Текст книги "Там, где пожирают темные сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Глава 34

Кристиано

Я тихо захлопываю дверцу машины и осматриваюсь. Мне еще никогда не доводилось бывать в порту Тони Кастеллано, но, черт возьми, стоило приехать сюда раньше. Сразу видно, что за этим местом ухаживают. Дороги чистые, все аккуратно, и рабочие выглядят в основном спокойными и довольными. Только те, чьи взгляды на мгновение скользят в мою сторону, начинают выглядеть напряженными.

Три огромных контейнера выстроены бок о бок. На одной из дверей висит табличка, указывающая, где находится приемная для посетителей. Полагаю, остальные два – это офис Тони и комната отдыха для работников.

Я открываю дверь приемной, и две женщины поднимают головы. Обе постарше, примерно возраста Аллегры, и, похоже, были погружены в работу – до тех пор, пока не увидели мое лицо. Теперь на них написано в основном одно: тревога.

Одна из них встает.

– Мистер Ди Санто... Чем могу помочь?

– Мой брат еще здесь?

– Думаю, да, сэр. Он был на складе у воды, на южной стороне порта. Во всяком случае, он сказал, что направляется туда.

– Я не видела, чтобы он уходил, – говорит вторая, с легкой, почти умоляющей надеждой на лице.

– Спасибо. – Я собираюсь выйти, но замираю на полпути. Хмурюсь, обдумывая что-то, а потом бросаю взгляд на женщин. – Сделайте мне одолжение. Что бы вы ни услышали в ближайшие пятнадцать минут... не звоните охране, ладно?

Обе расширяют глаза.

– Ни в охрану, ни в полицию, ни Тони. И вообще никому. Поняли?

Они кивают, испуганно, но послушно.

Я иду по портовой дороге вниз, к дальнему краю территории. Пешком это занимает минут десять. Честно говоря, мне следовало заложить себе больше времени. Когда я подхожу к складу, то начинаю медленно и тихо обходить его по периметру, пока не слышу голоса изнутри. Я закрываю глаза и позволяю звукам выстроить в голове картину происходящего. Настраиваюсь на три разных голоса, привыкаю к акцентам, а потом сосредотачиваюсь на словах.

Это то, что я умею.

Я слушаю. Я ищу ложь.

Саверо говорит больше всех:

– Тебе не стоит волноваться о том, что с ними будет, когда они окажутся на этом берегу. Я об этом позабочусь, Мигель.

Мигель?

Единственный Мигель, которого я знаю, работает на один из мексиканских картелей. У нашего отца с ним был давний конфликт по поводу нелегальных поставок оружия. Так вот чем занимается Саверо? Он заключает новую сделку по перевозке оружия?

– Все, о чем тебе нужно волноваться, – это погрузка. Насколько надежны контейнеры? В них есть вентиляция? Ну, дышать-то им, я полагаю, все-таки нужно? – Он тихо усмехается, и я прижимаюсь ухом к стене склада.

– Вентиляция не нужна. Их усыпят, и кислорода в контейнерах хватит, чтобы пересечь Атлантику.

О чем черт возьми они говорят? Животные?

– Доверься нам, Саверо. Мы делали это тысячу раз. Умирает пара человек за рейс, но это издержки. Они знают, на что идут.

– Обещай мне, никаких детей.

Слова Саверо разрезают грудь, как лезвие.

– Мертвые дети плохо сказываются на бизнесе.

Я услышал достаточно. Все стало предельно ясно: мой брат, моя плоть и кровь, замешан в сговоре с мексиканцами, чтобы переправлять людей в страну через порт Тони Кастеллано. Теперь полностью понятно, зачем ему был так нужен этот порт.

Многое вдруг встает на свои места.

Именно поэтому Саверо отравил отца, потому что тот что-то заподозрил и не хотел, чтобы он стал доном.

Именно поэтому Саверо хотел убрать меня с дороги, чтобы я не помешал его браку с Трилби. Это должен был быть он, потому что ему нужен был контроль над портом.

Именно поэтому он пытался утопить меня в детстве. И именно поэтому я никогда не чувствовал, что мы с ним по-настоящему близки, потому что он, мать его, настоящий психопат. Сделанные люди и так не святые, но это уже выходит за рамки понятий «морально серого».

– Я постараюсь, Саверо, но, сам понимаешь, иногда кто-то просачивается.

Беззаботный тон с тяжелым акцентом вызывает у меня отвращение. Тошно до подкатывающего кома.

Я вытаскиваю глок из-за пояса и разворачиваюсь, возвращаясь к входу. Дверь, что вполне ожидаемо, закрыта, и, скорее всего, заперта изнутри. У меня два варианта: либо ждать, пока они сами выйдут, либо пробиваться внутрь с боем. В любом случае, преимущество внезапности сейчас на моей стороне.

Я быстро оцениваю обстановку.

Снаружи все слишком открыто, и устраивать мясорубку прямо на глазах у рабочих Кастеллано мне не особенно хочется, даже несмотря на то, что вряд ли кто-то из них святой.

Я поднимаю ствол и направляю его на дверь, затем перекатываю шею. Узлы мышц трещат, и это дает мне странное, тяжелое удовлетворение. И вот тогда я стреляю, выношу дверь к чертовой матери с петель.

Я захожу внутрь склада, и тут же оказываюсь лицом к лицу с тремя пистолетами, направленными прямо мне в голову. Саверо и двое мексиканцев уже поднялись на ноги. Они готовы. Ждали меня.

Я смеюсь:

– А вот и вы все. Ну что ж... – Я убираю глок обратно за пояс и спокойно шагаю вперед. – Что я пропустил?

Глаза Саверо распахнуты. Ну, логично – он был уверен, что я мертв.

К счастью, он не может просто взять и застрелить меня прямо перед Мигелем и его прихвостнем. Если я хоть что-то знаю об этом картеле, а я знаю, так это то, что они не переносят внутренних разборок и предательства. У них старая школа. Кодекс – это кодекс. И если они увидят, как Саверо стреляет в собственного брата, то вся их вера в его верность и честь, какой бы смехотворной она ни была, полетит к черту. А вместе с ней и вся сделка.

Мигель бросает на моего брата раздраженный, недовольный взгляд.

И еще кое-что я знаю об этом картеле, что они терпеть не могут сюрпризов.

– Fratello... – сквозь стиснутые зубы произносит Саверо, убирая пистолет за пояс.

Я подавляю дрожь.

– Вижу, у тебя тут неплохой склад, – говорю я. – Особенно если учесть, о каких поставках я только что слышал.

Двое мексиканцев обмениваются нервным взглядом, но все же опускают оружие.

Я поднимаю руки, показывая, что не собираюсь лезть в драку, и опускаюсь на один из металлических стульев, стоящих в центре помещения. Все трое тоже садятся, но сидят на краешках, словно в любую секунду готовы вскочить.

– Я как раз собирался проводить наших друзей, – выдавливает Саверо. – Пойдем, попрощаемся с ними, а потом я тебя введу в курс.

Я одариваю его широкой улыбкой и снова поднимаюсь. Никто из нас не говорит того, что действительно думает. Но я в этом мире уже десять лет, с тех пор, как начал крутить казино. Я видел все: от идеальных покерфейсов до убогих, читающихся за милю. И сейчас я просто купаюсь в этом неловком напряжении.

– Отлично.

Я жду, пока Мигель и его напарник пройдут мимо. Они все еще сжимают оружие так, что побелели костяшки пальцев.

– Спрячьте пушки, а? – говорю я. – Все-таки порт семейный.

Оба бросают на меня еще один раздраженный взгляд, но делают, как сказано.

Саверо останавливается рядом. Он зол, то ли из-за того, что я влез в его сделку, то ли потому, что, вопреки ожиданиям, я все еще жив.

– Прошу, брат, – говорю я, кивая в сторону выхода.

Саверо не прячет пистолет, но я этого и не ждал. Все, что мне было нужно, хоть малейшее преимущество. И теперь оно у меня есть.

Мы доходим до выхода, и мексиканцы спокойно проходят мимо, оставляя меня и Сава внутри. Я обхватываю брата за шею сзади и со всей силы швыряю его лицом в стену. Его рука взлетает вверх, и я выстреливаю прямо в нее, после чего тут же прижимаю ствол к его виску. Его пистолет с грохотом падает на каменный пол, я поддеваю его носком ботинка и ловлю свободной рукой.

Я не так много тренировался с оружием, как Саверо, но всю дорогу сюда я мысленно готовился именно к этому моменту.

В дверном проеме появляется лицо Мигеля. Ничто так не пробуждает любопытство у мафиози, как звук выстрела.

Я взвожу курок на пистолете Саверо и выпускаю пулю Мигелю прямо в лоб. Когда второй парень из картеля высовывается из-за дверного проема, он получает свою в висок. Оба оседают на пол, как куклы с перерезанными нитями.

На лице Саверо появляется тонкая, мерзкая улыбка.

– Она все-таки выпила воду, да?

– Какую воду? – Я проверяю, подкидывая наживку.

– Ну, с твоей драгоценной бабой явно что-то случилось, а ты почему-то до сих пор жив, так что… – Он пожимает плечами. – Она умерла?

Он щелкает языком, вытягивая последнее слово, и я с такой силой вдавливаю его голову в стену, что по щеке начинает струиться кровь.

– Если ты думаешь, что я скажу тебе хоть что-то об этой женщине, то можешь даже не мечтать, – прошипел я ему в ухо.

Я прижимаю один ствол к его лбу и разворачиваю его лицом ко мне, чтобы он видел только меня. Второй ствол к его горлу.

Улыбка на его лице создана, чтобы меня сломать. Но все, что он получит от меня с этого момента, – только холодная сталь.

– Почему? – говорю я. Это не вопрос. Это, блядь, приказ.

– Почему... что? – губы его изгибаются в злобной ухмылке.

Боже, он собирается играть со мной до самого конца.

Я закатываю глаза.

– С чего бы начать?

А потом бросаю на него такой взгляд, каким смотришь на убийцу, а не на брата.

– Почему ты пытался утопить меня?

Его правая бровь медленно ползет вверх.

– Ты мне не нравился.

Я сжимаю челюсть, так что она хрустит.

– Почему ты пытался меня отравить?

Глаза его сужаются до щелочек.

– Ты мне все еще не нравишься.

И как бы я ни старался, его слова сжимаются вокруг сердца, будто кулак. Я и представить не мог, насколько глубока его ненависть.

– Что я тебе сделал, брат?

Его усмешка становится острее, как нож под кожей.

– Ты родился.

Первый порыв – отшатнуться от шока. Но внутри меня есть голос, который четко говорит: я должен выстрелить хотя бы из одного из этих двух стволов. Не ради себя, я справлюсь с его ненавистью. А ради Трилби.

Я приближаюсь к нему вплотную, впритык к его лицу.

– Я не сделал тебе ничего. Я даже уехал на западное побережье, чтобы не мешать тебе.

– Пока что-то не привлекло твое внимание, верно, fratello?

Я так сильно скрежещу зубами, что, кажется, вот-вот их выплюну.

– Не то чтобы это имело для тебя значение, но я встретил ее первым, fratello.

– На пару ночей раньше, да? – протягивает он лениво. – Мне рассказывали.

Я смеюсь ему прямо в лицо.

– Хуйня. Это было чуть раньше, – отвечаю я уклончиво, но с ударом.

– Какая, к черту, разница? Она была обручена со мной.

– Потому что тебе был нужен порт. А не она.

Он выговаривает каждое слово медленно и отчетливо, чтобы я не пропустил ни одной капли яда:

– Она была залогом. Только для этого, блядь, женщины и нужны.

У меня чешутся пальцы. Я хочу нажать оба спусковых крючка.

– А как насчет отцовской надежды, что я унаследую его дело? – бросаю я с вызовом. – Это же тебе явно не понравилось…

Он смотрит на меня, будто не ожидал, что я решусь сказать это вслух, затем он смеется, мрачно и тихо.

– Как думаешь, почему мы вообще оказались в этой точке? С чего, по-твоему, все началось?

– Не знаю, Саверо. Все, что я знаю – это то, что рассказал мне Аугусто.

Саверо опускает подбородок на дуло пистолета, будто на подушку.

– Этот ублюдок всегда был слишком близок к отцу – себе же во вред. Но позволь мне лопнуть для него этот мыльный пузырь. Я узнал о плане преемственности не от этой крысы. Я узнал его от самого отца.

Что?

Невредимой рукой Саверо постукивает по участку куртки, там, где внутренний карман.

– Отец написал письмо. Тебе.

У меня отвисает челюсть, и я абсолютно уверен, что он именно этого и добивался.

– Там все расписано до мелочей. Как он хочет разделить семью, как она должна работать. Во главе – ты. А я? – Он снова смеется, но в этом смехе больше разочарования, чем злобы. – Меня даже не сочли подходящим на роль капо.

Мое сердце бешено колотится. Отец даже не хотел, чтобы Саверо стал капо? Это должно было ранить. Через пару секунд мои пальцы непроизвольно расслабляются. Я больше не уверен, что смогу нажать на спуск.

Но тут его губы сжимаются в острый, злой изгиб, и я едва узнаю человека перед собой.

– Но я, блядь, показал ему. У меня были наготове сделки, которые удвоили бы наши вложения. И девственница-невеста, которую можно было швырять по комнате всю ночь.

Я издаю глухой, мрачный смешок, и он переводит взгляд прямо на меня.

Я сдерживаю желание сказать, что она уже не девственница. Но она всегда была куда большим, чем просто это, и, если я начну хвастаться, это будет предательством всего, чем она является.

– Ты не достоин ее, – говорю я. – И она уж точно не заслужила такого, как ты.

Его глаза, холодные, как пули, вгрызаются в мои, и я понимаю, что это не может продолжаться. У меня есть более важные места, куда нужно идти, и более важные люди, с кем мне нужно быть.

– Мы могли бы стать легендой, ты и я, – говорю я. И я действительно так думаю. – Но ты был ослеплен своей ненавистью.

Его плечи опускаются.

– Сделай это, Крис.

Я замираю. Он не называл меня Крисом с самого детства, и прошло столько времени, что это имя звучит чуждо. Только сейчас я понимаю, как сильно я все это время жаждал хоть какого-то братского чувства, которое, возможно, когда-то между нами было.

– Не надо… – шепчу я.

Один угол его губ поднимается, но в этом больше грусти, чем злости.

– А если я скажу, что в первую брачную ночь я бы ее изнасиловал, тебе станет легче?

Воздух вырывается из меня. В тот же миг я понимаю, что он просто издевается, провоцирует, хочет, чтобы я закончил. Я уже не понимаю, где верх, где низ. Все, что я знаю – человек, который всю жизнь лгал мне и ненавидел меня, только что сказал, что собирался причинить Трилби худшее из возможного.

Он чувствует, как моя решимость сыпется, и внезапно рвется вперед, выбивая один из пистолетов у меня из рук. Мы оба бросаемся за ним, и я ощущаю, как его колено врезается мне в ребра, выбивая весь воздух из легких. Я перекатываюсь на спину, и в следующую секунду он уже стоит надо мной, его ботинок завис в паре сантиметров от моего лица. Пистолет у него в руке, небрежно, будто он даже не собирается его использовать. Но я всегда был быстрее.

– Подожди... – выдыхаю я, почти умоляя.

Он разворачивает ногу, чтобы заглянуть мне в глаза.

– Я бы полюбил тебя, брат, – шепчу я.

И как только он делает вдох, я взвожу курок и выстреливаю ему в челюсть.

Он с грохотом падает на землю, а я вскакиваю на ноги, чтобы в последний раз взглянуть на умирающее лицо брата. Его губы искажены в злобной усмешке, пока он не испускает последний вздох. И только когда он выдыхает в последний раз, эта гримаса исчезает. Только тогда он начинает выглядеть как человек. Как брат, которым он мог бы быть, если бы не позволил ненависти сожрать себя изнутри.

Я смотрю на него целую минуту, а потом перехожу в режим автопилота. Запихиваю глоки за пояс и тащу внутрь склада тела двух мексиканцев, подальше от глаз портовых рабочих. Поднимаю с пола дверь и прислоняю ее на место, отгораживая мертвые тела от дороги. В конце концов, лучше, чтобы сотрудники Кастеллано не натыкались на расчлененные трупы посреди своего рабочего места. Они заслужили свой ужин, пусть смогут спокойно его съесть.

Я открываю телефон и набираю номер. Такой звонок я не делал уже больше десяти лет, но, как оказалось, это все равно что кататься на велосипеде. Никогда не разучишься.

– Мне нужен чистильщик.

Голос на другом конце провода отвечает.

– Двое, – уточняю я. – Castellano Shipping Co, склад номер семь. И еще один…

Я делаю вдох.

– Один из Ди Санто.

На том конце линии повисает тишина, потом голос говорит:

– Уже едем.

Я вешаю трубку и присаживаюсь на корточки. Затем расстегиваю пиджак Саверо и лезу во внутренний карман. Я наполовину ожидал, что все это окажется ложью, но письмо действительно существует, оно сложенное и потертое. Я убираю его в свой карман, не читая, и начинаю расстегивать его пиджак. Потом разрываю его рубашку.

Вот оно. Герб Ди Санто.

Я помню, как нам было по четырнадцать, и мы сидели часами в тату-салоне в переулке под пристальным взглядом отца, пока символ святости, голубь среди языков пламени, впечатывался в нашу грудь. Волна горя захлестывает меня не по брату, которого я только что потерял, а по брату, которого у меня никогда не было.

Брат, который у меня был, никогда не заслуживал этот герб. Ни при жизни, ни в смерти.

И с этой последней дерзкой мыслью я достаю свой перочинный нож.

Глава 35

Трилби

Сознание возвращается ко мне медленными, глухими волнами. Я чувствую тяжесть, словно проспала несколько дней. Веки будто слиплись, и я стараюсь сосредоточиться на звуках вокруг.

Рядом слышится прерывистое пиканье и отдаленное эхо тех же звуков. Чьи-то приглушенные голоса. Легкие шаги. Чье-то дыхание совсем близко к моему телу.

В груди вспыхивает волна тоски. Она такая плотная и резкая, что я захлебываюсь ею.

– Трилби...

Чьи-то пальцы скользят по моей щеке. Папа?

– Медсестра…

– Боже, с ней все в порядке? – Сера.

– Давайте приподнимем ее. – Этот голос я не узнаю.

Я ощущаю двух человек, по одному с каждой стороны, они поддерживают меня, когда мое тело осторожно поднимают. Где я?

– Трилби, ты слышишь нас? – спрашивает Сера.

Горло обжигает боль от кашля, поэтому я лишь киваю.

– О боже, родная. Мы так за тебя переживали. – Я улавливаю запах духов Аллегры совсем рядом с носом.

– Не нависай над ней, Алли, – резко бросает папа.

– Я не нависаю, – шипит Аллегра. – Я просто хочу убедиться, что она нас слышит. Я волновалась не меньше твоего...

– Хватит спорить, – говорит Сера. Чьи-то пальцы скользят между моими, и они такие родные, что мне кажется, это моя сестра.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не издаю ни звука.

– Шшш, – это Сера. – Она пытается что-то сказать.

– Он... – начинаю я, потом сглатываю. Во рту сухо и шершаво, будто я глотнула песок. Я пробую еще раз. – Он ушел.

– Кто, милая? Саверо?

Голова взрывается болью, когда я качаю ею, и я зажмуриваюсь. Я не могу произнести его имя, потому что тогда они поймут.

– Саверо скоро будет здесь, – говорит она.

Я откидываюсь на подушки и отворачиваюсь. Сквозь окно прорываются солнечные лучи, и они режут тьму прямо в моем сердце. Я зажмуриваюсь, прячась от них.

– Кристиано поехал его искать.

Что?

Мои веки распахиваются, и я резко поворачиваю голову.

– Кристиано нашел тебя утром на полу на кухне и привез сюда. Он сказал, эм... – Сера бросает взгляд на папу и Аллегру.

Кристиано вернулся?

Аллегра наклоняется вперед.

– Он думает, что тебя отравили, Трилби.

Мои глаза расширяются. Отравили? Мой взгляд мечется между ними всеми. Слова «Я ничего не понимаю» звучат хрипло, но отчетливо.

– Это все, что мы знаем, – Сера прикусывает губу. – Я уверена, Кристиано расскажет больше, когда приедет.

Кристиано. Мое сердце грохочет в груди. Он едет сюда?

Надежда расправляется внутри, горячая и дрожащая, но мысль о том, что в эту же дверь может войти Саверо, – это острие иглы, готовое лопнуть ее одним прикосновением.

Тень ложится на комнату, и хотя мне кажется, что меня били по груди снова и снова, вся кожа покрывается раскаленными искрами. Я поднимаю взгляд и вижу Кристиано, стоящего в дверях. Я почти не слышу ничего сквозь оглушительный удар собственного пульса, но взгляд цепляется за коробку в его руках.

Папа резко встает.

– Ну? Ты поговорил с Саверо?

Взгляд Кристиано находит меня, и с его лица словно спадают тени.

– Прошли часы с тех пор, как ты уехал в порт. Что произошло? – В голосе папы слышится нарастающее раздражение, но, похоже, Кристиано это совсем не задевает.

Он подходит ближе, все так же глядя только на меня.

– Это был... он? – спрашивает папа, и его слова звучат хрипло, а зубы стиснуты.

Не говоря ни слова, Кристиано отрывает взгляд от меня и переводит его на папу, снимает крышку с коробки и поворачивает ее к нему. Я никогда не видела папу таким бледным, как сейчас. Он сглатывает и смотрит на Кристиано, а потом молча осеняет себя крестным знамением.

– Что это? – мой голос звучит наполовину хрипом, наполовину шепотом. – Что происходит?

Кристиано снова смотрит на меня. Какая-то часть меня сжимается от того, что я вижу его так скоро. Это значит, что мне придется снова с ним попрощаться, а я уже пережила эту пытку.

Я вглядываюсь в него. Мне нужны ответы.

– Моя семья говорит, что ты привез меня сюда. Ты думаешь, меня отравили?

Он делает еще один шаг вперед, но остается на расстоянии вытянутой руки.

– Именно так.

Его голос просачивается сквозь мое сознание и зажигает меня изнутри. Это реакция, которой я не хочу, но не могу остановить.

– Но ты же ушел...

– Я вернулся.

Его резкий ответ заставляет мои глаза сузиться. У меня нет ни сил, ни настроения играть в эти игры. Я хочу, мне нужен, только один вариант, и это правда.

– Где Саверо? Где мой жених?

Я надеюсь, что это последнее слово ранит его, потому что я не смогу оставить этого человека в своей жизни, если он не останется. Это просто слишком тяжело. Боль, которую он приносит моему сердцу, хуже, чем любая отрава. И теперь я могу сказать это с уверенностью, похоже, на собственном опыте.

Я беру ту самую силу, которой обладает его присутствие, умножаю ее вдвое и выпускаю ее через взгляд.

– Да кто-нибудь пожалуйста объяснит мне, что, черт возьми, происходит?

И когда я говорю «кто-нибудь», я имею в виду мужчину, которого я прожигаю взглядом.

Кристиано поднимает коробку и наклоняет ее в мою сторону.

Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, на что я смотрю, и даже тогда мозг отказывается принимать это.

– Это же... разве это…?

Сера наклоняется, чтобы посмотреть, и тут же отшатывается назад, зажимая рот рукой и подавляя рвотный спазм.

Это герб Ди Санто. Голубь в полете среди языка пламени.

Набитый на куске человеческой плоти.

Я отстраняюсь отступаю, и глаза цепляются за что-то обыденное. Полосы крови на дне коробки. Лоскут ткани, который безуспешно пытается ее впитать. Будто мое сознание хочет ухватиться за все, что угодно, только не за то, что находится прямо передо мной.

– Это татуировка Саверо, – мои шепотом сказанные слова звучат сухо и безжизненно.

Кристиано выплевывает каждое слово:

– Саверо не заслуживал ее носить.

– Но... – я не могу переступить через сам факт, что она в коробке. – Она была у него на груди.

Мой взгляд падает на расплывающийся пурпурный рисунок, по краям которого заворачивается кожа цвета плоти.

– Есть только один способ, которым ты мог... – я резко поднимаю глаза.

Кристиано выглядит другим. На нем тот же костюм, в котором он ушел из дома утром, но он словно стал выше, крепче. Черты лица заострились. Он смотрит на меня не с извиняющимся выражением человека, который мог поссориться с моим будущим мужем, а как тот, кто выстрелил в мужчину двадцать раз и вложил каждую пулю с намерением.

– Ты убил его. – Мой взгляд скользит вниз по его пиджаку, брюкам и замирает на ботинках, а потом ошеломленные глаза упираются в пол.

Я не могу в это поверить.

И вдруг он оказывается всего в нескольких дюймах от моих рваных вдохов, заслоняя собой всех в комнате. Горячее дыхание скользит по моей щеке.

– Он почти убил тебя. Он не заслуживал носить семейный герб. Поэтому я срезал его с его тела так же, как мы отрекаемся от любого недостойного члена семьи.

Этот факт оседает у меня в груди, как пепел после огня.

– Я ничего не понимаю, – бормочу я. – В этом нет никакого смысла.

По моей руке скользит легкое движение воздуха, и он опускается на колени рядом с моей кроватью.

– Он не собирался отравить тебя, Трилби, – говорит он. – Этот яд предназначался для меня.

– Почему? – шепчу я. Отравить кого-то само по себе безумие, но отравить собственного брата?..

– Он узнал, что отец хотел, чтобы я стал доном, а не Саверо.

В голове начинает шуметь. Теперь все становится на свои места. Вот почему Саверо так отчаянно пытался утвердить, что именно он дон, а не его брат.

– Но твой отец отпустил тебя…

– Да. Он много раз просил вернуться, и я всегда отвечал отказом. Он никогда не говорил, почему ему так важно было видеть меня здесь, но теперь я знаю, что он хотел, чтобы я стал его преемником.

– И ты не хотел?

– Я не хотел работать с Саверо.

– А теперь? Ты хочешь возглавить семью?

Он тянется к моей руке.

– Я хочу быть честным с тобой, Трилби. Я не знаю. Я еще не решил.

Мозг словно в тумане. Я совсем недавно пришла в себя, а информации слишком много, и она давит.

– Давай я попробую разобраться. Саверо, тот самый брат, который спас тебя от утопления, когда тебе было восемь, только что пытался тебя убить, потому что твой отец, которого больше нет, хотел, чтобы преемником стал ты?

Кристиано прикусывает нижнюю губу. На секунду он выглядит так, будто почти гордится тем, что я сложила все воедино.

– Почти верно. Теперь я узнал, что он никогда не спасал меня от утопления, Трилби. Это он держал меня под водой.

От резкого вдоха у меня болит грудь еще сильнее.

– Если он хотел твоей смерти тогда, то почему ждал так долго, чтобы попробовать снова?

Он пожимает плечами.

– Я уехал. Я перестал быть для него угрозой.

– А теперь?

– Я мешал его союзу с твоим отцом.

Тревога и внезапное понимание обрывают мой вдох.

– И он заподозрил, что между мной и тобой что-то есть…

– Да, – Кристиано проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, и по руке расходятся тонкие струи огня. – Настолько, что он начал видеть во мне угрозу твоей свадьбе.

– Но зачем ему было так волноваться? Если бы свадьба сорвалась, он все равно забрал бы порт.

Кристиано выдыхает и смотрит на то, как его пальцы медленно скользят и переплетаются с моими.

– Это было дело принципа. Он уже бесился от того, что узнал о планах отца. А то, что выбрала меня, а не его, стало еще одним гвоздем в крышку гроба.

– Как он узнал о планах твоего отца?

Кристиано тянется свободной рукой к внутреннему карману пиджака и достает сложенный, потрепанный кусок бумаги. Он зажимает его между указательным и средним пальцами и слегка встряхивает передо мной.

– Он нашел это в отцовском кабинете. – Его лицо пересекает темная тень, как катящаяся гроза.

– Что это? – тихо спрашиваю я.

– Письмо, в котором отец в последний раз умолял меня передумать и вернуться домой. В нем он расписывает свой план объявить меня своим преемником. Оно датировано за три дня до его смерти. Его так и не отправили.

От шока у меня перехватывает дыхание.

– Ты думаешь, Саверо убил твоего отца? – шепчу я и напрягаю плечи.

– Я знаю, что он это сделал. Он сам сказал мне.

– Что? – губы едва складывают слово, полные неверия.

– Прямо перед тем, как я пустил пулю ему в череп, – пальцы Кристиано сжимаются вокруг моей руки сильнее. – Это еще не все.

Я сглатываю, потому что у меня сейчас просто нет слов ни для чего.

– Саверо собирался провозить людей в страну через порт твоего отца.

– Он что? – ненависть к этому человеку расползается по мне всепоглощающей волной.

Голос Кристиано становится тяжелым, как свинец.

– Я подслушал его разговор с людьми из мексиканского картеля.

Глаза начинают болеть от того, как широко я на них смотрю, не в силах поверить.

– Я убил их всех.

Моя грудь невольно напрягается, и он это замечает.

– Этой сделки больше не будет.

Я могу ненавидеть насилие, могу презирать все, за что годами стояло участие папы в делах Ди Санто, но это не значит, что я ничему не научилась.

– Какой ценой?

– Я пока не знаю. Но долго ждать не придется. Как только картель узнает, что их люди мертвы, мы это поймем.

Его слова обрушиваются на меня, как кислотный дождь. Я понимаю, что это значит. Это означает войну. И Кристиано будет уверен, что именно он развязал ее. Он не захочет возвращаться в Вегас, оставив семью разгребать последствия.

Он тяжело выдыхает.

– Клянусь, по-другому это случиться не могло. В тот момент, когда я услышал их разговор и понял, что они планируют, я должен был остановить это, пока не зашло слишком далеко. Я должен был убить своего брата.

А потом он наклоняется ближе, и его длинные ресницы касаются моей раскаленной кожи.

– Но давай проясним, Трилби. Это не та причина, по которой я убил своего брата.

Он придвигается еще ближе, так, что я уверена: никто в комнате не услышит. Его пальцы обхватывают мой подбородок и поднимают мой взгляд к его глазам.

– Я убил его ради тебя.

Я стараюсь удержать его взгляд, но изображение плывет, уходит из фокуса, и все вокруг размывается до неузнаваемости.

Я закрываю глаза и ощущаю, как его лоб опускается на мой.

– Я знаю, ты ненавидишь все это, – шепчет он. – Я знаю, ты ненавидишь насилие, смерть, все до последнего. Но я знаю тебя, Трилби. Я вижу тебя. Вспомни, какой ты была до того, как умерла твоя мама.

Я пытаюсь покачать головой, но он поднимает руку и удерживает меня, не давая отвернуться.

– Помнишь, как ты бегала в море в любую погоду? Как ныряла со скал? Как уходила в лес с палаткой, не сказав никому, куда? Ты ведь спокойно приходила на стрельбище и стреляла лучше парней вдвое старше себя.

Его слова кружат вокруг образов, которые сначала медленно, а потом всё плотнее и плотнее проносятся передо мной один за другим. Я вижу, как бросаюсь в ледяные волны, как сплю одна под звездным небом, как выпускаю пули с такой точностью, будто они всегда предназначались для целей, созданных для мужчин и женщин гораздо старше и опытнее меня.

– Ты когда-то была дикой. Свободной. Бесстыдно смелой.

Я киваю. Я помню.

А потом что-то выдергивает меня из этих воспоминаний.

Какого хрена Кристиано знает, какой я была?

Я резко отстраняюсь, и его лицо меняется. Его глаза мечутся из стороны в сторону, словно он ждал этой реакции.

– Откуда ты знаешь?

– Что знаю?

– Откуда ты знаешь, что я все это делала?

– Я вырос неподалеку.

– Но я тебя не помню. – Мне почти стыдно это признавать, потому что даже детьми Ди Санто были почти как королевская семья на Лонг-Айленде. Но мне было всего десять, когда он уехал.

– Может быть, и нет. – Он проводит рукой по подбородку, и мое внимание тут же цепляется за тонкий слой щетины. – Но я помню тебя.

Мой мозг отчаянно ищет хоть какой-то обрывок воспоминания.

– Мы были... друзьями?

– Не совсем.

– Кристиано. – Я бессильно опускаю голову. – Сейчас не время для расплывчатых ответов. Можно мне, пожалуйста, один прямой?

– Мы встретились однажды. Тебе было около восьми. Ты нашла мертвую птичку и пыталась выходить ее. – Он стирает с лица улыбку большим пальцем. – Я сидел с тобой, пока ты «оперировала» ее с помощью палочек и травы, а потом ты спела ей колыбельную.

Я моргаю.

– Мы разговаривали?

– Вроде того. На самом деле я был твоим консультантом. Ты спросила мое профессиональное медицинское мнение по паре вопросов. Я его дал. Но ты все равно сделала по-своему. Я просто был поражен тем, как ты умела полностью уйти в этот придуманный тобой рассказ. Я завидовал твоей способности вырываться из нашей реальности и становиться этим персонажем и этой целью, которую ты создала в своей голове. – Он прикусывает внутреннюю сторону щеки.