Текст книги "Легенда о рыцаре тайги. Юнгу звали Спартак (Историко-приключенческие повести)"

Автор книги: Владимир Щербак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Таким, запутавшимся одной ногой в стремени, и настиг его Яновский. Выбил ружье из рук, сгреб бандита за шиворот. В эту минуту Мирослав напоминал былинного Илью Муромца, когда тот изловчился и схватил-таки шкодливого Соловья-Разбойника. Злость у фермера уже прошла, и он насмешливо спросил:

– Ну что, почтеннейший, вы еще не поняли, что наши встречи не приносят вам ничего хорошего?

В сопровождении Андрейки и Сергуньки подошел капитан Хук. Он был настроен не так благодушно, как его друг. Не сводя горящих ненавистью глаз с хунхуза, Фабиан зарядил ружье и поднял его.

– Отойдите в сторону, Мирослав!

– Во сян хо! – завизжал толстяк, падая на колени и закрывая лицо руками, словно это могло спасти его от пули. – Во сян хо![107]107
  – Я не хочу умирать!


[Закрыть]

Почему-то именно в эту минуту Андрейке привиделось никогда до этого не вспоминавшееся удэгейское стойбище на берегу большой реки; из забытья выплыло лицо молодой красивой женщины, вот так же упавшей на колени перед чудовищем в человечьем обличье…

– Это он убил мою маму! – крикнул мальчишка.

– Не только твою, – сурово сказал Яновский, взглянув на Сергуньку. – Многих осиротил этот бандит. И все же… капитан, прошу вас, не надо, не пачкайте рук… Пусть его живет, если сможет… Бог шельму метит, и добром он все равно не кончит.

Фабиан нехотя опустил ружье.

– Встань!! – сказал Мирослав поверженному, валяющемуся в пыли врагу. – Ты свободен. Но помни, Ван Ювэй, будущего у тебя нет[108]108
  Имя Ван Ювэй означает: имеющий большое будущее.


[Закрыть]. Будущее – у них! – И он возложил ладони на головы обоих мальчуганов – темноволосую и белую. – А теперь пшел отсюда, пока я не передумал!

Толстяк подхватился и бросился бежать, кидаясь из стороны в сторону.

– Думает, что выстрелим в спину, – усмехнулся Чжан Сюань. – По себе судит, мерзавец!

К полудню, когда дружина собралась в обратный путь, из Посьета приехали на двух линейках жандармы, возглавляемые пожилым, выслужившимся, очевидно, из низов, поручиком и следователем Осмоловским. Капитан Хук при виде его нахмурился и отвернулся. Старшина дружины рассказал начальству о стычке с шайкой Вана, передал жандармам нескольких захваченных бандитов.

– А где же главарь? – поинтересовался следователь.

– Ушел, – лаконично ответил Чжан Сюань.

– Как это ушел? Сбежал или отпустили?

Китаец промолчал.

– Тебя спрашивают или нет, желтая образина?! – выкрикнул поручик.

Мирослав решительно вмешался.

– Во-первых, милостивый государь, прекратите оскорблять человека. А во-вторых, Вана отпустил я.

– С кем имею честь? – вздернул подбородок Осмоловский.

– Мирослав Янович Яновский, фермер.

– Я так и думал-с. На каком же основании, позвольте вас спросить, вы отпустили матерого разбойника?

– А без всякого основания! Отпустил – и вся недолга! Вот когда вы поймаете его – вы будете вольны делать с ним что вам заблагорассудится.

Следователь покраснел.

– Хорошо-с. Мы поговорим с вами в другом месте.

– Вряд ли у меня найдется для вас время. Я человек занятой. Прощайте.

Проводив взглядом отъехавшие линейки, Мирослав весело сказал:

– Ничего, внакладе не остался: нашу победу припишет себе. – Он оглядел стоявших вокруг него людей. – Ну, друзья, по коням! Дома работа ждет.

ЭПИЛОГ

Прошел год…

– К вам можно, Мирослав?.. – В кабинет, нерешительно приотворив дверь, заглядывал Фабиан Хук.

– Входите, дорогой капитан, входите! – Яновский, взлохмаченный, в домашнем халате, сидел перед бюро и что-то быстро писал. – Извините, через минуту я буду к вашим услугам. Присаживайтесь и – так и быть! – закуривайте свою трубку.

Капитан опустился в кресло, закурил и стал разглядывать коллекцию насекомых в энтомологических ящиках, расположенных вдоль стен. Особенно роскошны были бабочки; наколотые на булавки, с расправленными крыльями, они тянулись ровными длинными рядами, от крупных – в ладонь – махаонов до маленьких – в ноготь – ночных совок. Природа немало потрудилась, чтобы создать такое разнообразие форм, рисунков, красок…

Мирослав меж тем закончил свою работу. Он посыпал исписанный лист промокательным песочком, затем осторожно сдул его. Встал и протянул Фабиану руку.

– Здравствуйте. Простите мне мой домашний вид. Вдохновение, знаете ли, накатило, даже переодеваться не стал…

– Вдохновение?

– Да. В газету писал.

– О чем, если не секрет?

– Понимаете, со мной произошел необъяснимый, прямо-таки чудесный случай! На днях мне… Впрочем, давайте-ка я лучше прочитаю вам свое письмо в газету. Слушайте…

«М. Г. г-н Редактор! В начале июня подошла к нашему сидеминскому берегу корейская шлюпка и выбросила на песок громадный тюк. Корейцы на вопрос: „Что это означает?“ ответили: „Мурунда“[109]109
  Не понимаем (корейск.).


[Закрыть] – и поспешно вышли в море.

На тюке была написана моя фамилия, и по раскупорке оказалось в нем несколько тысяч виноградных чубуков 6 сортов и 10 пачек прививок разных сортов груш и яблок.

Позвольте, г-н Редактор, на страницах Вашей газеты принести мою сердечную благодарность неизвестным жертвователям. Я получил от них подарок несравненно большей цены, чем они думают: они убедили меня, что я до сих пор, помимо напрасных затрат, не знал самого верного способа акклиматизации в этом крае привозных фруктовых деревьев… Мне подарили новую эпоху в моих опытах садоводства.

Приношу неизвестным жертвователям мою глубокую признательность и желаю им от всей души испытать такую же радость в их начинаниях, какой они наделили меня».

– Вот и все, дальше – подпись… Итак, что скажете?

– Ну, что сказать? Все как будто верно… Впрочем, я мало что смыслю в садоводстве.

– Да я не о том! Как вы думаете, кто этот доброхот? И почему он пожелал остаться неизвестным?

– Откуда же мне знать? Вы многим людям сделали и делаете добро, вот кто-то и отплатил вам тем же.

– Найти бы мне его! Расцеловал бы от всей души!

Капитан Хук отвернулся к коллекциям, чтобы скрыть улыбку. Он вспомнил, как закупал, советуясь с опытными садоводами, все эти черенки в Америке, как трясся над ними во время долгого обратного рейса к русским берегам, как, наконец, здесь, в Приморье уговаривал местных корейцев помочь вручить Яновскому подарок; они боялись, не причинит ли какого вреда их соседу и другу этот громадный таинственный тюк, и согласились лишь тогда, когда их убедили, что фермер будет только рад, получив его…

– Нет, Мирослав, боюсь, нам этой загадки не разгадать. Разве только пригласить сыщика, например нашего знакомого следователя Осмоловского?

– Ну уж увольте меня от этого господина!.. Ладно, бог с ним, с именем жертвователя. Только благодаря его бесценному дару (ну и моим скромным усилиям) в Приморской области будут цвести сады!

– Мирослав, вы меня просто поражаете! Я как-то попробовал подсчитать все ваши профессии, так сбился со счета: рудознатец, коннозаводчик, метеоролог, оленевод, археолог, орнитолог, энтомолог… Теперь вот еще и садовод! Я недавно слышал, что вы здесь, на Славянском полуострове, посадили кедровую рощу, придав ей очертания громадной буквы «Я»… Это правда?

Яновский в смущении подергал себя за бороду.

– Мм… было что-то в этом роде… Появилось вдруг такое, знаете, мальчишечье желание оставить на земле память о себе…

– Да вы и так ее оставили делами своими! Действительно, мальчишество… Ведь это «Я» только птицы смогут увидеть!

– Ничего, когда-нибудь и люди увидят.

– Вы что же, думаете, что мы научимся летать?

– Мы с вами, наверное, нет, а вот Андрейка и Сережа или их дети – наши внуки – обязательно!

Друзья помолчали. Капитан Хук раскуривал трубку, потухшую во время разговора. Пыхнув несколько раз ароматным дымком, он первым нарушил молчание:

– О сыщиках мы давеча говорили… Вчера я встретил Чжан Сюаня, он рассказал, что в тайге нашли останки двух человек. Один – неизвестный искатель женьшеня – убит выстрелами в спину, а другой растерзан тигром. Высказано предположение, что этот второй – хунхуз Ван Ювэй…

– Вот как? Ну что ж, я ведь говорил: бог шельму метит. Его наказала сама тайга…

Прошло сто лет…

Вертолет пожарной охраны совершал дежурный рейс над тайгой. Пестрядинный ковер осеннего леса без конца и без края расстилался под винтокрылой машиной. Вертолетчики внимательно и озабоченно рассматривали его: в такую сушь глаз да глаз за тайгой нужен!

Вдруг один пилот тронул другого за рукав:

– Глянь, Сергеич, вон там, слева, кедровник здорово на букву «Я» похож!

– Это у тебя фантазия разыгралась…

– Да ты посмотри сам!

– Вообще-то… есть сходство… Природа и не на такие штуки способна… Ладно, не отвлекайся! Сейчас осмотрим еще один квадрат…

Вертолет, переходя в новый район, прошелся над плантациями совхоза «Женьшень». Из края в край поле исполосовано длинными рядами деревянных щитов. Это притенительные каркасы, закрывающие грядки, на которых растет самое дорогое на свете растение – корень жизни. Молодые и пока еще слабые, они произошли от своих таежных предков, может быть, тех, что выросли из ягод, посаженных безвестным корневщиком, политых его потом и кровью.

Кто знает…

ЮНГУ ЗВАЛИ СПАРТАК

ФОРМА «РАЗ»

Пришла зима, бесснежная, ветродуйная владивостокская зима. По улицам, как по трубам, со свистом помчались пронизывающие ветры, сдувая остатки снега, выпавшего еще в начале ноября, полируя поземкой лед в Амурском заливе, нагоняя тоску в душу.

И так день за днем. Но иногда что-то не ладилось в небесной механике, что-то там такое ломалось: ветер умирал, небо набухало сырой ватой и начинал валить снег. Такое бывало, может, раз за зиму, но зато за два-три дня городу выдавался весь положенный по зимней норме снег. Тогда Владивосток брал лопату и начинал откапывать себя. Для взрослых это было хлопотное время, для детей веселое: они возводили снежные крепости и пулялись снежками, делали снеговиков и катались на санках.

…Стоял декабрь, но Спартаку Малявину, вся одежда которого состояла из трусов и белого чехла от бескозырки, было очень жарко. Он был бы не прочь очутиться сейчас хоть на полчаса в родном городе, где вовсю ярится зима, зачерпнуть горсть пушистого снега, лизнуть его языком… Но далеко он был от Владивостока, за тысячи миль, а точнее, в Макасарском проливе, разделяющем острова Борнео и Целебес[110]110
  Борнео и Целебес – ныне острова Калимантан и Сулавеси в Индонезии.


[Закрыть], совсем недалеко от экватора.

Спартак стоял на юте[111]111
  Ют – часть палубы на корме.


[Закрыть] парохода «Коперник» и задумчиво смотрел на искрящуюся и пенистую дорожку, что оставалась за кормой. «Коперник» совершал рейс Владивосток – Сурабая и был уже близок к порту назначения. А что касается самого Спартака, то по его скучающей позе можно было предположить, что он пассажир на этом пароходе. Однако в судовой роли[112]112
  Судовая роль – официальный список членов экипажа судна с указанием должностей.


[Закрыть]про него сказано вполне определенно…

– Юнга Малявин! – это крикнул, высунувшись из сходного люка, боцман. – Ты где прохлаждаешься, яс-с-сное море! Живо на мостик!

«Прохлаждаешься! – мысленно передразнил его Спартак. – На такой-то жаре! Ну и сказанул Аверьяныч!»

Боцманом на «Копернике» служил тот самый Иван Аверьяныч Скурко, который совсем еще недавно учил Малявина в числе других портовых мальчишек на ускоренных курсах юнг. Вообще многих старых знакомых встретил Спартак на этом пароходе, и в этом не было ничего удивительного, ведь во Владивостоке каждый пятый – моряк. Бывшая старшая пионервожатая из лагеря на Океанской Светлана Ивановна Рур стала радисткой, белобрысый Витька Ганин, знакомый с Первой Речки, – матросом, а самое главное, на «Копернике» работал мотористом сосед по дому Володя Шелест. Именно он и помог устроиться на судно своему младшему другу. Сирота Спартак Малявин называл его братаном.

Аверьяныч при встрече на пароходе почему-то сделал вид, что не узнает Малявина, хотя тот был его любимым учеником.

– Курсы, говоришь, закончил? Ну, посмотрим, чему тебя там научили. Скидок на малолетство не жди, я «дракон»[113]113
  «Дракон» – здесь: шутливое прозвище боцмана.


[Закрыть] еще тот!

А белобрысый Витька, когда Спартак впервые вошел в матросский кубрик, где ему предстояло жить, обрадованно воскликнул:

– Малявка, здорово! К нам? Ученичком небось, хе-хе!

– А сам-то ты кто?

– А я, брат, матрос! Хоть и без класса пока…

– Когда это ты успел?

Витька сделал таинственный жест: мол, не проболтаемся.

Тяжелым был этот рейс. Был – потому что сейчас он уже заканчивался, и моряки считали дни, оставшиеся до прихода в индонезийский порт Сурабаю. Вообще, как только началась война, плавать стало очень трудно. Если раньше многие дальневосточные суда работали чаще всего в каботаже – ходили в хорошо знакомых районах нашего побережья, то теперь им пришлось осваивать новые районы плавания. Капитаны повели суда к берегам Америки и Канады, Новой Зеландии и Австралии, Индии и Цейлона. Там, в дальних странах, советские моряки принимали на свой борт разные важные грузы, необходимые для фронта и тыла – для нашей победы, и, рискуя каждый день своей жизнью, доставляли их в родные порты.

Казалось бы, какой риск, ведь война шла далеко на западе? Но и здесь, на востоке, была опасная обстановка. Незадолго до выхода «Коперника» в море стало известно, что Япония напала на Перл-Харбор и другие военные базы США и Англии. И хотя между нашей страной и Японией сохранялся нейтралитет, от моряков требовались бдительность и осторожность. Вот почему суда ночью шли без огней, в тумане – без гудков, вот почему на мирных торговых судах устанавливались орудия и пулеметы, возле которых моряки несли постоянную боевую вахту.

Первый японский самолет Спартак увидел, когда «Коперник», пройдя Японское море, вошел в Западный проход Корейского пролива и с левого борта в туманной дымке обозначились берега одного из островов архипелага Цусима. Это было историческое, священное для всех русских моряков место гибели эскадры адмирала Рожественского.

Все моряки, свободные от вахт, столпились у борта, вглядываясь в зеленоватую пучину, словно надеясь увидеть там затонувшие корабли и останки героев, погибших, но не спустивших андреевского флага перед врагом. Надо было бы по давнему обычаю положить живые цветы на воду, но где их возьмешь зимой. Девушки – радистка, буфетчица и дневальная – положили искусственные. А первый помощник капитана тихо промолвил:

– Спите спокойно, русские воины. Родина помнит вас…

Он хотел еще что-то сказать, но раздался возглас вахтенного матроса:

– С оста идет самолет! Курс – на судно!

– Боевая тревога! – скомандовал капитан. Моряки разбежались по своим местам. Боевые расчеты стали к пулеметам и орудию.

Самолет с красными кругами на плоскостях и фюзеляже на бреющем полете шел над океаном, настигая «Коперник». Моряки настороженно следили за его действиями. Хотя беспокоиться вроде было не о чем: Япония, как известно, не воевала с нами, а принадлежность парохода к СССР была четко обозначена: на крышке трюма был нарисован большой государственный флаг, на бортах и корме написаны название и порт приписки. Но от самураев можно было ожидать всего: приморцы помнили Хасан…

Самолет прошел над судном, лег на правое крыло, сделал круг и вновь пронесся над «Коперником», на этот раз совсем низко, почти над самыми мачтами. Спартак даже разглядел летчика, его очки-консервы, зубы, оскаленные в ухмылке, и большой палец, опущенный книзу. Заметили этот жест и другие моряки.

– Намекает, что ли? – ворчали одни. – Дескать, скоро пойдете ко дну, как цусимцы!

– Это мы еще посмотрим! – отвечали другие.

Самолет ушел. На судне дали отбой тревоге, – сделали запись в судовом журнале об этом случае и продолжали рейс. Японские самолеты еще не раз появлялись, все они вели себя вызывающе: облетали судно, нарушая международные правила, пикировали на него, но дальше этих «шуточек» дело, к счастью, не заходило.

Однажды – это было уже в Восточно-Китайском море, на траверзе[114]114
  Траверз – направление, перпендикулярное курсу судна.


[Закрыть] островов Рюкю – «Коперника» нагнал и пошел с ним параллельным курсом японский военный корабль – эсминец. Он приказал судну застопорить ход, а потом, приблизившись до одного-полутора кабельтовых, начал задавать вопросы по международному своду сигналов. На реях «Коперника» тотчас взвивались разноцветные флаги – ответы. Боцман Аверьяныч, стоявший рядом со Спартаком, читал вслух этот диалог, а заодно сердито комментировал его:

– Название судна?

– «Коперник». (Читать не умеешь, что ли?)

– Откуда идете?

– Из Владивостока. (Откуда же еще!)

– Куда идете?

– В Сурабаю. (Но это не ваше дело!)

– Какой груз на борту?

– Груза нет. (А если б и был, вам-то что?)

– Сколько пассажиров?

– Пассажиров нет. (Вот привязался, яс-с-ное мо-ре!)

Дальше шли уже совсем бессмысленные и нудные вопросы о годе и месте постройки судна, о порте приписки и так далее. Всем стало ясно, что японец либо хочет задержать подольше «Коперник» и этих водах, либо просто издевается.

Капитан, потеряв терпение, сказал по переговорной трубе радистке:

– Товарищ Рур! Передайте открытым текстом во Владивосток: «Задержаны японским эсминцем. Ждем указаний».

Запищала морзянка, сообщение было принято как во Владивостоке, так и на японском корабле. Он поднял сигнал: «Можете следовать по назначению!» – и медленно, словно нехотя, отвалил влево.

– Катись колбаской по Малой Спасской! – крикнул ему вслед Спартак. Аверьяныч одобрительно потрепал его за чуб, но тут же строго сказал:

– Юнга, почему без дела шляешься? Сказано – суричить надстройку? Жив-ва!

– Есть суричить надстройку!

Закончив работу, Спартак поднимается в радиорубку. Юнге не от кого получать радиограммы – отец его, младший политрук, погиб в боях у озера Хасан, мать умерла, – но мальчишка любит бывать у радистов. И не только он один.

Все моряки, используя любой предлог, иногда даже выдуманный, то и дело заходят в это тесное помещение, сплошь заставленное аппаратурой, тихонько, чтобы не мешать радистке, садятся на маленький клеенчатый диванчик и слушают бесконечные ти-ти-ти-та-та-та, тщетно стараясь угадать, что они означают, какие несут в себе новости. Радио – единственная ниточка, связывающая моряков с Родиной, с родными…

С надеждой посматривает на Светлану Ивановну, принимающую радиограммы, судовой врач Кудрявцев. Юнга знает, что родители Игоря Васильевича остались в захваченном фашистами Витебске и что вряд ли он дождется в скором времени весточки от них. Доктор и сам это понимает, но все же надеется…

Надеется получить РДО и боцман Аверьяныч. Его сын, лейтенант Красной Армии, воюет сейчас где-то под Москвой. Но прячет радистка глаза от боцмана и доктора, словно в чем-то виновата перед ними.

Вечно хмурый силач-матрос Петренчук, даже получив радиограмму из дома, не уходит из рубки, ждет, не передадут ли очередную сводку Советского информбюро. Все знают, что накануне этого рейса он очень просился на фронт, но его, первоклассного специалиста, не отпустило пароходство. Наверное, поэтому он и хмурый…

Рур победно взмахивает листком с торопливо написанными строчками и, сняв наушники, читает срывающимся от волнения голосом:

– Вчера, шестнадцатого декабря, советские войска после ожесточенных боев овладели городом Калинином! Ура, товарищи!

Светлеют лица даже тех, кто не дождался вестей от своих родных, и раздается дружное «ура». А на крик является старпом и выгоняет – в который раз! – всех посторонних из радиорубки.

С каждым оборотом винта «Коперник» все дальше уходил на юг, с каждым днем становилось все жарче. Сначала моряки, совсем недавно покинувшие зимний Владивосток, радовались солнышку, то и дело блаженно щурились на него, загорали, используя редкие свободные минуты, но вскоре радоваться перестали: началась тропическая жара. Солнце из блага превратилось в наказание, или, как шутили моряки, «было светило, а стало ярило». В одежде стало работать невозможно, и капитан разрешил ходить раздетыми. По этому поводу на судне появилась еще одна шуточка: «Объявлена форма „раз“: часы, трусы, противогаз!»

Появились летучие рыбы. Спартак много слышал о них от старших, бывавших в южных широтах, вот наконец и ему довелось их увидеть. Стоял он однажды у борта, кругом пустынно, не видно ничего живого, и вдруг море словно выстрелило стайкой рыб. Взлетели они невысоко, но быстро, прочертили воздух серебряными телами и снова исчезли в волнах. Юнга сначала даже не понял, что это такое, потом только сообразил. Моряки рассказывали, что «летучка» мчит в воздухе со скоростью примерно восемьдесят километров в час и за один прыжок пролетает около сотни метров!

Когда у Спартака выдавалось свободное время, хотя боцман скучать не давал, он навещал братана. Для этого нужно было по многочисленным трапам с гремящими железными балясинами и скользкими поручнями спуститься в самое нутро парохода. Если наверху, на палубе, заливаемой неутомимым солнцем, стояла постоянная жара, то здесь, внизу, было настоящее пекло. Кочегары и мотористы работали обнаженными по пояс, с мокрыми полотенцами на головах. Их тела лоснились от пота, чумазые лица делали моряков похожими друг на друга. Спартак узнавал Володю по улыбке – широкий и белозубой. Стараясь перекричать шум машины, Шелест орал юнге в самое ухо:

– Ну как там, наверху?

– Жарко…

– У нас, как видишь, тоже не холодно. Вы во время работы хоть загорать можете…

– Какое там загорать! Я уже два раза весь облез!

Нос у Спартака был красный и облупленный. Володя, шутя, проводил под ним грязным пальцем, и у юнги появлялись черные «усы». Потом Шелест показывал ему свое хозяйство, выкрикивая объяснения. Спартак половину не слышал, половину не понимал, но, чтобы не обидеть братана, кивал с умным видом.

– Ну, а сейчас дуй наверх!

– Что, что?

– Дуй наверх, говорю! Вот-вот «дед»[115]115
  «Дед» – шутливое прозвище старшего механика.


[Закрыть] придет. Разорется…

Спартак поднимался на верхнюю палубу, с наслаждением вдыхал солоноватый воздух, и дневная жара после посещения машины уже не казалась ему такой нестерпимой. Он, прищурившись, смотрел на ярко-синее небо и отражающее его такое же синее море.

Но лучшими для юнги, как и для всей команды, были ночные часы. Ночь в южных широтах наступает быстро, здесь нет вечерних сумерек, и едва солнце скрывается за горизонтом, наступает тьма – густая, плотная.

Спартак бесшумно слезает с верхней койки и выскальзывает из тесного, душного и храпящего кубрика. Он поднимается на верхнюю палубу, ложится прямо на доски и смотрит в небо. Приятно так лежать и чувствовать, как твою обожженную дневным жаром кожу освежает морской ветерок, он словно гладит тебя легкой прохладной ладошкой. А над тобой – черное небо с тонким, непривычно перевернутым в виде чашки месяцем и со звездами, яркими и какими-то мохнатыми. Незнакомые звезды, чужое небо. Родная Полярная звезда откатилась почти до самого горизонта, а с другой стороны взошел известный лишь по книжкам Южный Крест. Палуба покачивается, и звезды покачиваются, будто шевелятся.

Долго-долго лежит так Спартак и не засыпает – не хочется. Потом слышит приближающийся легкий стук деревянных сандалий и улыбается в темноте: братан! Ему тоже не спится в кубрике. Он опускается на палубу рядом и тоже молча смотрит в небо.

– Ты о чем сейчас думаешь? – спрашивает Спартак. Он хочет сказать: «мечтаешь», но стесняется этого слова. Но Володя, кажется, понимает его.

– Ну, о многом… Что вот на днях придем в Сурабаю, возьмем груз и вернемся домой, что скоро кончится война и тогда я поступлю в училище на мехфак… Я о многом думаю, – повторяет он и вздыхает. Спартак удивляется: ведь и он о том же самом думает, точнее, мечтает. Только он будет учиться на штурмана…

Они лежат долго, почти полночи, но потом Володя, как старший и, следовательно, более благоразумный, говорит:

– Пора, братан, по кубрикам. Поймает нас здесь старпом – секир башка будет!