Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава IV
ОДИН И БЕЗ ОРУЖИЯ

Возвращение. – Хунхузы не любят свидетелей. – «Полицейские крысы». – Письмо от похитителей. – О пользе знания иностранного языка. – Мечта о пенелопе. – Встреча в тайге.

«А возможно, Аскольд здесь ни при чем, – продолжал размышлять Яновский, подкладывая валежник в костер. – Может, случайность?»

Пламя бросало блики на лица людей, и они неузнаваемо менялись. Намолчавшись во время скачки по тайге, все, кроме Хука, возбужденно говорили, перебивая друг друга, предлагали свои планы поимки бандитов, спорили, горячились… Потом как-то враз замолкали, уставившись в огонь, и долгое время сидели тихо, пока кто-нибудь, откашлявшись, не начинал неуверенно: «А вот был такой случай…»

Так прошла ночь. Когда окончательно развиднелось, вновь оседлали коней.

Еще не час и не два мотался маленький отряд по тайге в поисках своих врагов, но тщетно. Пошел дождь. Никто не осмеливался предложить капитану Хуку прекратить бесплодный поиск, пока он сам не сказал угрюмо:

– Возвращаемся.

Промокшие, озябшие и подавленные, Яновские, Хук и матросы вернулись на хутор. Татьяна Ивановна, жена Мирослава, заслышав конское ржанье, выбежала на крыльцо. Она не стала ни о чем расспрашивать: по хмурым лицам всадников и так все было ясно. Она вернулась в дом и стала раздувать самовар. Мужчины спешились и тоже поднялись на крыльцо. Мирослав задержался во дворе, отдавая распоряжения конюху Пантелею.

От еды все отказались и собрались в кабинете Мирослава на совет. Кабинет довольно просторный, но когда в него входил хозяин, мужчина саженного роста, он казался тесным, с низким потолком. Обстановка здесь располагала не к праздному отдыху, а к труду, к научным занятиям: шкафы с книгами, полки с приборами, гербарии, коллекции бабочек и жуков. Здесь не было традиционных оленьих рогов, кабаньих голов и прочих свидетельств преступлений против природы: Яновский, как было уже сказано, редко убивал зверье, делал это в самых крайних случаях и очень неохотно. Не охотился он и с целью пропитания, поэтому Татьяна Ивановна была вынуждена покупать мясо у местных зверобоев и делала это для себя, сына и прислуги; Мирослав убоины не ел. Владивостокским тартаренам, любившим развешивать на стенах своих кабинетов кинжалы, пистолеты, ружья и якобы добытые ими лично тигриные и медвежьи шкуры, Яновский показывал сачки: «Это мое оружие!» – а потом застекленные ящики с рядами аккуратно пришпиленных насекомых: «А это моя добыча!»

В камине пылало, время от времени постреливая, огромное полено. Дождь перестал, и в раскрытые окна вливался сильный свежий запах омытых трав и цветов, был слышен птичий щебет.

А в кабинете стояла тишина. Все молча, как давеча в лесу, смотрели в огонь, не решаясь проронить хотя бы слово. Первым нарушил молчание капитан Хук.

– Что вы посоветуете, Мирослав? – Этим вопросом Фабиан как бы признавал лидерство младшего по возрасту друга. В самом деле, никогда не теряющийся в родной – морской – стихии, находящий выход в любой форс-мажорной[46]46
  Форс-мажор – обстоятельство, которое невозможно предотвратить или устранить.


[Закрыть] ситуации, капитан на суше нередко оказывался в затруднении. Сейчас же он был просто в отчаянии.

– Как только Пантелей оседлает мне свежего коня, я поеду в соседнюю деревню, – ответил Яновский. – Там в позапрошлом году мы организовали отряд самообороны, ну, нечто вроде дружины, и договорились помогать друг другу в критической обстановке. Если бандиты еще не ушли за кордон, а мне кажется, что они еще здесь, скрываются в какой-нибудь фанзе у своих людей, то мы их найдем. Мой друг Чжан Сюань, это старшина дружины, выделит нам людей, даст проводника…

– А почему вы считаете, что хунхузы еще здесь?

– Это всего лишь предположение. Раз они похитили Сергуньку, значит, хотят потребовать за него выкуп. А может, у них есть еще какие-нибудь свои дела. В общем, скоро узнаем… – Он высунулся в окно. – Пантелей! Конь готов? Иду.

– Отец, я с тобой! – вскочил на ноги Андрейка.

– Нет. Останешься дома. Помогай матери.

Все вышли на крыльцо проводить Мирослава. Он, поглаживая одной рукой атласную шею Атамана, другой проверил надежность подпруги, просунув пальцы между ней и животом, а затем легко вскинул свое большое тело в седло. В широкополой шляпе, распахнутом рединготе, в арамузах, заляпанных грязью после ночной погони, он гарцевал посреди двора, горяча жеребца. От его рослой фигуры, слившейся с конем, веяло надежностью и силой. В темной бороде сверкнула ободряющая улыбка.

– Ждите! Я скоро!

Атаман, давно уже нетерпеливо перебиравший ногами в изящных белых «чулках», почувствовал несильное прикосновение шпор, с места взял в карьер и, вылетев за ворота, пошел стлаться наметом. Облако пыли скрыло всадника от глаз провожающих.

…Разговор с Чжан Сюанем не получался. Собственно, говорил один Яновский, просил, убеждал, умолял. Китаец, глядя в сторону, отрицательно мотал головой.

– Но почему?! Почему ты не хочешь нам помочь? Ведь мы же договаривались… А помнишь, как зимой вместе отбивались от нашествия на Славянский полуостров красных волков Хун?

Старшина наконец разжал губы:

– То были Хун, а это хунхузы! – медленно, со значением произнес он.

– Разница между ними только в том, что одни четвероногие, а другие о двух ногах. И те, и другие хищники! Их надо уничтожать.

Китаец молчал.

– Ведь у тебя самого хунхузы убили брата, у соседа твоего увели жену, деревню вашу заставляют платить дань… А вы все терпите! Для чего же тогда дружина? Только от волков отбиваться?..

Китаец молчал.

Поразмыслив, Яновский решил пустить в ход более весомый аргумент.

– Послушай, Чжан, ведь ты состоишь в обществе Гуан-и-Хуэй. Не спрашивай, откуда я знаю, это не важно… Так вот, возможно, ты не помнишь все тридцать шесть законов, принятых вами еще в 1859 году, я тебе напомню только один, восьмой. Он гласит: «Всякий, кто имеет сведения о разбойниках и ворах или только слышит, но не доносит, является виновным по одному закону с разбойниками. Ни в коем случае не прощать!» А наказания эти тебе хорошо известны: от сорока палочных ударов до закапывания живым в землю. Что скажешь?

Китаец молчал, в ужасе глядя на Яновского. Откуда он все это знает? Ведь законы «Тун-Дянь-Лу», записанные на длинном красном свитке, тщательно скрываются от всех непосвященных и хранятся либо в кумирне, либо у главного старшины общества цзун-да-е. Поистине дьявол этот бородач!

Чжан Сюань совсем растерялся и вот-вот готов был «потерять лицо». Яновский понял это и перестал, что называется, давить.

– Значит, не хочешь нам помочь? Жаль, жаль… Я, признаться, очень на тебя рассчитывал. Ладно, справимся сами. Только дай нам хотя бы проводника, который знает в тайге фанзы, где обычно гостят эти бандюги…

Последнюю фразу Мирослав сказал на всякий случай, нисколько не сомневаясь в отказе, но Чжан Сюань как-то странно посмотрел на него и неожиданно согласился.

Он привел Яновского в беднейшую лачугу. Окна, затянутые промасленной бумагой, едва пропускали свет; пахло остывшим очагом и плесенью, на нарах лежало что-то бесформенное, накрытое рваной мешковиной. В фанзе, на первый взгляд, никого не было, однако Чжан Сюань позвал:

– Старина Ли, вставай. Тут к тебе пришли, поговорить хотят…

Мирославу показалось, что старшина эти слова произнес с печальной иронией.

Куча тряпья на нарах зашевелилась, показалась бритая, с косицей на затылке, голова; человек, плохо различаемый в полутьме, опустил ноги на пол и сел.

– Господин Яновский просит, чтобы ты помог ему найти хунхузов из шайки Вана.

В ответ послышался какой-то странный клекот, даже отдаленно не похожий на человеческую речь. Мирослава охватило недоброе предчувствие.

– Что он говорит? Я ничего не понимаю, – пробормотал он.

– Не понимаете? Сейчас поймете! – Чжан Сюань чиркнул фосфорной спичкой о подошву своего ичига и поднес огонек к лицу хозяина фанзы. – Смотрите! Ли, открой рот!

Мирослав вгляделся и вздрогнул: во рту китайца вместо языка беспомощно шевелился почернелый кусок мяса.

– Это еще не все! Покажи господину свои руки!

Хозяин фанзы выпростал из-под рванины, заменявшей ему одеяло, тонкие голые руки, лишенные кистей. Культи были обмотаны грязными тряпками со следами засохшей крови.

– Вот что делают хунхузы с теми, кто идет против них, – задыхаясь от возбуждения, говорил старшина. – Ли знает, где отсиживаются хунхузы, но не сможет ни сказать, ни написать об этом. У него, правда, еще целы глаза и ноги, но он не захочет потерять и их! Так ведь, Ли?

Проводник вновь залопотал, размахивая изувеченными руками, лицо его было страшным от гнева и злобы.

Яновский молча вышел из фанзы. Отвязал коня от ограды, тяжело взобрался на него, тронул поводья. Атаман, почувствовав перемену настроения хозяина, не стал резвиться, пошел шагом. Чжан Сюань некоторое время шагал рядом, держась за стремя, и что-то говорил, очевидно в свое оправдание, но Мирослав его не слушал, он чувствовал себя смертельно усталым. Вскоре китаец отстал.

Яновский ехал медленно, не глядя по сторонам: Атаман знал дорогу домой. Солнце уже катилось к Черным горам, за которыми Маньчжурия, но было еще жарко, отовсюду поднимались испарения. Предвечерняя тайга торопилась взять все от уходящего дня: одуряюще пахли пионы, лихнисы, или, по-местному, румяна, фиалка Росса, венерины башмачки; дикие пчелы яростно вгрызались в цветы, накачиваясь нектаром; разноцветными флажками мельтешили в воздухе пестро-желтые ксуты, бриллиантовые зефиры, огромные сине-зеленые махаоны; неумолчно выводили трели таежные пеночки и мухоловки; щитомордники и тигровые ужи упорно выползали на проселок погреться, хотя их предшественники, раздавленные конскими копытами и тележными колесами, превратились в сухие ремни, лежавшие на дороге…

Ничего этого не видел, не слышал Мирослав, отягощенный трудной думой: как посмотрит он в глаза другу и что при этом скажет…

Андрейка попил по настоянию Татьяны Ивановны чаю с расстегаем и незаметно для самого себя уснул, свернувшись калачиком в кресле у камина. Ушли на шхуну матросы Игнат и Ермолай, отпущенные рассеянным жестом капитана Хука. Сам он, походив некоторое время по кабинету Яновского, вышел из дома и, ответив что-то невпопад хозяйке, направился через лес на свой хутор.

Фабиан прошел сквозь причудливые ворота из китовых ребер, ступил на дорожку, выложенную вкопанными в землю позвонками морского исполина и окаймленную белыми ракушками. Все это он сделал сам, своими руками, когда Сергуньке исполнилось пять лет. Как радовался тогда его мальчуган!..

У дома Фабиан встретил гостей из Владивостока. Трое здоровенных жандармов, выпучив глаза, с уважением следили за действиями молодого долговязого господина, который, вооружившись громадной лупой, буквально пахал носом ископыченную землю во дворе. Заметив капитана, он поднялся, отряхнул грязь с колен и подошел.

– Капитан Хук, если не ошибаюсь? Имею честь представиться: следователь Осмоловский! Мною обследовано место преступления. Я пришел к выводу, что злодеяние совершено пришлыми из-за границы разбойниками по кличке хунхузы…

– Это я знаю. Пропал мой сын Сергей, десяти лет, возможно, похищен бандитами. Прошу вас, заклинаю, найдите его!

– Мм… Это несколько затруднительно: у меня мало людей, и пребывание наше здесь, в Посьетском участке, весьма ограничено… Я вот о чем хотел спросить вас, господин капитан: не считаете ли вы странным то обстоятельство, что нападение совершено именно на вашу усадьбу, а не на ферму Яновского?

– О господи! Чистая случайность.

– Вы так думаете? Но, возможно, вы не знаете, что Мирослав Яновский государственный преступник, бывший каторжник. По всей видимости, у него имеются связи с инородцами, различного рода преступными элементами…

– Вон вы куда клоните!

– Да-с. Мы, конечно, предпримем необходимые меры для поимки разбойников и розыска вашего сына, но и вы, со своей стороны, обязаны нам помочь. Присмотритесь к этому господину с сомнительной репутацией и…

– Убирайтесь прочь, полицейская крыса!

– Что-с? – ошеломленно заморгав, спросил следователь.

– Я неясно выражаюсь по-русски? – процедил Фабиан и добавил короткую энергичную фразу на родном языке.

– Вы оскорбляете должностное лицо при исполнении… Вы ответите за это!

– Вон отсюда! – закричал капитан Хук, теряя обычное самообладание.

Полицейский поспешно отступил под защиту своих держиморд, бормоча себе под нос: «Проклятый чухонец[47]47
  Оскорбительная кличка выходцев из Прибалтики и Финляндии в дореволюционной России.


[Закрыть]! Видать, одного поля ягода с каторжником!» Не обращая на них внимания, Фабиан поднялся на крыльцо, со стесненным сердцем вошел в дом.

Стараниями Татьяны Ивановны и работников с фермы Яновского здесь был наведен относительный порядок: вымыты полы и стены, вынесена в чулан порушенная мебель; трупы жены и слуг извлечены из подполья и похоронены за хутором.

С крышки люка был стерт издевательский знак – иероглиф-пожелание хозяину дома долголетия. Но рядом с крышкой, на полу белел сложенный конвертом листок бумаги. Фабиан машинально поднял его, развернул – и у него задрожали пальцы и перехватило дыхание: в самодельном конверте лежала прядь волос – крепкий белый завиток. Это были волосы его сына Сергуньки!

Оправившись от волнений, Хук заметил, что листок тонкой рисовой бумаги, в который была вложена прядь, исписан иероглифами. Изящно начерпанные черной тушью, они, увы, были непостижимы для Фабиана, и он напрасно вглядывался в таинственные знаки, силясь узнать по ним что-либо о судьбе сына. Потрясенный такой необычной весточкой, капитан даже не удивился тому, как письмо попало в дом: и приборку здесь делали, и полицейские толклись…

«Мирослав знает по-китайски, – вспомнил капитан, – может быть, он уже вернулся».

Он поспешил к другу. Вбежав во двор, Фабиан увидел Яновского, запыленного и усталого, слезавшего с коня. Мирослав, так и не придумавший спасительной лжи, вздохнул и приготовился сказать горькую правду, но Хук его опередил, взволнованно воскликнув:

– Похитители прислали письмо! Вот, написано по-китайски! И прядь волос Сергуньки…

– Письмо, говорите? – оживился Яновский, явно обрадованный тем, что неприятный разговор откладывается. – Что ж, это уже кое-что… Пантелей, прими коня!

Мирослав передал поводья подбежавшему конюху, взял протянутый ему листок и, озабоченно сдвинув густые брови, отчего морщинка между ними стала резче, начал читать. Иногда он ненадолго задумывался, припоминая, очевидно, перевод того или иного слова.

– Вот мерзавцы! – потряс Мирослав кулаком, закончив чтение. – Какие негодяи!

– Что такое? – встревожился капитан Хук. – Чего они хотят? Денег?

– Да нет, это я так… Все в порядке. Произошла, как мы и предполагали, ошибка, к вам у них претензий нет. Очень скоро, может быть, даже завтра Сергунька будет дома.

– И это все? Но почему здесь так много написано? – с недоверием спросил Хук.

– Остальное гарнир. Типичные восточные извинения, сожаления… «Наша скорбь велика и глубока, как Янцзы!» И так далее в том же духе.

– Так что же мне делать?

– Ничего. Сидеть дома и ждать сына. Впрочем, вам, наверное, тяжело там оставаться одному… Хотите, ночуйте у нас?

– Нет, пойду к себе. Вдруг Сергунька ночью вернется… – Капитан подумал, говорить ли другу о визите жандармов.

– Ну, а как ваша поездка?

– Увы, дорогой капитан! Дружина наша оказалась далеко не хороброй: местные китайцы и корейцы все-таки очень боятся хунхузов… В общем, отказались выступить с нами против бандитов. Ну да оно теперь вроде и ни к чему: все разрешилось само собой.

Яновский сунул листок в карман.

– Идемте вечерять. Мы, кажется, уже сутки постимся.

– Спасибо, не хочу. Верните мне, пожалуйста, письмо.

– Зачем вам эта – в буквальном смысле – китайская грамота? Ведь вы не знаете языка!

– Ну просто… на память, – пробормотал первое, что пришло в голову, Фабиан, сам не зная, для чего ему понадобилось письмо.

– Что ж, извольте… – Мирослав нехотя вынул письмо, еще раз проглядел столбцы иероглифов, похожих на кусочки укропа, и протянул другу. – Порвите его, дурная это память.

Утром Яновский-старший сообщил домочадцам о своем намерении сходить к Сухореченскому хребту «поохотиться» на бабочек. Татьяна Ивановна удивленно всплеснула руками. Мирослав пояснил:

– Неделю назад я видел там перламутровку пенелопу, но не смог поймать. Авось на сей раз повезет.

– Мирослав! – укоризненно сказала жена. – Ну разве сейчас время ловить бабочек, ведь у Фабиана Фридольфовича такое горе!

– Я сделал все, что от меня зависело. Теперь надо просто ждать. Уверен, что сегодня же они вернут Сергуньку отцу. И хватит об этом… А знаешь ли ты, Таня, что такое перламутровка пенелопа? Нет, ты не знаешь, что такое перламутровка пенелопа! Это редчайшая и красивейшая бабочка; науке она известна только по двум экземплярам, пойманным братьями Доррис на Сучане. Разве допустимо такое, чтобы ее не было в моей коллекции! Да дело даже не в этом… Ее трудно, а стало быть, вдвойне приятно поймать самому. Ощущение ни с чем не сравнимое! Вот послушай, как его описывает Уоллес, – Мирослав взял из шкафа книгу, полистал. – Это когда он поймал орнитоптеру… Вот… «Когда я вынул бабочку из сетки и раздвинул ее величественные крылья, сердце мое забилось, кровь бросилась в голову, я был близок к обмороку. Весь этот день у меня болела голова, так велико было волнение, вызванное этим, для большинства людей обыденным случаем»[48]48
  Альфред Рессель Уоллес (1823–1913) – знаменитый английский натуралист. Цитата взята из его книги «Малайский архипелаг, родина орангутана и райской птицы».


[Закрыть]. А ты говоришь! – торжествующе, но непонятно закончил он, тем более что Татьяна Ивановна ничего не говорила, а молча собирала Мирославу узелок с провизией. Она не могла себе объяснить и внезапное равнодушие мужа к беде друга, и странную его разговорчивость, похожую на то, когда говорят о пустяках, умалчивая о главном… Она не могла понять всего этого, и в душе ее росла тревога. Андрейка же был озабочен другим: похоже, что отец, вопреки обычаю, не собирается брать его с собой.

Яновский тем временем, продолжая расхваливать Пенелопу, быстро собирался: клал в рюкзак все, что сопровождало его в экспедициях: ботанизирку, морилку[49]49
  Ботанизирка – жестяная коробка для сбора растений; морилка – банка с ватой, пропитанной хлороформом, для сбора насекомых.


[Закрыть], совок, нож… Потом оделся, нахлобучил шляпу и взял в руку сачок.

– А ружье? – напомнила Татьяна Ивановна.

– Ты же знаешь, я не беру в тайгу ружье. Только в самых крайних случаях.

– Но ведь сейчас именно такой случай! Хунхузы же…

– Они сейчас далеко. Напакостили и отсиживаются где-то в своей норе… Ну, я пошел.

– Я с тобой! – вскочил Андрейка.

– До метеостанции, – уточнил Яновский.

– Ну отец…

– Все! – отрезал Мирослав и, поцеловав жену, направился к двери.

Сразу за штакетником, что огораживал метеорологическую станцию, сооруженную Яновским в прошлом году, начиналась тайга. Здесь Мирослав остановился, положил руку на голову сына и, вороша его черные жесткие волосы, сказал каким-то необычным тоном:

– Ну, смотри тут, сынок… Остаешься за хозяина… Мать береги, она хороший человек.

– Почему ты не хочешь взять меня с собой, ты ведь всегда брал?

– Пойми: здесь ты нужнее. Ведь ты уже мужчина! Ну, прощай.

Мирослав зашагал прочь, дав себе слово не оглядываться. Но перед тем как углубиться в заросли леспедецы на окраине леса, не выдержал и обернулся. «Мужчина» стоял у штакетника с понурой головой и тер глаза кулаками. Подумалось с болью: «Сирота!» – и боль в сердце отозвалась…

Перевалив Сухореченский хребет, Мирослав привычно сориентировался на местности. Вон сопка Чалбан, очень похожая на Голову из «Руслана и Людмилы», а там, на северо-востоке, красиво смотрятся на фоне голубого неба три горные вершины почти идеальной конической формы – Три Сестры. Спустившись в долину реки Кедровой, Мирослав направился вверх по ее течению.

Пологие склоны сопок обочь реки покрыты великолепными девственными лесами из черной пихты, железной березы, тиса остроконечного, диморфанта… Что ни дерево, то реликт! Хорош и подлесок – заманиха, рододендрон, леспедеца… Где-то среди них прячется и женьшень – царь трав. «Какое богатство! – всякий раз думал Яновский. – Сохранить бы внукам!»

В другое время Мирослав непременно продолжил бы свой путь к верховьям Кедровой, добрался бы до самых ее истоков, туда, где в тенистых глухих распадках горных ручьев стоят скалы самых причудливых очертаний, изваянные самой природой: Старик с трубкой, Медведь, Парусник; где в сумрачных каньонообразных долинах можно полюбоваться, как со скальных уступов хрустальными струями стекает ключевая вода, образуя водопады с каменными чашами под ними. В другое время он сходил бы туда обязательно, но сейчас нельзя…

Мирослав остановился и огляделся. Кажется, это то самое место, которое ему нужно: вон одинокая сухая лиственница на скале. Да, это здесь. Он присел на замшелый ноздреватый валун и, отдыхая, ни о чем не думая, машинально, по привычке отмечал зорким глазом энтомолога лёт насекомых вокруг себя. С гудением стояли в воздухе пестрые мухи-сирфиды, беспорядочно суетились бабочки – каменные сатиры и аянские бархатницы, над цветами татарника повисли крупные синие хвостоносцы… А вот… Что это? Боже мой! Никак она, перламутровка пенелопа? Ну конечно! Самочка. Крылья сверху темные, с крупными пятнами, а снизу залитые яркими серебряными полосами.

Бабочка порхала примерно на пятиметровой высоте над уступом скалы, явно нацеливаясь на растущие там цветы очитка. Каменная стена была почти отвесной, но разве такое препятствие остановит фанатика энтомолога! Привычным движением плеч Мирослав сбросил рюкзак, схватил сачок и бросился к скале. Раздавшийся за спиной насмешливый голос пригвоздил его к месту.

– Бабочек ловите, господин Яновский? Прекрасное занятие для мужчины!

Мирослав резко обернулся – перед ним стоял толстый низкорослый китаец с тонкими длинными усами на широком одутловатом лице. Справа и слева от него ухмылялись два вооруженных бандита.

– Мы знакомы с вами, господин ловец бабочек. Еще по Аскольду. Припоминаете?

Мирослав посмотрел вверх. Перламутровка пенелопа не стала садиться на цветы, очевидно, заячья капуста чем-то ей не понравилась; она поднялась выше и вскоре исчезла из виду, растворившись в небе. «Все равно не поймал бы», – мелькнуло у него в голове.

– Я помню вас, Ван Ювэй, – медленно сказал Мирослав.

– Хорошо, что у вас крепкая память, и хорошо, что вы без оружия.

– Что вам угодно?

– Надо поговорить.

– Я к вашим услугам.