Текст книги "Там, где пожирают темные сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Глава 32

Кристиано

В зеркале заднего вида я вижу, как за мной закрываются ворота. Мое сердце болит, а с каждой милей, что я проезжаю, сожаление сжимает все сильнее. Ни одна женщина раньше не проникала мне под кожу так, как она. Это не просто физическое влечение, это что-то более глубокое. Глубже, чем плоть, глубже, чем кости. Жена моего брата теперь внутри моего живого, стучащего сердца и плавает в самой моей душе.

Каждая клеточка моего тела кричит мне повернуть назад, и я стою на краю пропасти, руки на руле, и пальцы уже покалывает от напряжения.

За последние несколько недель мы с Саверо отдалились друг от друга сильнее, чем за пятнадцать лет моей жизни. Я никак не могу выбросить из головы образ двенадцатилетнего Саверо с пистолетом у виска. Я четко вижу руку того, кто его держал. Она выглядит в точности как отцовская, но не может быть, отец бы так не поступил. Как говорил Ауги, Саверо был трудным сыном, но отец его любил.

И все же, это гнетущее, не отпускающее чувство тревоги заставляет меня съехать на обочину и достать телефон. Я нахожу номер Ауги и нажимаю вызов.

– Кристиано. Я думал, ты сегодня уезжаешь, – говорит он.

– Так и есть. Но меня кое-что не отпускает.

– Я ждал, когда это начнется. – Его загадочный ответ заставляет мои брови сдвинуться.

Я глубоко вдыхаю и надеюсь, что скажу это правильно.

– Мне все время снятся... или вспоминаются… Я сам до конца не понимаю.

– Продолжай, – терпеливо говорит Ауги.

– Мне снова и снова встает перед глазами картина, как на Саверо наставляют пистолет. Он там еще мальчишка, примерно того же возраста, когда вытащил меня из воды. Я не вижу лица того, кто держит оружие, только вытянутую руку. Она чертовски напоминает отцовскую... Скажи, что я схожу с ума.

– Ты не сходишь с ума, Кристиано. И ты прав, что задаешь вопросы. Но это была не рука твоего отца.

Двигатель продолжает тихо гудеть фоном.

– Тогда чья?

– Подумай, – говорит Ауги. – Кто еще в вашей семье такого же телосложения? С такой же наколкой на правом предплечье? Кто мог тогда болтаться возле лодочного сарая?

Мозг лихорадочно работает, но мне хватает буквально пары секунд.

– Нонни.

Когда Ауги не подтверждает и не отрицает, у меня резко падает все внутри.

– Зачем Нонни наставил пистолет на моего брата?

В трубке слышится долгий вздох, будто в нем и смирение, и усталое облегчение, которому уже десятки лет.

– Потому что он только что застал Саверо за попыткой утопить тебя.

Что?

Меньше чем за пять секунд я узнаю, каково это, когда из лица уходит весь цвет.

– Нет, – жестко говорю я. – Я сам упал за борт… Я не умел плавать…

– Он толкнул тебя, Кристиано.

– Нет… – Я не помню. Я никогда этого не помнил. И сейчас больше всего на свете я хочу, чтобы вспомнил. – Но… веревка?

– Какая веревка?

– Та, что запуталась у меня на лодыжках.

– Никакой веревки не было, – тихо говорит Ауги. – Он держал тебя под водой голыми руками.

Я не могу вымолвить ни слова. У меня на языке тысяча вопросов, но ни один не складывается в членораздельную мысль.

– Твой Нонни был тогда в лодочном сарае. Была глубокая ночь, и Саверо подумал, что поблизости никого нет. Нонни вытащил тебя и откачивал, пока ты не начал блевать. Ты был в считанных секундах от смерти. Я не знаю, сколько времени твой дед держал твоего брата под прицелом, но именно в таком виде ваш отец и застал их.

– П-почему отец ничего мне не рассказал?

– У твоего отца с Нонни были непростые отношения. Ты, наверное, был слишком мал, чтобы все понять. Нонни никогда не питал к Саверо особой симпатии, а в этой истории все свелось к его слову против слов твоего брата. Отец так и не понял, кому верить.

– А ты поверил Нонни?

Ауги снова тяжело вздыхает, и я слышу, как он проводит рукой по густым бровям.

– Однажды, незадолго до смерти твоего Нонни, мы с ним выпили. Он сказал, что почти ни о чем в жизни не жалел. Почти. Единственное, о чем он сожалел по-настоящему, то что не выстрелил тогда твоему брату в голову за то, что тот сделал. Он боялся, во что Саверо со временем превратится. И когда я посмотрел ему в глаза, я увидел там только одно голое, пронзительное сожаление. Я бы не увидел этого, если бы это не было правдой.

Я оседаю в кресло.

Саверо пытался меня утопить.

Машины несутся по автомагистрали, как будто ничего не случилось, будто мой мир только что не рухнул. Все, что я знал о своей жизни, начинает рассыпаться, и чем скорее это произойдет, тем лучше.

– Почему ты не сказал мне этого раньше?

– Я не мог сказать это твоему отцу. Он не доверял Саверо занять его место дона, но это еще не значило, что он верил в его способность убить родного брата. Я должен был уважать его веру.

– Что мне теперь делать? – шепчу я, хотя внутри уже точно знаю ответ. Пальцы жжет от желания развернуть машину и поехать обратно, потому что если Саверо был способен сделать это со мной, со своим братом, то на что же, черт возьми, он способен с невестой, на которой женится просто по расчету? Я должен вытащить Трилби из этого дома. Я не смогу дышать, пока не сделаю этого.

– Мне пора, Zio.

– Что ты собираешься делать? – В голосе тревога.

– Пока не знаю. Я просто должен вернуться в дом.

В трубке слышны хлопки дверей, движение.

– Встретимся там.

– Не нужно. Со мной все будет в порядке, – уверяю я его.

– Я знаю, что будет, – отвечает он твердо, с полной уверенностью. – Но я все равно увижусь с тобой там. И, Кристиано…

– Что?

– Скажи мне, что ты все еще носишь при себе оружие.

– Я Ди Санто, – говорю я. – Я не выхожу из дома без него.

Я сбрасываю вызов и бросаю телефон на пассажирское сиденье. А потом, не задумываясь об встречном потоке, резко разворачиваю машину через сплошную и вдавливаю педаль в пол.

Пока я мчусь назад, перед глазами проносятся образы, как старая пленка с домашним видео из семидесятых: испуганное лицо Трилби, дом, очищенный от людей, впервые, сколько себя помню, и тот взгляд, полный подозрений, за ужином прошлой ночью.

Грудь сжимает.

Саверо хотел убить меня, когда мы были детьми. И что, такое желание просто проходит?

Решение уехать в Вегас, возможно, спасло мне жизнь. Я никогда не представлял для него угрозы… пока не остался после смерти отца.

Пока не остался.

Перед глазами всплывает еще один образ, и у меня срывает пульс. Глаза куклы. Что тогда сказал Ранч?

– Одно из самых опасных растений в Северной Америке.

– Смертельно ядовитое.

Я проезжаю на красный свет, но вместо того, чтобы проскочить его, достаю телефон и ищу нужное растение. Фотографии, на которых изображены его белые радужки с черными зрачками на кроваво-красных стеблях, пестрят на экране. Это растение также известно как белая банановая ягода, по крайней мере, так сообщает мне Википедия.

Затем, когда мои глаза пробегают по словам, кровь громко стучит у меня в ушах.

«Ядовито.»

«Кардиотоксично.»

«Употребление ягод может привести к остановке сердца и смерти.»

Этого не может быть. Я сглатываю, подавившись острым, сухим комком в горле.

Он бы не стал.

Он бы не стал отравлять собственного отца. Яд – оружие для трусов. Он не мог быть настолько слабым.

Смерть отца не выглядела подозрительно, – настаивает рациональная часть моего мозга. – Но ведь у него никогда не было проблем с сердцем, а умер он именно от сердечной недостаточности, – парирует другая.

Мои мысли мгновенно возвращается в гостиную, туда, где Саверо нашел отца, лежащего мертвым на диване. В то утро он распустил всю прислугу, а сам провел день и ночь в частном морге, сидя у отцовской постели, словно на поминальной вахте. Когда я заехал в дом, чтобы оставить свои вещи, я не заметил ничего подозрительного. Ничего, что могло бы намекнуть на то, что Саверо каким-то образом причастен к смерти нашего отца. Я даже не помню, чтобы видел то жуткое растение. Все выглядело как обычно, от штор, колышущихся у окна, до наполовину пустого стакана воды на столе.

Вода.

Сав за всю мою жизнь ни разу не предлагал мне воды. Каждый раз, когда он наливал мне что-то, это было пиво или виски.

Сегодня днем он протянул мне стакан, который уже был наполнен, а потом налил себе и Трилби из кувшина. Я выпил все. И чувствую себя нормально.

Если только…

Я поставил свой стакан рядом со стаканом Трилби, просто чтобы дотронуться до нее в последний раз. Он стоял справа от нее. Стакан, из которого я пил, – слева.

Я выпил из ее стакана, а не из своего.

Не из того, что был предназначен для меня.

Голова идет кругом, пока я жду, когда сменится свет.

Трилби.

Загорелся зеленый, сердце оборвалось, грудь сжалась. Я давлю на газ и лавирую между машинами. Позади раздаются гудки, но если кто-то осмелится меня остановить, то он получит пулю в лоб.

Только бы она не прикоснулась к воде.

Конец улицы уже виден, но поток машин тормозит, застревая перед очередным светофором. Я взлетаю на тротуар и мчусь по нему, половина машины на дороге, половина по плитке. Столы и стулья разлетаются в стороны, люди кричат. Шины визжат по раскаленному асфальту, металл скрежещет о металл, когда я протискиваюсь мимо тех, кто спокойно ждал зеленого. Я выруливаю сквозь встречный поток и несусь по последнему отрезку улицы.

Меньше чем через минуту я снова влетаю на парковку перед домом своего детства. Охранники отступают в сторону, когда я достаю пистолет и стреляю по замку главных ворот. У меня нет ни секунды, чтобы вспоминать коды, а домофон бесполезен, я последний, кого Саверо захочет видеть, особенно если он надеется, что я уже сдох.

Когда ворота распахиваются, я срываюсь с места и бегу к дому. Еще несколько охранников появляются на пути, но они достаточно умны, чтобы не встать на дороге Ди Санто, который выглядит так, будто готов сжечь к хуям весь этот мир. Двери все еще открыты, и я врываюсь внутрь, резко останавливаясь на кухне.

Саверо исчез.

На кухонном острове стоят три стакана. Два пустых. Один, наполовину полон.

С замиранием сердца я обхожу остров, и мой взгляд падает на пол.

Трилби.

В мгновение ока я оказываюсь на коленях, мои пальцы прижимаются к ее шее. Я не чувствую пульса. Я поднимаю ее запястье и провожу большим пальцем по нежной коже. Ничего. Я прижимаюсь ухом к ее груди. Слабый глухой звук вселяет в меня надежду, но я должен действовать быстро. Я подхватываю ее и поднимаю на ноги. Ее голова падает на землю, поэтому я поднимаю руку и прижимаю ее к своей груди. От того, как ее лоб ударяется о мои ребра, у меня мурашки пробегают по коже.

Минуты.

У меня могут быть всего лишь минуты.

Я бегу с ней на руках к машине и молюсь всем, что есть на небе, за то, что оставил дверь открытой, а двигатель заведенным. Как только я укладываю ее на заднее сиденье, машина Ауги с визгом тормозит у обочины.

– Звони в больницу! – кричу я. – Ее отравили. У нее сердце отказывает.

На его лице проступает тень осознания, и он тут же подносит телефон к уху. Я мельком вижу в зеркале заднего вида, как он говорит в трубку.

А потом я больше ни на что не смотрю, только на дорогу впереди и на свое сердце, лежащее сзади.

Глава 33

Кристиано

Бригада медиков уже ждет у входа в больницу, когда я с грохотом пробиваю шлагбаум и влетаю на парковку, резко тормозя у дверей. Семья Ди Санто уже десяток лет поддерживает это заведение на плаву, мы присылаем сюда столько пациентов, что им впору нам памятник ставить. И они сделают все, что угодно, чтобы спасти ту, что лежит у меня на заднем сиденье. Я прослежу за этим лично.

Двери уже распахнуты, еще до того как я обхожу капот, и я прижимаю костяшки пальцев к губам, пока врачи осторожно поднимают Трилби и укладывают ее мягкое, как тряпичное, тело на каталку. Мое сердце грохочет так, будто готово выломать ребра. Я не способен думать ни о чем, кроме одного, как сделать так, чтобы она осталась жива.

Эта мысль снова врезается в меня, как пуля между глаз.

Я люблю ее.

И если она умрет, я сотру с лица земли не только Саверо. Любого, кто окажется у меня на пути.

Вокруг раздаются крики, и один из медиков подбегает с чем-то, похожим на портативный дефибриллятор. Еще одна женщина встает передо мной, мягко, но уверенно оттесняя назад.

– Отойдите, пожалуйста, сэр.

Я смотрю поверх ее головы, я должен видеть, что происходит.

– Вам, возможно, стоит отвернуться.

Да к черту.

Я сверлю ее взглядом, и она отступает в сторону, как раз в тот момент, когда разряд тока пронзает два электрода, прижатые к груди Трилби. Ее тело вздрагивает, отрываясь от каталки. Одна из медсестер начинает отсчет, но для моего исковерканного сознания ее слова сливаются в сплошной шум. Электроды снова прикладывают к ее мертвому телу, грохочет новый разряд, и она снова подскакивает.

Я непроизвольно отступаю на шаг. Это не срабатывает. Что бы они ни делали – это не срабатывает. Единственное, что может сравниться сейчас с моим полным, уничтожающим бессилием, – это ощущение, будто в спину мне вгрызается раскаленный ствол пистолета.

Еще двое медиков выбегают из здания, один из них держит в руках огромный шприц. Я наблюдаю отрешенно, как игла вонзается в тело Трилби, как ее наполняют каким-то препаратом. Потом электроды снова прижимают к груди.

Я закрываю глаза прежде, чем раздается следующий грохот. И в этот раз я чувствую его где-то глубоко в собственной груди. Все замирает, и даже кровь в моих венах замирает.

– Есть пульс!

Глаза у меня распахиваются.

Четверо медиков, по одному на каждый угол каталки, срываются с места и бегом ввозят ее внутрь. Один из них тем временем складывает оборудование.

– Идемте со мной. – Медсестра, что сдерживала меня минуту назад, теперь берет меня под локоть и ведет к дверям.

Мы бежим следом за каталкой по коридору, через двойные двери с надписью «ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ». Я бывал здесь раньше, не раз, но никогда, ради кого-то, кто мне так дорог. Никогда ради кого-то, за кого я бы умер.

Медсестра оставляет меня у двери палаты, куда увезли Трилби. Когда она разворачивается, чтобы уйти, я хватаю ее за руку.

– С ней все будет в порядке?

Медсестра оборачивается, и ее лицо, полное тревожного почтения, постепенно смягчается до сочувствия.

– Я попрошу врача подойти и поговорить с вами. – Она кивает в сторону команды, которая уже молча, но быстро подсоединяет капельницы и мониторы к их новому пациенту. – Это может занять немного времени.

Я сглатываю.

– Нет. Мне нужен ответ. Сейчас.

Медсестра почти убегает, оставляя меня одного перед женщиной на больничной койке.

Она выглядит такой маленькой и невинной, но я знаю, что это обманчиво. Она сильнее большинства мужчин, которых я встречал. Она не просто позволила, она приказала мне прорваться сквозь ее барьер и оставить свое семя глубоко внутри. Это был вызов, будто она заявляла права на свое собственное тело, прежде чем будет вынуждена отдать его другому. Она несла на себе бремя спасения своей семьи, без жалоб, без слез. Она подставила щеку, когда я ушел, оставив ее на произвол судьбы. Я никогда не прощу себе, что сделал это так легко.

Мои мысли прерывает появление врача. Все это время я почти не дышал. Я не думал ни о чем, кроме ее выживания. Даже не вспомнил, что должен был бы сообщить ее отцу, что она в больнице. Даже не начал обдумывать в деталях, как именно я заставлю брата за это заплатить.

Все, что я знаю, так это то, что ответ начинается со слова «убить» и заканчивается словом «его».

– Мистер Ди Санто. – Рядом со мной появляется врач. – Могу я спросить, кем вы приходитесь Трилби Кастеллано?

Ауги, должно быть, уже сообщил им, кто она такая, но по позвоночнику все равно ползет ледяная струя.

– Она моя невестка. Она – часть семьи.

Она – моя.

– Она замужем за мистером Саверо Ди Санто? – На лице врача промелькивает тень сомнения. И он прав, что спрашивает, весь город уже знал бы, если бы Саверо на ней женился.

– Пока нет. И, блядь, никогда не будет.

– Простите, сэр, – врач нервно сглатывает. – Мне нужно поговорить с кем-то из ее кровных родственников, если это возможно.

– Я позвоню ее отцу. – Я хватаю его за руку, когда он пытается уйти. – И как только он подтвердит, что едет, ты расскажешь мне, в каком она состоянии.

Мой голос, жесткий и безапелляционный, заставляет врача замереть на месте, пока я прижимаю телефон к уху.

Кастеллано отвечает на рабочий номер после второго гудка:

– Кристиано. Не ожидал твоего звонка. Саверо сейчас в порту, тебе нужно с ним поговорить?

– Нет, – выпаливаю я. – И, пожалуйста, сделай мне одолжение: не говори ему, что я звонил. Мне нужно, чтобы ты мне доверился. Можешь приехать в больницу?

В трубке слышен щелчок закрывающейся двери, и шум грузовиков и контейнеров на заднем плане становится тише.

– Что-то случилось?

Я вдыхаю и сверлю врача взглядом.

– Надеюсь, что нет. Но тебе нужно быть здесь. Быстро.

– Речь о ней? Это Трилби?

Я не могу рисковать, если Тони хоть словом обмолвится перед Саверо, все пойдет к чертям. Поэтому я не отвечаю.

– Просто приезжай как можно скорее, – говорю я и сбрасываю вызов.

Поднимаю брови в ожидании. Врач кивает и указывает на пару стоящих поблизости стульев.

Я долго смотрю на Трилби, неподвижно лежащую на больничной койке, а потом опускаюсь на один из стульев, напряженный до предела, мышцы Ди Санто готовы сорваться в любую секунду и вырезать к хуям любого, кто посмеет встать у меня на пути.

– Ее состояние критическое, сэр. Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать работу сердца, и уже взяли анализы, чтобы выяснить, что стало причиной приступа.

– Это был яд, – говорю я. – Белая куколь.

Врач сужает глаза.

– Откуда вы знаете?

– Потому что… – дыхание обжигает легкие, как наждаком, – потому что именно это убило моего отца.

Врач мягко улыбается, но за этой мягкостью – холодная настороженность.

– При всем уважении, сэр, великий Джанни Ди Санто умер от сердечной недостаточности.

– А как вы называете то, что только что пережила Трилби Кастеллано?

На лице врача проступает тень.

– Почему вы думаете, что это именно белая куколь?

– Потому что мой брат держал это растение в нашем семейном доме. Я считаю, что он мог убить нашего отца.

Сказать это вслух, все равно что вогнать себе нож в грудь. Воздух вырывается из легких, и мне приходится сделать паузу. Как я мог этого не заметить? Если для Саверо было настолько очевидно, что отец хотел передать мне место дона, а не ему, то почему это не было очевидно и для меня? Неужели я был так ослеплен горем после смерти матери, что не видел ничего вокруг?

Если бы я остался, стало бы все яснее? Или Саверо почувствовал бы себя еще более загнанным?

А потом на меня опускается самый тяжелый вопрос из всех, как надгробная плита.

Мог ли я все это предотвратить?

Мог ли я спасти отца?

Возможно, если бы я меньше был занят собственной карьерой, я бы вовремя заметил, как рядом рушится чья-то жизнь.

Врач внимательно смотрит на меня.

– И я думаю, он пытался убить меня.

Он хмурится.

– Вас?

– Да. Яд был в стакане с водой. – Я киваю в сторону палаты, где лежит Трилби. – Но выпила его она, а не я.

– Вы уверены, что это белая куколь? – Он явно сомневается.

– Уверен. А что?

– Тогда нам придется провести другой набор анализов. Если это действительно в ее организме, мы введем специфическое противоядие.

Он поднимается и уже почти уходит, но вдруг оборачивается. В его глазах свежее, острое беспокойство.

– Нам стоит опасаться дона, сэр?

Вот на это я могу ответить с абсолютной уверенностью.

– Нет. Вам больше никогда не придется о нем беспокоиться.

Я жду, когда приедет Тони, и остаюсь рядом, пока врачи объясняют, в каком состоянии находится сердце Трилби.

– Именно поэтому ты хочешь поговорить с Саверо? – спрашивает Тони. В его голосе слышна паника, и в глазах я вижу тот самый ужас, который, похоже, уже бывал там прежде.

Я кладу руку ему на плечо.

– Он был последним, с кем я ее видел. Я хочу узнать, что он знает.

Его голос становится тише, напряженней:

– Ты думаешь, это его рук дело?

Я уверен в этом на все сто. Но не хочу отвлекать Тони от того, чтобы быть рядом с дочерью.

– Я не знаю. Но можешь мне поверить, кто бы за этим ни стоял… я прослежу, чтобы он больше никогда не проснулся.

Тони стиснутыми челюстями кивает, и между нами проходит молчаливое согласие.

Мои ноги стоят прочно, позвоночник вытягивается, а решимость зашкаливает к чертовой матери.

– Я докопаюсь до правды.

Тони смотрит на меня с жесткой решимостью, а потом стиснув зубы бросает:

– Тебе, блядь, лучше это сделать.

Я оставляю его стоять у постели дочери, не верящего в происходящее, и иду искать свою машину. К счастью, кто-то догадался убрать ее с проезда, чтобы не мешала скорой. Возле нее стоит молодой медик и, завидев меня, буквально замирает в благоговении.

– Мистер Ди Санто, – говорит он, почти кланяясь, и тут же отступает в сторону.

– Спасибо, парень. – Я кидаю ему свернутую пачку купюр, сажусь за руль и завожу двигатель.