Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

СПАРТАК ПОПАДАЕТ В ТЕАТР

Коперниковцам было, конечно, неприятно узнать, что они съели собаку, но нет худа без добра: моряки вскоре окрепли, стали на ноги, больные почувствовали себя гораздо лучше. Правда, на Володю Шелеста свалился новый недуг – малярия…

Спартак не отходил от братана, который пожелтел и заострился лицом, ежился от озноба и выстукивал дробь зубами, хотя лоб его блестел от пота. Все теплые вещи, какие нашлись у моряков, были навалены на моториста, но это не помогало.

– Нужен хинин, – сказал доктор, – а именно его Брюгге почему-то не принес. Или у них нету, что маловероятно, или он забыл…

– Или пожалел, яс-с-сное море!

– В любом случае к нему надо сходить и попросить… Пойдешь ты, малыш.

– Есть! Только как я найду голландцев? Я же не знаю, где они живут…

– Я тоже не знаю. Спросишь у туземцев.

– Но, Игорь Васильевич… Вы шутите? Как же я опрошу?..

– Ах да, языковой барьер… Ну ничего, что-нибудь придумаешь.

– Прояви матросскую смекалку, яс-с-сное море!

– Есть проявить матросскую смекалку! – уныло сказал юнга и вышел из хижины.

Улица была пустынна. Спартак знал, что уже третий день у туземцев длится какой-то праздник. С утра до вечера на поляне в центре деревни рокотал барабан, завывали дудки, слышались крики, пение. Спартак направился было туда, но неожиданно обнаружил, что кто-то крадется за ним. Он обернулся и успел заметить, как две маленькие фигурки метнулись за ближайшее дерево. Постоял, подождал. Из-за ствола высунулись две шоколадные физиономии с блестящими от любопытства глазенками.

– Выходите. Я вас засек, – усмехнулся Малявин. – Да не бойтесь. Я по-хорошему, чесслово…

В знак своих мирных намерений он даже по-восточному приложил руку ко лбу и сердцу – видел такое приветствие в кино. То ли этот жест, то ли спокойный тон юнги подействовал – неизвестно, но юные островитяне покинули свое убежище, хотя подойти ближе не решались.

Это был мальчишка, уже знакомый Спартаку, и, очевидно, его сестра, девочка лет семи. Одной рукой она держалась за брата, другой закрыла свое лицо, поглядывая тем не менее сквозь растопыренные пальцы.

– Меня зовут Спартак! – Юнга ткнул себя в грудь, затянутую в тельняшку. – Понимаете, Спартак?

– Парта, – кивнул туземец и, сообразив, что от него требуется, назвал себя и сестру: – Бару, Тэн.

– Значит, Боря и Таня? Ясненько. Слушай, Боря, ты не сердишься за собаку? Тут мы ни при чем, чесслово! И есть бы никогда в жизни не стали, если бы знали. Веришь? Ну ладно… Вы вот что, ребята, скажите, как мне голландцев найти, где они живут?

Брат и сестра уже поняли, что белый мальчик не причинит им вреда. Они с интересом слушали незнакомую речь и улыбались.

До юнги наконец дошло, что с таким же успехом он мог бы говорить с деревом, у которого они стояли. Тогда он перешел на ломаный русский язык, почему-то решив, что так его скорее поймут.

– Ваша знает, где белый люди живут? Голландский белый люди? Ну, у которых еще ружье есть, бух-бух!

– Бук-бук, – повторила девочка и засмеялась.

Спартак плюнул с досады. Но вдруг его осенило. Он поднял палочку и начал рисовать на песке, как умел, голландского солдата: шляпа, шорты, карабин на плече. Потом ткнул в себя и изобразил поиск: приставил ладонь козырьком ко лбу и стал озираться. Выглядел он в эту минуту очень смешно.

Бару, однако, его понял. Он кивнул, сказал что-то девочке, показывая на деревню, очевидно, отослал сестру домой, и сделал юнге знак следовать за ним. Тэн осталась стоять, глядя им вслед.

Они шли по тропе, пробитой в мангровых зарослях. Именно пробитой, прорубленной топором или большим ножом, потому что если ступить шаг в сторону, ни за что не продерешься сквозь хаотическое сплетение ветвей, корней, лиан… Спартак вспомнил, как ходил за лимонником и кишмишом в родную Уссурийскую тайгу, которая была чем-то сродни этим тропическим джунглям, может, густотравьем, лианами, первородной запущенностью зарослей.

Тропа стала круто взбираться на гору. Бару, шедший впереди, не сбавил шага, продолжал двигаться все так же быстро и неслышно. А Спартак вскоре начал задыхаться, спотыкаться: сказывалась отвычка от долгих переходов. Некоторое время он терпел, потом еще немного продержался на самолюбии и, наконец, не выдержал:

– Слышь, Боря, подожди… Давай малость передохнем…

Бару понял, послушно остановился, присел на корточки. Вынул из мешочка, висевшего на шее, – своеобразного «кармана» – коротенькую самодельную трубочку, набил ее табаком. Ловко высек кресалом искру, прикурил от тлеющего трута – заранее опаленной тряпицы. Сизый дымок потянулся вверх, распугивая москитов.

– А я бросил курить, – небрежно сказал Спартак. – И тебе, между прочим, советую… Никотин – яд!

Похоже, Бару опять его понял. Он улыбнулся, высыпал из трубочки горячий пепел на землю и затоптал его босой ногой, не почувствовав, судя по всему, никакой боли.

– Ну ты даешь! – зауважал его юнга. – Ладно, пошли дальше…

Голландцы приветливо встретили Малявина и неприязненно покосились на туземца. Ван дер Брюгге что-то резко сказал Бару, и тот остановился как вкопанный. Спартака же лейтенант повел к дому, построенному из крепких досок и выглядевшему по-европейски. Юнге показали пост, поделились с ним хинином, дав при этом понять, что его осталось очень мало, а на прощание подарили банку сгущенного молока.

Когда ребята отошли от поста на некоторое расстояние, Бару обернулся в его сторону и что-то сердито прокричал. «Не любит голландцев! – догадался Спартак. – Все правильно: как они к нему, так и он к ним!»

– Не переживай! – сказал он. – Сегодня голландцы есть, а завтра они тю-тю! И будете вы хозяевами на своем остроте!

Юный туземец кивнул. Спартак подумал: «Во чудеса! Понимаем друг друга без переводчика. Сказать кому – не поверят!» И чтобы укрепить ниточку понимания, протянувшуюся между ними, начал расспрашивать своего спутника, как на языке зяго называются деревья, земля, небо – все, что видели глаза. Спартак повторял называемые ему слова, а Бару хохотал над его произношением.

– Ладно, ладно, смейся, – ворчал юнга. – А скажи-ка: море, остров, человек… Ну-ка!

Бару послушно повторял, и теперь уже была очередь Спартака смеяться.

Так они дошли до деревни. На окраине, на том самом месте, где ее оставили, стояла Тэн. Не говоря ни слова, она ухватила брата за палец и засеменила рядом.

По мере приближения к центру деревни становились слышнее рокотание барабанов и резкий визг пищалок. Бару указал в этом направлении рукой и что-то сказал Спартаку. «На праздник зовет», – сообразил юнга. Конечно, интересно было бы посмотреть, но ведь его ждут – беспокоятся товарищи, больной братан. Бару снова сделал приглашающий жест. Неудобно было Малявину отказывать новому другу, тем более что тот водил его к голландцам, хотя ему наверняка не хотелось идти туда…

– Ладно, пойдем. Только на минутку.

Островитянин радостно заулыбался и сказал что-то Тэн, которая тоже просияла. Она вообще не сводила глаз с белого мальчика.

На поляне, у хижины вождя, сидело на земле, образовав круг, все племя. Островитяне ярко раскрашены и празднично одеты, если можно так сказать о наряде туземцев: разноцветные перья в волосах, бусы из кораллов и ракушек, на руках и ногах травяные браслеты, за которые заткнуты свежие цветы.

В центре круга мужчины – одни в жутких громадных масках, другие без масок, с копьями – исполняли какую-то воинственную пляску. Изображалась, наверное, борьба людей со злыми духами.

Появление Спартака в сопровождении ребят было встречено приветственным гулом. Вождь племени, толстый старик, весь покрытый татуировками, усадил юнгу на самое почетное место – между собой и жрецом.

Танец, который длился долго и был довольно однообразным, не очень понравился Спартаку, но он по окончании его вежливо похлопал в ладоши, чем, кстати, немало поразил островитян. А вот следующий номер его заинтересовал, это было необычное представление.

В круг вошли пятеро мужчин и одна женщина. Все они были вымазаны с ног до головы белой краской. Барабан загрохотал быстро и тревожно, высокие звуки дудок стали напоминать вой ветра. Шестеро артистов повалились на траву и застыли в живописных позах, изобразив не то спящих, не то мертвых. В круг вбежал еще один туземец, этот был в своем обычном обличье. Он увидел лежащих, обернулся назад, помахал кому-то. Появилось еще несколько человек. Они опустились на одно колено, как в каноэ, и, гребя воображаемым веслом, «поплыли» к тем шестерым…

Спартак начинал понимать: показывалась история спасения коперниковцев. Он увидел то, чего не мог видеть раньше: как их неуправляемую шлюпку ветром вынесло на рифы, как застряла она между двух валунов, как подошли на своих каноэ островитяне, которые перевезли моряков на берег.

Спартак смотрел пантомиму не отрываясь и даже не замечал, как менялось выражение его лица: он то хмурился, то улыбался, а то и прости открывал в изумлении рот. Очень здорово было все показано, как в на стоящем театре!

Когда представление окончилось, он долго аплодировал. Бару и Тэн, подражая ему, тоже хлопали в ладоши. Праздник еще продолжался, но юнга ушел. Он спешил к своим.

ХЛЕБ ДА СОЛЬ

Откинулась циновка, прикрывающая вход, и вошли два туземца с корзиной. Принесли еду: жареную рыбу, плоды хлебного дерева, убикаю[136]136
  Убикаю – тропический овощ, напоминающий по вкусу картофель.


[Закрыть] и несколько кокосовых орехов. Коперниковцы поблагодарили островитян и сели обедать. Только доктор почему-то не спешил присоединиться к товарищам. Он задумчиво мерил шагами хижину.

– Игорь Васильевич, что же вы?.. – позвал его Спартак. – Садитесь с нами.

Доктор подошел.

– А не кажется ли вам, друзья, что мы… гм… стали в некотором роде нахлебниками?

Все недоуменно воззрились на него.

– Да, да, нахлебниками жителей деревни, которым и без нас живется не очень сытно. Считаю, что мы достаточно окрепли и должны сами добывать, как говорится, хлеб насущный. К больным, разумеется, это не относится…

Володя Шелест приподнялся на локте.

– Что до меня, то я здоров и готов выполнять любую работу. Ну честное комсомольское, Игорь Васильевич, я отлично себя чувствую!

– Лежи, лежи! Мне лучше знать, как ты себя чувствуешь… – ворчливо сказал доктор и покосился в ту сторону, где лежал Витька Ганин.

Спартак перехватил этот взгляд. Он давно заметил, что белобрысый больше всех беспокоит доктора. Витька выглядел совсем здоровым, он даже поправился, но вел он себя как-то странно: сутками не вставал с лежака, не отвечал на вопросы, смотрел, не отрываясь, на дверь. Ко всему безразличный, он оживлялся только когда приносили пищу, ел жадно и неопрятно.

– Так вот я предлагаю, – продолжал Игорь Васильевич, – завтра же с утра отправиться в лес на заготовку продуктов питания. Со мной пойдут Аверьяныч и Малявин. Светлана Ивановна останется с больными. Нет возражений?

Возражения были. Со стороны Шелеста и Рур. Доктор, однако, слушать их не стал, ему гораздо интереснее было узнать мнение боцмана о предстоящей экспедиции.

– Проводника надо, Васильич. Мы ведь не знаем здешнего леса. Опять же, что годится в пищу, а что нет, тоже нам неизвестно. Наберем еще какой отравы, яс-с-сное море!

– Да, проводник нужен. А найти его попросим юнгу. У него, по-моему, уже отличные контакты с местным населением, так или нет, Великий ИИИ?

Спартак смущенно кивнул. В самом деле, за последние дни он очень сдружился с Бару, они уже свободно объяснялись. Темнокожий паренек часто заходил в гостиницу или ждал на улице в надежде, что вот-вот выйдет Парта и они будут играть в ножички или в городки. А его сестренке Тэн больше нравились пятнашки и прятки. Даже взрослые с интересом наблюдали забавы, которым обучил деревенскую детвору белый мальчик. Племя присвоило Спартаку пышный титул, который коперниковцы с трудом и весьма приблизительно перевели как Великий Изобретатель Интересных Игр, что дало морякам повод для постоянных дружеских шуток над юнгой.

Едва Спартак показался на улице, как к нему подбежал Бару с самодельной городошной битой в руках. Он весело сверкал белозубой улыбкой и показывал на площадку, где уже была составлена фигура «Бабушка в окошке, или Пулеметное гнездо».

– Потом, Боря, потом сыграем. А щас ты мне вот что скажи…

Он растолковал приятелю, что завтра он и его товарищи собираются в джунгли на промысел, и попросил, чтобы кто-нибудь из местных жителей сопровождал их. Бару сказал, что это может сделать его отец, да и сам Бару тоже пойдет с удовольствием. На том и порешили. После чего начали сражаться в городки, собрав вокруг себя, как всегда, толпу зевак. Все болели, естественно, за Бару, одна Тэн – за Спартака.

Утром, как только солнце сменило луну, в гостиницу пришли Бару и его отец Лао, молчаливый высокий мужчина. Они принесли с собой три больших ножа-парана, две высокие корзины и несколько мотков веревки; за спинами у них висели луки, на груди мешочки со стрелами и некоторыми хозяйственными мелочами.

Коперниковцы по сравнению с островитянами выглядели бледно: ни снаряжения, ни вооружения. Доктору предложили взять револьвер, в котором еще оставалось несколько патронов, но он отказался.

Спартак подошел к Володе:

– Поправляйся. И не скучай…

– Скучать не буду, – что-то уж очень живо пообещал братан, и глаза его хитро блеснули.

Коперниковцы и туземцы вышли из хижины и направились по тропе в джунгли. Мужчин, как и положено, провожали женщины – Светлана Ивановна и Тэн. На окраине деревни они остановились и долго махали вслед уходящим, пока тех не поглотили заросли.

Вошли в джунгли – и словно наступил вечер: солнечные лучи не пробивали густую листву, похожую на сплошной зеленый потолок. Здесь стояла приятная прохлада, пахло прелью, слышались резкие крики птиц, перелетающих с дерева на дерево, порхали яркие бабочки, некоторые из них были крупнее птиц.

Спартак смотрел на свисающие отовсюду лианы, и они казались ему змеями. Он сказал об этом Аверьянычу, шедшему рядом. Боцман усмехнулся:

– Ты, главное, наоборот не ошибись: змею за лиану не посчитай, яс-с-сное море!

Спустя несколько часов трудного пути сквозь джунгли – нередко приходилось пускать в ход параны – отряд достиг довольно большой рощи кокосовых пальм. Голые стройные стволы уносились в вышину и где-то там, в небе, заканчивались пышными кронами со свисающими во все стороны громадными перистыми листьями. У основания вай кучками лепились кокосовые орехи.

Но что это? Крона одной из пальм вдруг зашевелилась, словно от набежавшего ветра, хотя стояла тишь, и в просвете показалась чья-то скалящаяся мордочка. Да это никак…

– Обезьяны!

– Нас опередили, яс-с-сное море! Конкуренты!

– А может, заставим их на нас поработать? – пошутил Игорь Васильевич. – Синдбад-Мореход, помнится, делал так: дразнил обезьян, кидал в них камни, а они в него начинали бросать орехами. Ему оставалось только собирать их и складывать в мешки.

Спартак тут же решил попробовать этот способ. Он поднял с земли несколько камней и стал бросать их в крону пальмы. Послышалось испуганное верещанье, и зверьки, ловко перемахивая с дерева на дерево, ретировались поглубже в джунгли.

– Не та обезьяна нынче пошла, – прокомментировал Аверьяныч. – Сдается без боя.

Между тем Лао и Бару сняли с себя луки и мешочки со стрелами, привязали к поясу ножи и начали взбираться на пальмы. Делали они это как-то странно: словно шли по стволу, обхватив его руками. Почти одновременно отец и сын достигли крон. Послышались глухие удары паранов, и первые орехи начали падать на землю.

Спартак, засунув за веревочный пояс нож, подошел к намеченной пальме, взялся за ствол и полез. С немалым трудом добрался он до вершины.

Отдышавшись и оглядевшись, помахав друзьям, юнга вытащил из-за пояса тяжелый паран и принялся рубить короткие мясистые плодоножки, на которых держались орехи. Как бомбы, они падали на землю, подпрыгивая и откатываясь. Аверьяныч и Игорь Васильевич собирали их, складывая в кучу.

Островитяне по вполне понятным причинам заготовили орехов в несколько раз больше, чем моряки. Когда работа была закончена, Лао что-то коротко сказал сыну, и тот начал перетаскивать плоды со своей кучи в соседнюю, принадлежавшую Спартаку и его товарищам. Коперниковцы заметили ему, что он, видимо, ошибся, не туда складывает орехи, но Бару объяснил, что никакой ошибки нет, что по их законам все совместно добытое на охоте или на сборе плодов делится поровну на всех участников.

– Ну, раз такой закон, – развел руками доктор. – Тогда что ж, спасибо. Однако как мы унесем все это?

Кучи кокосовых орехов и в самом деле были огромными, они не поместились бы в корзинах, принесенных туземцами. Бару растолковал жеста-ми и словами, что орехи не надо нести, они сами доберутся до деревни.

– Что, ножки им приделаем и они сами пойдут домой? – съехидничал Малявин и даже пальцами показал, как это будет. К его удивлению, юный туземец согласно кивнул головой.

Тем временем молчаливо работающий Лао, нагрузив одну корзину с верхом, потащил ее к реке, протекавшей шагах в тридцати от рощи. Бару поспешил сделать то же самое.

– Ясно, – догадался доктор. – Они хотят сплавить орехи по реке. Очевидно, это та самая речка, что впадает в лагуну возле деревни. Только ведь раскидает кокосы по всяким протокам, потом и половины не соберешь…

Аверьяныч жестом остановил его: дескать, не спешите с выводами. Сам он внимательно наблюдал за действиями островитян. Они взяли толстую длинную веревку, сделали из нее петлю, опустили на воду. Пока сын держал свободный конец, Лао связывал по два ореха и вешал их на канат по всей окружности, делая нечто вроде поплавков. Свободное пространство в круге стали забрасывать плодами. Получалось подобие плота.

– Ловко придумали, хлопцы! – восхитился Аверьяныч и тоже начал делать петлю. Игорь Васильевич и Спартак помогали ему.

Когда плоты были готовы, Лао настелил сверху толстым слоем нарезанную траву и пальмовые листья. Теперь на этих сооружениях можно было даже стоять! На первый плот встал Бару, на второй – Спартак. Отталкиваясь от дна бамбуковыми шестами, мальчики поплыли по реке.

Немного жутковато было стоять на шевелящемся, словно живом, плоту – ноги пружинили, то и дело терялось равновесие, но юнга держался. Моряк он или не моряк! Угадав его состояние, боцман крикнул:

– Молодец, юнга! Держись, яс-с-сное море!

Взрослые возвращались по берегу. Дорогой собирали дикоросы, на которые указывал Лао. Когда подходили к деревне, корзины были полны. Чего там только не было! Бананы, плоды хлебного дерева, манго, папайя, дуриан и даже побеги молодого бамбука, которые Аверьяныч обещал засолить: «от квашеной капусты нипочем не отличить, яс-с-сное море!», совсем забыв о том, что соли нет…

В гостинице усталых и голодных промысловиков ожидал сюрприз – горячий вареный убикаю с маслом и солью! Было от чего прийти в изумление.

– Откуда такое богатство?!

Светлана Ивановна, раскрасневшаяся от стряпни у очага, буднично объяснила:

– Маслом нас угостила мама Бару и Тэн. А соль принес Володя.

– Но откуда?

Моторист смущенно улыбнулся и махнул рукой, о чем, мол, говорить. Только после настойчивых расспросов нехотя рассказал, как было дело. Улучив момент, когда Рур задремала, он выскользнул из хижины и отправился на берег моря. Там он насобирал моллюсков, съедобных водорослей, поймал небольшого краба. Но решил, что без соли все это будет не очень вкусно. И тут его взгляд упал на веточку, побывавшую в морской воде и затем высушенную солнцем; она, как инеем, была покрыта блестящими кристалликами соли. Сама природа подсказывала, что делать. Конечно же, выпаривать соль из морской воды. Только для этого нужна металлическая посуда, а ее у коперниковцев не было…

Но давно заметно: если чего-то сильно захочешь и не будешь сидеть сложа руки, обязательно все получится. Бродя по берегу и внимательно разглядывая различный мусор, выброшенный прибоем, Володя нашел две помятые цинковые воздушные банки – это с их разбитой шлюпки. Еще раз выручал моряков погибший «Коперник»…

Володя вскрыл банки ножом, расплющил их камнем, загнул края, сделал поддоны. Соорудил очаг, насобирал топлива – плавника, в изобилии валявшегося там и сям, развел сильный огонь. Вода испарялась, а соль оседала на дне. Она была горьковатой, но вполне годилась в пищу…

– Вот и вся механика, – закончил моторист. – Сначала мы добывали пресную воду, а теперь наоборот – соль.

Теперь у нас есть свой хлеб и соль.

ДОЖДИ, ДОЖДИ…

Вовремя запаслись провизией коперниовцы: на Латуме начался сезон дождей. Они шли с января по март. Но непогода в тропиках была совсем не такой, как, скажем, в родном Приморье. Там мелкий, нудный дождик не прекращается по нескольку суток, и даже когда он перестает, плотный облачный покров еще долго держит в плену солнце, и погода стоит сырая, холодная. Здесь же непродолжительные, но сильные, тяжелые ливни чередовались с одуряющей жарой и духотой.

Так и на Латуме. С утра проливался короткий мощный ливень, лужи становились по колено; где-то к полудню выходило солнце, и начиналась парная, а вечером набухшие, чернеющие облака снова надвигались на остров. Как только выпадала пауза между дождями, моряки, по предложению Игоря Васильевича, шли на берег. Еще в первые дни пребывания на острове доктор заприметил небольшую одинокую скалу у самой воды, очертаниями своими очень похожую на трехгранный обелиск.

– Чем не памятник нашему «Копернику»! – воскликнул Игорь Васильевич. – Надо только очистить ее от лишайника, отшлифовать, насколько это возможно, и написать имена погибших товарищей.

Вот так и трудились, пока очередной ливень не загонял их обратно в хижину. Чинили изрядно потрепанную одежду, плели корзины и циновки, изготовляли различную кухонную утварь, готовили пищу. Светлана Ивановна с помощью Тэн, которая вместе с братом почти ежедневно приходила в гости, научилась делать из кокосового молока масло и печь лепешки из плодов хлебного дерева.

По вечерам зажигали самодельную плошку и подолгу сидели вокруг нее, слушая истории из богатой приключениями жизни боцмана или пересказы интересных книг, прочитанных доктором. Оба рассказчика старались не только развлечь своих товарищей, но и сами отвлечься от тягостных дум о родственниках: у Аверьяныча воевал сын, а у Игоря Васильевича отец и мать остались в оккупированной врагом Белоруссии…

После окончания работ по дому Спартак уселся на циновку и начал что-то строгать перочинным ножом. Возле него на корточках сидели Бару и Тэн, они с любопытством следили за работой. Колесики катушки из-под ниток юнга сделал зубчатыми, как шестеренки, прикрепил резинку, закрутил ее с боков короткими палочками. Осторожно поставил свое изделие на пол, отпустил, и оно поползло, с легкостью вездехода преодолевая неровности пола. Юные островитяне зацокали языками от восторга.

– Что это? – спросил Бару.

– Танк, – ответил Спартак и, подумав, добавил: – Или трактор.

Он объяснил, как мог, назначение той и другой машины. Танк не произвел впечатления на Бару; наверное, потому, что он ни с одним знакомым предметом не мог сравнить его, а вот трактор, с помощью которого можно корчевать джунгли, пахать землю, восхитил его.

– У нас дома много тракторов, – сказал задумчиво Спартак, – но сейчас нам нужны танки!

Бару, как мог, объяснил, что и у них когда-нибудь будут тракторы:

– Один, два, три… Много!

– Конечно будут. А пока бери этот. Дарю.

Маленький туземец схватил игрушку, словно боясь, что его белый друг передумает. Сестра с завистью смотрела на него. Перехватив взгляд и поняв ее состояние, Светлана Рур протянула девочке фарфорового болванчика в виде китайчонка. Тэн была счастлива.

…Дожди кончились, но Спартак по-прежнему не выходил из хижины: его уложил на нары жестокий приступ малярии. Слег и Аверьяныч. Старый моряк пробовал шутить: «Ничего не попишешь, яс-с-сное море! Настала наша очередь!»

Именно в эти дни на Латуму прилетел наконец голландский самолет за лейтенантом ван дер Брюгге и его солдатами. Это был гидроаэроплан, и сел он на акватории лагуны. Все коперниковцы, за исключением больных, побежали на берег. Даже Ганин поднялся ради такого случая.

Раньше всех вернулся в гостиницу Володя Шелест. Он был явно огорчен, хотя изо всех сил старался это скрыть.

– Понимаете, – смущенно и даже почему-то виновато рассказывал он больным, – летчик сказал, что от нас могут взять только одного человека: аппарат-де перегружен… Думаю, он не врет. Решили отправить Ганина, вы же знаете: он немного не в себе… – Володя помолчал, потом обеспокоенно спросил: – Не обидитесь, что не вас?

Если бы у Спартака были силы, он с жаром воскликнул бы, что конечно нет, что он все равно бы один ни за что не полетел, но он только молча покачал головой.

– Нехай едет, яс-с-сное море, – равнодушно отозвался боцман. – Без него спокойнее…

– А еще мы спросили у летчика, как дела у наших на фронте. Говорит, весь февраль наши наступали, гнали фашистюг от Москвы четыреста километров, освободили много городов и сел!

Не было у больных сил и радоваться. Но зато нет лучшего лекарства, чем весть о победах твоей Родины.

Ганин улетел, и больше коперниковцы никогда его не видели.