли не самым ценным продуктом на острове. Туземцы выменивали ее у голландцев на фрукты, но и у солдат она была на исходе.

Игорь Васильевич задал по-английски какой-то вопрос, показывая на чашку, а когда лейтенант ответил с ухмылкой, у доктора вывалился из рук недоеденный кусок мяса. Боцман Аверьяныч невозмутимо заметил:

– Ничего страшного: собачатина ничем не хуже говядины!

– Вы что, знаете английский? – удивился доктор. – Как вы догадались, о чем мы говорим с лейтенантом?

– В английском я не шибко силен, только некоторые слова знаю. Например, корова – кав, а собака – дог… Но что собачатину едим, сразу догадался, потому как и ранее приходилось, последний раз во время зимовки в бухте Терпения, яс-с-сное море! А молчал до поры, чтоб не побросали из брезгливости: продукт-то полезный, особенно больным, – он кивнул на Шелеста и Ганина, которых кормили юнга и радистка.

– Вот, значит, почему он приказал убить собаку! – сообразил Спартак.

– Между прочим, он жрец племени, колдун, или, по-нашему, поп, – улыбнулся доктор. – Вот и получилось все как в том стишке. Только убил он ее не со злости, а из жалости к нам. Сами они, как рассказал мне лейтенант, живут впроголодь, а уж мясо едят только по большим праздникам. Собака у них деликатес…