Текст книги "Царь Зла"

Автор книги: Вильям Кобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

В эту минуту, как бы в подтверждение слов секретаря, явился тюремщик:

– Господин секретарь, – сказал он, – вас спрашивает жандармский офицер.

– Что, не говорил ли я вам! – бросил секретарь уже в дверях.

Он отправился в канцелярию.

Там, действительно, был жандармский офицер. Забранное решеткой окно канцелярии выходило на тюремный двор, и секретарь увидел там арестантскую карету, оцепленную четырьмя жандармами.

– Это для отправки осужденного? – спросил он.

– По всей вероятности! – ответил офицер, подавая ему пакет с министерской печатью.

Секретарь с лихорадочной поспешностью сломал печать.

– Приказ перевести осужденного в Ла-Форс. Отлично!

– Данные мне инструкции предписывают действовать как можно быстрее, – сказал офицер.

– О, не беспокойтесь, – отвечал секретарь, – это дело не задержит вас! Оформим необходимые формальности, и в считанные минуты осужденный будет уже в ваших руках!

И он торопливо пошел в тюрьму.

Не прошло и нескольких минут, как с осужденного сняли смертную рубашку. Жак был вне себя от удивления. Он не верил своим глазам.

Двери тюрьмы открылись перед ним!

Полной грудью вдохнул он в себя струю свежего воздуха. Он чувствовал себя теперь гораздо сильнее, и твердым, уверенным шагом вышел из своего мрачного убежища.

– Вот и осужденный! – сказал секретарь, обращаясь к офицеру.

– Все документы в порядке? – спросил тот.

– Все – как следует. Все – как положено. Что же, теперь – с Богом! И желаю вам, сударь, – прибавил он, обращаясь к Жаку, – не возвращаться сюда больше!

– Вы не откажетесь дать мне руку на прощанье? – кротко сказал Жак.

– Конечно!

– Пойдемте, пойдемте скорей! Не в обиду будь сказано, однако позвольте заметить вам, господин секретарь, что теперь не время нежничать. У меня свои предписания!

– О, я-то не стану его удерживать, – улыбаясь, отвечал секретарь.

– А наручники? – спросил офицер, схватив за руки Жака.

– Зачем? Ведь он не убежит, – невольно вырвалось у секретаря.

– У меня свои предписания, – отчеканил офицер.

Через минуту, не успел еще Жак опомниться от изумления, вызванного в нем всеми этими неожиданными событиями, его уже втолкнули в карету, где сидели два полицейских агента и офицер. Карета тронулась. Тяжелые Двери тюрьмы с глухим шумом захлопнулись за арестантом. Громко раздавался стук лошадиных копыт о каменную мостовую.

Это была жизнь. Но была ли это свобода?

Прошло полчаса. Секретарь все еще оставался в канцелярии, болтая со священником и с чиновниками о странных перипетиях, свидетелями которых пришлось им сейчас быть. Вдруг дверь отворилась, и на пороге комнаты показался жандармский офицер в сопровождении Армана де Бернэ.

Секретарь вежливо встал с места, с недоумением смотря на вошедших.

– Господин секретарь, – сказал офицер, – я явился к вам с приказом от высшего начальства сдать мне на руки осужденного на смерть.

– Что? – вскричал секретарь, от удивления опрокинув стул.

– Что вас так удивляет? Разве отстрочка не влечет за собой отправку осужденного в Ла-Форс? – спросил Арман.

– Конечно, но у вас есть приказ?

– Вот он, – произнес офицер, подавая ему запечатанный пакет.

Секретарь был поражен. Он взял конверт, несколько раз повертел его в руках. Все было как следует, по форме. Подлогбыл исключен.

– Поторопитесь, сударь, умоляю вас! – сказал Арман. – Минуты кажутся веками для этого несчастного!

Секретарь развернул бумагу и с лихорадочной поспешностью стал читать.

Вдруг он вскрикнул:

– Жюстен! Где другой приказ?

– Вот он, – отвечал тот, хорошо понимая беспокойство своего начальника.

Секретарь быстро сличил оба документа.

– Но что же это, наконец, такое? – спросил Арман.

– Не знаю. Не понимаю. – заикаясь пробормотал секретарь. – Но осужденного нет больше у меня.

Яростный крик вырвался из груди де Бернэ. Он понял, что пришел слишком поздно.

– Где же он?

– Он только что отправлен в Ла-Форс.

– Быть не может! Мы только что из кабинета министра!

– Вот, прочтите, – сказал секретарь, подавая ему приказ.

Арман быстро пробежал его глазами.

– Документ фальшивый! – воскликнул он.

– Фальшивый? Быть не может!

– Смотрите! Смотрите! Очевидно, подпись эта подделана. У вас есть же приказ об отсрочке. Судите сами!

Озадаченный секретарь беспрекословно повиновался.

При сличении обоих документов сомнения исчезли.

Жандармы были, значит, не настоящие! Приказ об отправке осужденного был фальшивый!

Жак был похищен.

Но кем? Что это за новая и странная загадка?

– Сударь! – крикнул Арман. – Вы ответите перед судом за жизнь этого человека!

И он бросился вон из комнаты.

21
НЕСЧАСТНАЯ МАТЬ

Прошло несколько дней после этой дерзкой выходки в тюрьме, напоминавшей чудесное похищение Сиднея Смита из башни Тампля в 1798 году, во времена Директории.

В народе ни минуты не сомневались, что Жак, до сих пор игравший лицемерную роль, был спасен своими соучастниками, «Парижскими Волками». Приключение это наделало много шума в административных кругах. Странно, как это секретарь и весь тюремный персонал так легко поддались обману, в особенности, когда речь шла о личности, поставленной в такие исключительные условия, в каких находился Жак!

В министерстве юстиции произошел страшный скандал.

Показания Мюфлие и Кониглю считали сомнительными. И если бы не громадное влияние Арчибальда и маркиза де Фаверей, они немедленно были бы арестованы. Арчибальд, впрочем, не изменил своему слову. Он обещал им свободу и желал, чтобы обещание его было во что бы то ни стало исполнено, даже если бы ради этого ему пришлось нарушить слово, данное секретарю министерства юстиции, и помочь их бегству.

Что касается предсмертного признания герцогини де Торрес, то на него не обратили никакого внимания, чуть ли не готовы были обвинить священника в слабости и излишнем легковерии. И, в самом деле, ужасное происшествие – побег осужденного из тюрьмы! Охотники до новостей навострили уши, любители скандалов не упустили случая вдоволь посмеяться над этой забавной и дерзкой выходкой, дававшей пищу разным толкам и слухам. Более того, имя Бискара, главы «Парижских Волков», стало символом ужаса для всего города. В то время дня не проходило, чтобы в пустынных местах, как, например, на наружных бульварах и набережных канала, не случалось какого-нибудь ночного нападения, и каждому из этих приключений, какого бы характера оно ни было, давали одно неизменное объяснение:

– Убийцы, конечно, из шайки Волков»!

Были подняты все силы полиции. Всюду по следам Бискара были разосланы сыщики. Личность его становилась легендарной. Многочисленные аресты каждый раз оказывались ошибкой. Бискар был неуловим.

Но что происходило в доме маркиза де Фаверей во время этой внезапной и ужасной развязки? Там удар был тем ужаснее, что его менее всего ожидали.

Все шло как нельзя лучше: Жак был спасен, честь его была восстановлена. Сын Жака де Котбеля, признанный собственноручным завещанием отца, мог обрести принадлежащие ему права и положение в обществе. Маркиза де Фаверей, если не официально, то, по крайней мере, фактически, становилась его приемной матерью. Какое утешение, какое лучезарное будущее разгоняло ужасный мрак зловещего прошлого!

И вдруг внезапный, жестокий удар судьбы разом сокрушил все счастливые мечты бедной матери.

При этом ужасном известии Мария де Фаверей зашаталась.

Вся ее непоколебимая энергия, поддерживаемая надеждой, разбилась о последний подводный камень, так неожиданно возникший на ее пути.

И несчастная мать, сходя с ума от горя и отчаяния, впала в то ужасное состояние упадка физических и нравственных сил, от которого всего один шаг до смерти.

Полина поняла все. Она не сомневалась больше в невиновности Жака так же, как маркиз и все их друзья. И бедная девушка, как утраченного жениха, оплакивала того, кого избрало ее сердце.

Арман де Бернэ, Арчибальд и Марсиаль чувствовали себя бессильными в борьбе с дьявольским искусством и дерзкой наглостью чудовища, которого называли Бискаром.

Зачем похитил он снова Жака? Ответ, казалось, был ясен. Без сомнения, он разыграл роль палача, и несчастный молодой человек, подобно многим другим жертвам, пал от руки бандита.

Первые дни Мария де Мовилье ждала. Чего же?

Письма от Бискара.

Она была уверена, что этот изверг, разумеется, не откажет себе в удовольствии истерзать ее сердце тоской и горем и, конечно же, сообщит, что ее сын снова попал в руки врагов, что он уже убил ее дорогое, ненаглядное дитя.

Но от Бискара не было известий. Он словно в воду канул. Узнали только, каким образом этот негодяй в последнюю минуту узнал об обстоятельствах, проливших новый свет на дело Жака, после чего с невероятной быстротой принял меры к похищению несчастного юноши.

В перегородке, которой обнесена была спальня маркизы, открыли существование потайного уголка, где отлично мог спрятаться человек. В тот самый день, когда похитили Жака, один из лакеев, недавно поступивший на службу, скрылся из дома, и с тех пор не было о нем никаких известий. Очевидно, что он был сообщником Волков.

С каких пор Бискар шпионил за каждым шагом Марии де Фаверей? С каких пор был он невидимым свидетелем ужасных страданий, терзавших сердце несчастной матери? Когда начал он считать ее стоны и рыдания? Мысль эта была ужасна.

Маркиза боялась, что сойдет с ума. Теперь целыми днями молча бродила она по огромному, печальному дому, где теперь царило отчаяние. Или же сидела, устремив унылый взгляд на стену, ожидая, что вот-вот промелькнет в тени какой-нибудь ужасный призрак.

Никто не смел нарушать ее уединения. Маркиз де Фаверей пытался было утешить эту доведенную до отчаяния душу, но, видя бессилие своих советов и увещеваний, тоже отступился.

Временами Мария призывала к себе Люси и Полину. Но присутствие девушек только усиливало ее печаль.

Мужество ее, очевидно, сломилось под жестокими ударами судьбы. С каждым днем становилась она все бледнее и слабее. Медленным, но верным шагом приближалась она к могиле.

И если бы кто мог присутствовать при том, когда распростертая на полу перед портретом Жака де Котбеля, она по нескольку часов оставалась бесчувственной и неподвижной, то услышал бы, как она шептала:

– Боже! Как долго не приходит смерть!

Временами она хваталась за грудь, как бы желая унять боль, сжимавшую ее сердце.

Однажды вечером она созвала к себе всех тех, кто знал ее, всех тех, кто ее любил. Арман, Арчибальд, Марсиаль, даже сэр Лионель явились на ее зов. Вместе с ними пришел и маркиз де Фаверей. Мария приняла их в той самой молельной, где узнала она о существовании своего сына, где пропала ее последняя надежда.

Вся в черном, бледная как привидение, полулежала она в кресле. У ног ее плакали Люси и Полина.

При входе членов «Клуба Мертвых», Мария в знак приветствия кивнула им головой, и движением своей исхудалой руки пригласила их сесть.

Некоторое время длилось молчание.

Все с невыразимой грустью смотрели на несчастную маркизу. У каждого сердце разрывалось на части при виде той ужасной перемены, которую произвело горе в этой, недавно еще такой бодрой, поразительно красивой женщине. Прекрасное лицо ее страшно похудело, осунулось, она походила теперь на статую скорби.

Большие впалые глаза ее сверкали лихорадочным блеском, а побледневшие губы носили уже на себе печать смерти.

– Друзья мои, – произнесла она слабым, едва слышным голосом, – благодарю вас за то, что вы пришли. Я в вас не сомневалась. Я хорошо знала, что вы меня не оставите.

Она осмотрелась кругом.

– Однако, – продолжала она, – я не вижу здесь братьев Мартен.

– Я не мог передать им ваше приглашение, – отвечал Арман. – Уже несколько дней, как братья Правый и Левый оставили Париж.

– Не известив никого из нас о своем отъезде, – добавил Арчибальд. – Удивительно, как могли они до такой степени пренебречь уставом нашего Клуба!

– Не обвиняйте их, – сказала маркиза, – это честные, благородные люди.

– Их-то я и сам, пожалуй, готов бы извинить, – отвечал Арчибальд, – но никак не могу сделать этого в отношении тех двух негодяев, которых я вторично спас и приютил у себя!

– Этих двух сообщников «Парижских Волков»?

– Да, да. Признаюсь, я и сам теперь сомневаюсь в их правдивости. Они опять сбежали из моего дома!

– Странно, – пробормотал Арман. – Когда же это произошло?

– В ночь, со среды на четверг

– А сегодня понедельник.

Он не закончил свою мысль. Он сопоставлял. В эту самую ночь братья покинули Париж.

– Арман, я хотела посоветоваться с вами здесь, при всех. Скажите мне прямо, не скрывая правды, должна ли я еще жить, или жизненные силы уже угасли во мне?

Все содрогнулись.

Арман подошел к маркизе и, нежно взяв за руку, пристально заглянул ей в глаза.

– Маркиза, – сказал он, – если наука – не пустое слово, то ваши друзья могут успокоиться. Слабость ваша – вещь поправимая. Она вызвана ужасными потрясениями, расстроившими ваш организм. Но если вы только захотите, то сможете стряхнуть ее с себя и снова будете готовы возобновить борьбу, даю вам слово!

Все легко вздохнули при этих словах.

Маркиза недоверчиво покачала головой.

– Хотя я и верю в науку, – отвечала она, – в особенности, если тайны ее открыты такому человеку, как вы, Арман, однако есть душевные раны, которые она исцелить не в силах. Я должна умереть. Я это знаю. Я это чувствую.

– Вы ошибаетесь, – воскликнул Арман. – Пусть только возникнет проблеск надежды, и силы снова вернутся к вам! Не наш ли долг вдохнуть в вас прежнее мужество, в вас, которая так часто служила нам в этом примером? Однако, отчаяние подтачивает ваши силы и убивает вас. Стряхните с души своей этот тяжкий гнет! Разве мы не с вами, мы, которые готовы пожертвовать жизнью, лишь бы только возвратить жизнь и свободу вашему сыну?

– Милая жена, – сказал де Фаверей, – умоляю тебя, послушай голос разума! Право, я стар уже для иллюзий. Но, уверяю тебя, судьба устает быть жестокой. Да-да, какое-то предчувствие говорит мне, что испытания твои подходят к концу. Еще одно, последнее усилие. Возобновим борьбу, и мы восторжествуем!

Она горько улыбнулась.

– Вы очень добры, – сказала она. – Но я прошу, умоляю вас, выслушайте меня. Уверяю вас, я чувствую, как жизнь постепенно угасает во мне. И вы все поклянитесь, в случае моей смерти, посвятить свои жизни тому, кого я так долго оплакивала и чье имя и теперь кровавыми буквами запечатлено в моем сердце. Если злодей Бискар не совершил еще над ним своей ужасной мести, постарайтесь во что бы то ни стало вырвать из его рук моего сына, которого я так надеялась прижать к своему сердцу.

Она плакала. И на глазах всех присутствующих тоже выступили слезы.

– Муж мой, берегите Люси, – сказала она прерывающимся от волнения голосом.

Затем знаком подозвала к себе Марсиаля.

– Вы говорили мне, что любите нашу дочь, – ласково проговорила она. – Что же, вы можете переговорить с маркизом де Фаверей, и, если меня тогда уже не будет, пусть он решит сам.

– Мама! Дорогая мама! – сквозь слезы шептала Люси, обнимая маркизу.

– Маркиза, – твердым, торжественным тоном отвечал Марсиаль, – мне остается исполнить еще одно дело. Я уже сообщил об этом моим друзьям, – продолжал он, указывая на Армана и Арчибальда, – и они одобрили мои планы. Исполнив свой долг, я приду спросить вас, дорогая маркиза, достоин ли я того счастья, о котором мечтал.

Маркиза кивнула головой в знак согласия.

– Полина, – нежно обратилась она к молодой девушке, – мне известна твоя глубокая привязанность к тому, кто отнят у нас неумолимым роком. Подойди ко мне, дитя мое, дай твоей приемной матери благословить в тебе ту, которую она желала бы назвать своей дочерью.

Полина с благоговением опустилась на колени. Маркиза нежно положила обе руки на ее белокурую голову и страстно прижалась губами к мягким, шелковистым волосам девушки.

– Маркиз де Фаверей, – продолжала Мария, – вот уже многие годы, как мы тесно связаны друг с другом. Вы были другом, братом Жака де Котбеля. Скажите мне, осталась ли я достойной его?

– Ты самая благородная и самая прекрасная из женщин! – воскликнул старик.

– Хорошо, – прошептала она. – Хорошо. Друзья мои, мы, надеюсь, еще увидимся, прежде чем пробьет мой последний час. Теперь оставьте меня одну. Я изнемогаю от усталости. Спасибо всем вам, и пусть благословения умирающей сопровождают вас.

Она замолчала. Слезы душили ее. Все присутствующие были глубоко тронуты, никто не мог произнести ни слова. Несмотря на утешительные заверения де Бернэ, сердца всех сжимало страшное предчувствие.

Все с чувством пожал и на прощанье руку Марии де Фаверей, и каждый, с трудом сдерживая слезы, шепнул ей:

– Мужайтесь, мужайтесь!

Помешанный сэр Лионель тоже подошел к ней и спокойным, невозмутимым тоном сказал:

– Вы снова увидите вашего сына.

Маркиза еще раз прижала к своему сердцу обеих девушек и, нежно освобождаясь от их объятий, мягко сказала:

– Оставьте меня одну.

Все молча вышли.

Мертвая тишина царила в молельне.

Несколько минут маркиза неподвижно сидела в своем кресле. Потом, с трудом поднявшись с места, медленно подошла к маленькому столику, открыла его, вынула оттуда какую-то рукопись и долго разглядывала ее.

Затем также медленно и отрешенно подошла к портрету Жака де Котбеля.

– Друг мой, – чуть слышно прошептала она, – ты, который так давно уже читаешь в моем сердце и видишь, как оно обливается кровью от глубоких душевных ран, жди, я иду к тебе. Страдания мои слишком ужасны, я хочу вечного покоя. Ты не можешь осуждать меня, ведь всякая надежда умерла во мне, ты это знаешь. Я долго боролась, я билась, насколько хватало у меня сил. Теперь я побеждена. Я слышу твой голос, он зовет меня. Я иду.

И Мария, взяв перо и бумагу, принялась писать:

«Вы, все, кто меня любил, – писала она, – простите меня. Солдат, подавленный численностью неприятеля, сдается и отдает свое оружие. Существо человеческое, изнемогающее под бременем горя и отчаяния, отдает себя во власть смерти. Вспоминайте обо мне с любовью и не забывайте своих клятв!»

Потом, снова подняв голову, она едва слышно прибавила:

– Я давно поняла, что не могу больше жить.

И, подойдя к столику, она открыла ящик и вынула оттуда склянку с какой-то красноватой жидкостью.

– Дай мне забвение, дай мне покой, – сказала она, пристально смотря на флакон, и с этими словами поднесла его ко рту.

Но в ту минуту, когда смертоносная жидкость чуть было не совершила своего ужасного дела, дверь быстро распахнулась и на пороге показался де Бернэ. Увидя в руках Марии флакон, Арман понял, в чем дело. Он бросился к ней, выхватил из рук флакон и что есть силы бросил его об пол.

– Несчастная! – крикнул он. – Жак жив, а вы хотите умирать!

Она схватилась за голову.

– Жив, жив, – шептала она.

– И мы напали на след Бискара!

Она радостно вскрикнула и упала на колени перед портретом де Котбеля.

– Жак! Жак! – твердила она прерывающимся от волнения голосом.

– Пойдемте! – продолжал Арман, схватив ее за руку. – И постарайтесь вернуться к жизни. Пробил час смертельной борьбы. Требуется вся ваша воля. Пойдемте, пойдемте!

И он насильно увлек ее из молельни.

В гостиной, окруженный членами «Клуба Мертвых», один из братьев Мартен, тот, кого называли Правым, стоял с кровавой раной на лбу и горячо говорил что-то.

22
«МАЛАДРЕТТ И К°»

Пораженный всеми последними событиями, так неожиданно разразившимися над его головой, Жак вряд ли понял смысл слов, которыми обменялись секретарь и тот, кто выдавал себя за жандармского офицера. Он так свыкся с мыслью о смерти, что это быстрое возвращение к жизни просто отуманило ему голову.

Весть об отсрочке испугала его сначала. Он не надеялся на внезапный триумф истины. Чего же мог он ждать от пересмотра дела? Разве что снисхождения от нового состава присяжных, то есть каторги, наказания еще более ужасного, чем смерть на эшафоте.

Машинально шел он за офицером, который привел его во внутренний двор тюрьмы и толкнул в ожидавшую его там карету, Жак и не думал сопротивляться. Он даже не понимал, что вокруг него делалось. Бессознательно упал он на подушки и закрыл глаза, будто забывшись тяжелым сном.

Однако он слышал, как захлопнулись тяжелые дверцы, как загремели колеса, как лошади побежали крупной рысью, громко стуча копытами о каменную мостовую.

Так это была правда!

Куда же везли его? В Ла-Форс? Да, они упоминали об этой тюрьме. Тут только он ощутил на запястьях холод наручников.

Это напоминало ему, что он все еще арестант, но в то же время убедило, что все окружающее – реальная действительность, что он не витает в мире грез.

Он открыл глаза.

Против него сидел какой-то незнакомый господин с гладко выбритым лицом.

Наверно это был какой-нибудь полицейский агент, приставленный к нему для конвоирования.

Окна кареты завешены были темными шторами. Где, по каким улицам везли его, Жак видеть не мог. Слабый полумрак царствовал в карете, позволяя, однако, осужденному разглядеть ее обстановку, а также лицо своего конвоира.

По обеим сторонам кареты скакали жандармы.

После некоторого колебания Жак решился, наконец, расспросить обо всем незнакомца.

– Сударь, – вежливо обратился он к нему, – не можете ли вы сказать мне, куда теперь меня везут?

Тот вместо ответа приложил палец ко рту. Делать нечего, надо было подчиниться, и молодой человек снова погрузился в размышления о странных превратностях своей судьбы.

Кому обязан он был этой неожиданной переменой обстоятельств? Уж не его ли защитнику, который на каждом шагу давал ему новые доказательства своей преданности? Или какому-нибудь забытому другу, который неожиданно вспомнил о нем? Не маркизе ли Фаверей?

При мысли о ней Жак вздрогнул. Отчего эта женщина не выходила у него из головы? В эту минуту более чем когда-либо ему казалось, что между ним и маркизой существовали какие-то таинственные узы. Что за глупость! Между ними была глубокая пропасть! Он стоит так низко, она – на такой недосягаемой высоте! Он обвинен в гнусном преступлении, а перед ней все преклоняются как перед безупречной добродетелью!

Затем он начал обдумывать свое положение. Что ожидает его в будущем?

Его снова запрут в тюрьму. Опять потянутся длинные, томительные часы, дни и особенно тяжелые бессонные ночи, верными спутниками которых будут горе и отчаяние.

Ах, зачем ему не дали умереть? Тюрьма внушала ему гораздо больший страх, чем смерть. В нем произошла внезапная реакция. Энергия, которая, наверно, поддерживала бы его до самого эшафота, теперь уступила место слабости.

Вдруг странная мысль мелькнула у него в голове.

Он знал, какое расстояние отделяло Центральную тюрьму от Ла-Форса. При той скорости, с какой бежали лошади, нужно было не более четверти часа, чтобы проехать из центра города на улицу Короля Сицилии. А между тем, по расчету Жака, прошло уже около часа, как они выехали. Должно быть, он ослышался. Наверно, его везли в Бисетр.

Еще одна странность. Колеса больше не гремели по булыжникам парижских улиц. Кроме того, городской шум, казалось, внезапно смолк. Ни одного экипажа не попадалось им навстречу. Копыта лошадей, казалось, стучали о ровную, но мягкую землю.

Жаку страшно захотелось выглянуть из окошка кареты. Но конвоир не спускал с него глаз, – и делать нечего, надо было отказать себе в этом последнем удовольствии.

Молодому человеку надоело мучиться догадками. Он прислонился к спинке кареты и, убаюкиваемый однообразным стуком колес, задремал.

Возбужденное состояние, в котором он находился в продолжение нескольких часов, истощило его силы. Он крепко заснул.

Вдруг он проснулся. В эту минуту карета остановилась.

Первое, что он отметил, – полная темнота. Так, значит, была уже ночь? Куда же везли его так долго?

Но вот дверцы кареты отворились и свет фонаря блеснул перед глазами удивленного Жака. Спутник его вышел первый, затем, по-прежнему не говоря ни слова, подал ему знак следовать за собой.

Жак молча повиновался. Его любопытство и удивление возрастали с каждой минутой.

Быстрым взглядом окинул он место, где так неожиданно очутился. Перед ним расстилалась широкая пыльная дорога, на краю которой сквозь ночную тьму проглядывали группы обнаженных деревьев.

Жандармы куда-то исчезли.

Прежде чем Жак смог сообразить что-либо, его молчаливый спутник схватил его за руку и потащил в темноту.

Они очутились перед низеньким невзрачным домишком весьма подозрительного вида.

Это была, казалось, цель их путешествия.

Жак вошел туда за своим конвоиром.

Они прошли по узкому коридору, освещенному висячей лампой, распространявшей сильный дым и копоть.

Никто не вышел им навстречу.

Жак и страж его были одни. Тот открыл какую-то дверь. В полумраке Жак увидел перед собою деревянную лестницу.

Конвоир, не переставая держать молодого человека за руку, поднялся первый. Жак машинально, как автомат, последовал за ним. Так прошли они ступеней двенадцать. Другая дверь повернулась на своих петлях, и Жак очутился в довольно тесной комнате без окон, представлявшей из себя сплошную стену, единственным отверстием в ней, кажется, была дверь, через которую они вошли.

С бревенчатого потолка спускалась лампа.

В углу напротив двери стояла кровать.

Посредине стоял стол, на нем были хлеб, холодная говядина и бутылка вина.

Несколько соломенных стульев дополняли жалкое убранство комнаты.

Пораженный всей этой странной обстановкой, Жак не трогался с месте, бросая вокруг себя удивленные взгляды.

Между тем, по-прежнему невозмутимый, спутник его тщательно прикрыл дверь, задвинул железный засов, запер висячий замок и положил ключ в карман.

Затем, подойдя к Жаку, снял с него наручники и, указывая на накрытый стол, произнес:

– Кушайте, если голодны.

Потом, показав на постель, он прибавил:

– Спите, если хотите.

Жак молча сел за стол. Но возбужденное состояние молодого человека было так велико, что он не чувствовал ни голода, ни желания уснуть. Он озирался по сторонам и ничего не ел.

И в самом деле, все происходящее казалось ему одной из чудесных легенд, порожденных воображением заморских народов.

Вспомнилось ему, как еще в детстве слышал он, будто иногда дьявол похищает осужденных на смерть за несколько часов до казни и до самой роковой минуты прислуживает им, чтобы не дать возможности употребить это время на покаяние.

На столе перед прибором стоял стакан вина. Жак схватил его и залпом осушил до дна. Затем взял бутылку и налил другой.

Вино подкрепило силы и как бы пробудило в нем интерес к жизни.

– Где я? – быстро спросил он своего сторожа.

Тот по-прежнему не отвечал ни слова.

– Сударь, – сказал Жак, – я решился безусловно подчиняться вашим приказаниям. Судите сами, послушен ли я, даю ли я вам какой-нибудь повод ждать от меня попыток к сопротивлению? Пожалуйста, ответьте мне! Вы себе представить не можете, как озадачивает и пугает меня все случившееся! Несколько часов тому назад я был в камере смертников в ожидании казни. Я думал, что меня отправят в другую тюрьму. Это же помещение, как ни скверно оно, все-таки не похоже на место заточения. Отчего вы отказываетесь отвечать намой вопросы? Какая бы участь ни ждала меня, я безропотно покорюсь ей, но эта неизвестность тяжелее самой ужасной действительности. Еще раз спрашиваю, где я?

Все время, пока Жак говорил, конвоир не спускал с него глаз.

– Сударь,– решился он наконец ответить, – я не могу удовлетворить ваше любопытство. Только знайте, что верные и преданные друзья пекутся о вас. Вам нужно вооружиться терпением. Отныне вы вступаете в новую жизнь, к которой должны подготовиться с чувством полной покорности.

– Одно слово. Вы не отправляете меня на галеры?

– Нет, – отвечал тот с какой-то странной усмешкой.

– В таком случае, я покоряюсь своей участи, – почти радостно произнес Жак, ободренный словами своего спутника.

Он бросился на постель. Вино, которого он так давно не пил, совершенно затуманило ему голову.

Он пытался бороться со сном, но напрасно: усталость и вино взяли верх.

Сторож поместился у него в ногах на соломенном стуле.

Сколько времени оставался Жак в этом положении, он и сам не мог ответить. Когда он проснулся, то снова был уже в карете. Напротив него снова сидел его бесстрастный спутник.

Жак чувствовал в голове какую-то страшную тяжесть, как будто сон его был следствием употребления наркотиков.

Был уже день. В карету проникал свежий воздух, показавшийся ему удивительно резким.

Какой-то странный шум поразил его слух. Казалось, это был чей-то громкий и звонкий голос, далеко разносившийся в воздухе. Карета медленно подвигалась вперед. Можно было подумать, что она подымается вверх по крутому склону.

– Где мы? – спросил Жак.

– Скоро приедем на место, – отвечал незнакомец. – Имейте терпение.

И в самом деле, не прошло и часа, как карета снова остановилась. Незнакомец опять отвел Жака в какую-то хижину и так же тщательно, как и прежде, запер дверь.

В комнате, где они теперь очутились, было всего одно окно, из которого открывался чудесный вид. Жак бросился к окну. Незнакомец его не удерживал.

Невольный крик восторженного удивления вырвался из груди молодого человека. Великолепное зрелище представилось его глазам.

Как нам известно, Жак никогда еще не выезжал из Парижа, и вдруг теперь перед ним возник необъятный, величественный океан, окаймленный лишь далекой линией горизонта.

Хижина, где он находился, стояла на вершине высокой крутой скалы, извилистыми уступами спускавшейся к песчаному берегу, на который с глухим однообразным шумом набегали волны.

Наступал вечер. Мрак ложился на воду, и серебристые гребни волн вспыхнули еще ярче в лучах заката.

Вдали, красноватое, как зарево пожара, закатывалось солнце и золотистый диск его походил на одно из фантастических животных, созданных восточной фантазией. Широкие пурпурные линии пересекали волны. Казалось, будто кровавые ручьи пробивали себе дорогу сквозь свинцовую массу скал. Слышалось завывание ветра. Под напором его море сильно волновалось и брызги пены, подобно белому пуху, высоко взлетали кверху.

Жак, очарованный, не мог отойти от окна, не мог отвести глаз от этой восхитительной картины.

Торжественный голос природы проникал ему прямо в душу. В нем снова воскресло желание жить, снова вспыхнула надежда. Полной грудью вдыхал он свежий воздух, обновлявший все его существо.

Он ни о чем больше не думал, ни о чем не спрашивал. Какое-то бесконечное наслаждение охватило его: он" забыл все свое горе, все свои страдания и упивался воздухом свободы, который пьянил и оживлял его.

Море является превосходным символом Бесконечного. Это жизнь в ее самом широком проявлении! Какое пробуждение для того, кто уже собирался умереть! Мрак уступил место яркой заре, гробница раскрылась, чтобы дать доступ дыханию жизни! Жак полностью отдавался этим грандиозным впечатлениям.

Перегнувшись всем туловищем в окно, как будто желая выскочить вон, он подставлял ветру свою смелую голову, уже не пылавшую лихорадочным жаром. Исчезло то нравственное оцепенение, которое сковывало его до сих пор. И Жак не переставал шептать: