Текст книги "Там, где пожирают темные сердца (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холлидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Служба заканчивается куда быстрее, чем мне бы хотелось. Шестеро мужчин, сидевших в первых двух рядах, поднимают черный лакированный гроб с вычурной золотой отделкой и несут его по проходу к выходу. За ними идут, как я предполагаю, настоящие родственники, а не мафиозная «семья».

Я краем глаза смотрю на Саверо, когда он проходит мимо, но его взгляд даже не задерживается на мне. Это заставляет чувствовать себя невидимой и напряженной, будто я стою на краю бездонной ямы, в которую вот-вот провалюсь, и никто меня не вытащит.

Я опускаю глаза, прежде чем проходит остальная часть его семьи. Я пока не готова смотреть им в лицо. После сегодняшнего у меня будет вся жизнь, чтобы их узнать. А сейчас… сейчас я хочу хоть немного еще побыть в неведении.

Папа встает и жестом подзывает Аллегру с сестрами к выходу, а потом переводит на меня полный ожидания взгляд. Он наконец замечает, во что я одета, и по его сдавленному фырканью невозможно понять, одобряет он или нет. Впрочем, неважно, в том платье, которое выбрала Аллегра, я бы просто не выдержала этот день.

– Помни, о чем мы говорили, – строго шепчет он, почти не шевеля губами. – Будь сосредоточенной. Говори только, если к тебе обратились. И всегда будь вежливой и учтивой.

Я тяжело вздыхаю, опустив плечи:

– А разве я бывала другой, папа?

Он берет меня под руку и ведет к выходу, где Саверо разговаривает со священником. За пределами церкви гроб несут через лужайку к кладбищу, где его опустят в землю.

Мы останавливаемся в стороне от прохода и ждем. Папа, возможно, считает это проявлением вежливости, но по мне – это слабость. Меня тошнит от того, как мы уже начинаем ходить на цыпочках вокруг человека, который, по сути, отжимает у нас семейный бизнес.

Наконец, священник кивает в нашу сторону, и Саверо оборачивается. Его взгляд сразу цепляется за меня, скользит вниз, оценивая наряд, а потом медленно поднимается обратно к лицу. Его выражение почти не меняется.

– Синьор Ди Санто, – говорит папа и подталкивает меня вперед. – Познакомьтесь с моей старшей дочерью, Трилби Кастеллано.

– Очень приятно, – произношу я максимально вежливо. – И… примите мои соболезнования.

Мои слова заставляют его на мгновение замереть, и в его глазах вспыхивает тень боли, но так же быстро она исчезает, и он оглядывает меня с головы до ног, как будто я закуска, которую он не заказывал, но все равно съест, хотя и с некоторой неохотой.

– Взаимно, мисс Кастеллано. И… благодарю.

В церкви осталось всего несколько человек, но все они с жадным любопытством наблюдают за нашей натянутой первой встречей. Я чувствую себя неловко и немного подташнивает. Вот он, человек, за которого я выхожу замуж. С которым проведу всю оставшуюся жизнь. От этой мысли у меня внутри все переворачивается.

– Церемония была очень красивой, – говорю я, по привычке пытаясь заполнить неловкую тишину.

– Да, прекрасной, – вторит папа. – Благодарим за приглашение в церковь.

Саверо смотрит на меня со стоическим выражением лица.

– Это было логично. В любом случае нам пришлось бы собрать семьи, чтобы отметить нашу скорую помолвку. Почему бы не убить двух зайцев одним выстрелом?

– Для нас это честь, – говорит папа, а я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Терпеть не могу видеть, как он угодничает перед этим человеком, зная, что тот делает с нашей семьей.

Саверо пожимает плечами, будто все это пустяк:

– После будет простой фуршет в «Гранд», затем тост в честь моего отца, а потом мы объявим о помолвке.

– Прекрасно, – отвечает папа и похлопывает меня по руке.

Вокруг нас бесшумно снуют фигуры в костюмах, готовясь к следующей части похорон к захоронению. Один из них уже почти прошел мимо, когда Саверо хлопает его по спине. В голове все еще звучат наставления папы, и я не смею отвести взгляд от Саверо – но нечто неземное тянет мое внимание вправо.

Эта самая «спина» поворачивается… и ледяной воздух вспыхивает жаром.

– Fratello², познакомься с моей невестой…

Мне хватает одной секунды, чтобы узнать этого мужчину. И в ту же секунду весь воздух покидает мои легкие.

Я уже видела эти глаза цвета бароло³. В них все еще дрожит тонкая грань между желанием помнить и стремлением забыть, они утопают в синих лагунах и темных, цепких взглядах. Мозг лихорадочно копается в воспоминаниях, пока обрывки не обрушиваются на меня лавиной. Бар «У Джо». Темноволосый незнакомец с взглядом, который жег кожу, и словами, что прощупывали мою душу.

– …Трилби Кастеллано. – Голос Саверо звучит так далеко, будто я пробираюсь к нему по длинному туннелю.

Кажется, с моего лица ушла вся краска. Эти насыщенные, глубокие глаза не выдают ни единой эмоции, пока стыд разливается по венам. В эту секунду я вижу, что он думает. Он смотрит на пьяную. На ту, кто недостойна ни его семьи, ни его брата.

Он поднимает руку:

– Мисс Кастеллано, – протягивает он лениво. – Рад знакомству.

Я моргаю. Мы уже встречались, но он предпочел не упоминать об этом.

– Это Кристиано, мой брат, – говорит Саверо.

Я вкладываю ладонь в руку Кристиано, и он сжимает ее, так крепко, обжигающе, пуская огонь по всей длине моей руки.

– Кристиано, – выдыхаю я. – Очень приятно.

Эти темные, глубокие глаза смотрят на меня безразлично, пока кровь приливает к щекам. Секунды тянутся, а он все не отпускает моей руки. Его кожа греет, как воспоминание, которое не дает забыть, а само ощущение, будто он снова держит меня в объятиях, делает мои кости мягкими.

Я пытаюсь выдернуть руку, но он удерживает ее, и уголок его губ чуть поднимается в едва заметной усмешке. Лишь когда я чувствую, как папин взгляд впивается в нашу сцепку, Кристиано отпускает.

Ладонь тут же становится холодной. Мне уже не хватает тепла его прикосновения.

– Простите, синьор… – к нам пробирается коренастый лысеющий мужчина с беспокойным взглядом. – Церемония вот-вот начнется.

У Саверо подергивается правый глаз, прежде чем он переводит на мужчину взгляд. Его челюсть сжата, как сталь, тело пугающе спокойно. Именно поэтому следующее мгновение заставляет мое сердце остановиться.

– Что я говорил тебе про то, чтобы перебивать меня, Франко?

Мужчина вздрагивает, будто его ударили.

– Я… извините, синьор. Я просто…

Саверо не обращает внимания на его сбивчивое бормотание и продолжает тем же снисходительным тоном:

– А что я особенно не люблю делать?

Франко сглатывает, и, поскольку в церкви воцарилась тишина, я слышу, как движется у него в горле.

– Эм… повторять, синьор?

Он отшатывается назад и натыкается на скамью. Его лицо искажено первобытным страхом.

В одно мгновение Саверо вытаскивает что-то из кармана пиджака. Мой взгляд цепляется за вспышку серебра, прежде чем лезвие вонзается в бок шеи Франко, а затем тянется вниз по груди до самой грудины.

Глаза Франко распахиваются от шока. Он жив, и в то же время его только что распороли.

Мое дыхание сбивается, и я резко сжимаю губы. Я вцепляюсь взглядом в лицо Франко, это единственное место на нем, которое не пульсирует из-под кожи.

Кто-то протягивает Саверо безупречно белый платок, и он вытирает кровь с лезвия, прежде чем снова спрятать его в карман пиджака. Я чувствую, как напряжение пульсирует в теле папы, пока мы оба стоим рядом, словно нежелающие быть свидетелями зрители.

У Франко подгибаются ноги, и деревянная скамья скрипит под его весом. Но прежде чем он успевает осесть на пол, Саверо кладет ладонь ему на горло, вонзает пальцы внутрь, и выдергивает яремную вену.

Наконец я нахожу в себе силы отвести взгляд. Я не поворачиваю голову, что-то внутри подсказывает, что если это испытание, то малейшее движение станет мгновенным провалом. Вместо этого я устремляю взгляд за плечо Саверо. Но я ничего не вижу. Все внимание уходит внутрь, в отчаянную борьбу с подступающими слезами. Перед глазами вспыхивает лицо мамы, и я так сильно кусаю губу, что чувствую вкус крови. Ледяной холод обвивает меня, поднимая дыбом все волосы на теле.

Вдалеке я слышу, как тело Франко с глухим ударом падает на каменный пол, и наконец прекращается хриплое бульканье.

Только когда лицо начинает гореть, я осознаю, что все это время смотрю на Кристиано. Он смотрит в ответ, его поза напряженная, взгляд насыщенный, но прищуренный. Я цепляюсь за этот взгляд, как за спасательный круг, едва замечая, как люди снуют вокруг нас, перешагивая через тело Франко, будто это сбитая на дороге мертвечина.

Я чувствую, как Саверо передает окровавленный платок одному из своих людей, а потом поворачивается к нам с папой.

– Прошу меня извинить. Буду рад видеть вас в отеле.

Я заставляю себя перевести взгляд обратно на своего будущего мужа и игнорирую тошноту, поднимающуюся к горлу и прожигающую грудную клетку изнутри. Он пугающе спокоен, будто вытаскивать органы из еще не до конца мертвых людей для него дело обычное. Даже по воскресеньям.

– Конечно, – отвечает папа хрипло.

Мы оба смотрим ему вслед.

Папина рука стала каменной; он не чувствует на себе обжигающего взгляда Кристиано так, как чувствую я, и что-то внутри подсказывает, что мы хотя бы должны выглядеть так, будто подобное дерьмо для нас дело привычное. Я крепко сжимаю его руку. Почти незаметно.

Папа вдыхает рядом, и я ощущаю, как под его кожей начинает биться кровь, как будто в ответ на угрозу.

– Нам пора, – говорит он. – Рад снова тебя видеть, Кристиано. Ты хорошо выглядишь. И все больше становишься похож на своего отца. Когда мы виделись в последний раз, ты был еще мальчишкой.

Я сильнее сжимаю его руку, чтобы он не начал говорить лишнего.

Я снова смотрю на Кристиано, он натянуто улыбается. Пытаюсь представить его мальчишкой, но острые скулы, четкая линия челюсти и внушительный рост не дают пробиться этому образу. Он слишком... присутствует. Его словно слишком много, как будто само его присутствие окутало меня и заслонило весь свет.

– Не уверен, что это комплимент, но все равно спасибо, – отвечает он гладко. Слишком гладко.

Папа выпрямляется, моментально возвращаясь к своему более официальному облику.

– Что ж, рад был тебя увидеть. Надеюсь, скоро еще поговорим.

Даже сквозь шок я понимаю: папа и правда испытывает симпатию к Кристиано. Я знаю, когда он по-настоящему кого-то любит, а когда просто понимает, что ему лучше любить.

– Это было бы здорово.

Я улавливаю в тоне Кристиано это самое «но» и тут же бросаю на него взгляд. Его глаза окутывают меня взглядом, насыщенным чем-то таким, от чего по телу ползет огонь, от макушки до самых бежевых туфель.

– Но это всего лишь короткий визит. Я не остаюсь.

Сердце опускается где-то на дюйм, наверное, от облегчения. Я понятия не имею, как смогла бы жить под этим пронзительным взглядом, будучи женой его брата. Его больного, бессердечного, убийственного брата.

Что бы сделал Саверо, если бы узнал, что я шаталась по городу одна, пила и болтала с незнакомыми мужчинами? Надеюсь, Кристиано не обмолвится ни словом. Потому что если Саверо способен вырвать человеку горло посреди церкви, на похоронах собственного, мать его, отца, прямо перед своей будущей женой и тестем, и даже глазом не моргнуть... за простое перебивание... у меня просто нет шансов.

Я слышу, как Папа прощается с Кристиано, будто у нас под ногами не валяется труп лысого мужика и не растекается лужа крови. Я не реагирую. Я еще даже не обручена, а уже сытa по горло этими проверками.

Когда мы, одеревеневшие, уходим от церкви, в легкие возвращается кислород, вместе с странным ощущением, будто я что-то забыла.

Она висит у меня на плече. Я проверяю, на месте ли мои солнечные очки. Они у меня на голове. Я разглаживаю платье. Это не помогает. Я чувствую жжение в затылке и надеюсь, что у меня не грипп.

Я поворачиваюсь на импульсе, и все исчезает.

Кристиано стоит на краю круга скорбящих, спиной к ним. Ему нет дела ни до захоронения, что происходит за его спиной, ни до рыдающих женщин по обе стороны.

Он смотрит. Прямо вперед.

На меня.

Глава 4

Трилби

К тому моменту, как мы подъезжаем к «Гранду», я едва держусь. К счастью, мои сестры все время болтали между собой, и это позволило мне сдерживать слезы, уставившись в окно, будто я одна. Папа тоже все это время молчал, мы с ним делим одну и ту же тайну, которая уже разъедает меня изнутри.

Видеть, как мой будущий муж хладнокровно убивает одного из своих солдат прямо на похоронах собственного отца, а потом перешагивает через его тело, как будто это дохлая крыса, – от этого в груди поднимается такая волна тревоги, которую разве что крепкий алкоголь да хорошая таблетка смогли бы чуть-чуть приглушить. Но ни то, ни другое мне сейчас недоступно. Может, я и не родилась в Коза Ностре, но я слишком долго жила рядом с ней, чтобы не понимать, что считается допустимым, а что может обернуться для нас изгнанием или даже смертью.

Хорошая жена в итальянской мафии не напивается, не принимает наркотики, не спорит и не высказывает свое мнение. Она говорит только тогда, когда это уместно, одевается скромно и сначала заботится о муже, а уже потом о себе. Единственное отличие между мафиозной невестой и женой из Стипфорда, в том, что у первой забор вокруг дома пуленепробиваемый.

Теперь это правила, по которым я должна жить, если хочу сохранить свою жизнь и жизни своей семьи. И что особенно иронично, я-то думала, что единственное знакомство, с которым мне придется сегодня справиться, это встреча с Саверо Ди Санто. А не с тем братом, о котором никто не говорит.

Я чувствую, как злость сталкивается со страхом где-то глубоко в груди. Папа говорил с Кристиано так, будто тот был его давно потерянным сыном, а я даже не знала, что он вообще существует. Одна только эта встреча выбила меня из колеи, особенно с учетом того, на что способен Саверо. Хоть бы я могла вспомнить хоть слово из разговора с Кристиано в ту ночь. Не знать – это просто невыносимо.

Над головой нависает что-то розово-голубое, и мы все поднимаем головы к небу. Единственная, кто находит в себе силы заговорить, – это Тесс.

– Что за хрень?

– Madonna! Contessa!⁴ Это для вашей сестры, – ахает Аллегра.

– Серьезно, – не унимается Тесс. – Что это такое?

Я тяжело вздыхаю, уставившись в колени, а Сера щурится и говорит:

– Это шарик…

– Огромное надувное сердце с короной, – добавляет Бэмби.

– Cazzo!⁵ Как неуместно, – фыркает Тесс, ее губы тут же скривляются в привычную гримасу. – Это, на секундочку, похороны.

– Ты же не знаешь, что это устроил Ди Санто, – говорит Сера. – Здесь вполне может быть еще одна помолвка.

Глаза Тесс округляются, и голос понижается на несколько октав:

– Вот почему на обратной стороне написано «Ди Санто и Кастеллано»?

Я закатываю глаза про себя и выхожу из машины.

– Ну, а мне кажется, это романтично, – говорит Сера, изо всех сил стараясь приободрить меня. Но у меня не хватает духу сказать ей, что ничто из того, что она сегодня скажет или сделает, не сработает. Я увязла в яме отчаяния, и все, что мне остается, натянуть широкую улыбку и выталкивать из себя красивые слова.

Когда мы входим в отель, я слышу, как Тесс шепчет у меня за спиной:

– Тебе не кажется странным, что он выбрал именно сегодняшний день, чтобы отпраздновать помолвку? Все же в черном.

– Некоторые сказали бы, что в этом есть смысл, – бормочу я себе под нос.

– Но у него же только что умер отец, – продолжает она. – Он должен был бы горевать.

– Люди горюют по-разному, – отрезает Аллегра. – Сеньор Ди Санто делает то, чего бы хотел его отец. Какой уважающий себя итальянец не мечтает о жене и семье? Устроить свою жизнь с хорошей женщиной, возможно, это его способ почтить память покойного дона.

Я резко оборачиваюсь, не уверена, правильно ли ее расслышала.

– Ты хорошая женщина, Трилби, – говорит она сквозь стиснутые зубы.

– Не подавись, Аллегра, – сухо отзываюсь я.

Она выпрямляется, расправляя плечи.

– Пошли, девочки. Хочу, чтобы вы все вели себя как надо. Для нашей семьи это важный момент.

Мы входим в просторный банкетный зал. Высокие, богато украшенные потолки возвышаются над нами, а стены с золотыми карнизами будто смыкаются, превращая нас в птичек в клетке.

– Ну и что он тебе сказал? – спрашивает Сера.

Я сглатываю, с трудом удерживая тошноту.

– Ничего особенного.

– Даже не сказал, что ты красивая? – Тесс наносит еще один удар по моей самооценке.

– У него похороны, и дела поважнее, – отвечаю я. Вроде как расчленить живого человека, пока тот задыхается у всех на глазах.

– Это он сам решил превратить похороны в помолвку, – парирует Тесс. – По-моему, это просто хамство.

– Поверь мне, – я разглаживаю складки на платье после поездки, – это не будет похоже на праздник.

Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на что-то у меня за спиной. Оборачиваясь, чтобы проследить за ее взглядом, я замечаю несколько групп мужчин, все в черном, которые заполняют зал, словно термиты. Я наблюдаю, как они входят один за другим, их разговоры такие же напряженные, как морщины у них на лбу.

Из всех я узнаю только одного: Бенни Бернади. Его молчаливая и загадочная репутация словно входит в зал раньше него самого. шум стихает на пару децибел, когда он переступает порог.

Его взгляд обводит комнату по кругу и останавливается на нашей маленькой группе, а точнее, на Тесс. Она, как всегда, в черном, ее фирменный стиль, но каким-то образом ей снова удалось совместить приличие с развратом. На ней длинное черное платье в пол, обтягивающее тело, как вторая кожа. Через высокий разрез сбоку видна обнаженная нога, а кожаные ремешки гладиаторских шпилек вьются вверх до самого колена, словно виноградная лоза.

Я тут же кашляю, чтобы она обратила на меня внимание. Мне не нравится, как он на нее смотрит, как будто собирается съесть.

– Это не хамство… – Сера встает на мою защиту, возвращая мое внимание от оценивающего взгляда Бенни к нашей младшей сестре. – Это важно. Трил выходит замуж за самого влиятельного мужчину в городе. Чего ты ожидала?

Я сжимаю руку Серы.

Тесс наклоняется ко мне так близко, что ее дыхание касается моей щеки.

– А кто тот мрачный тип рядом с ним?

Я нахожу взглядом Саверо и перевожу глаза направо. Пульс учащается от накатившего чувства вины.

– Это его брат. Кристиано.

– Ни хрена себе. Даже с этим грязным прищуром он самый горячий мужчина в комнате.

– Судя по тому, что я успела о нем понять, он угрюмый мудак, – бросаю я, надеясь, что на этом разговор закончится.

Но я же должна знать свою сестру лучше.

– Угрюмый и охуенный. Он мог бы послать меня к черту, а я бы с радостью пошла.

Его взгляд поднимается и встречается с моим, и все вокруг мгновенно стихает. Тесс все еще говорит, но я ее не слышу. С этого расстояния невозможно понять, зол он, раздражен или просто разочарован тем, что скоро я стану его невесткой. Я отвожу взгляд. Хотелось бы, чтобы он сделал то же самое, но бок моей щеки начинает гореть, и я почему-то уверена, что он все еще смотрит на меня с другого конца зала.

Я снова поворачиваюсь к Тесс.

– Прости, что?

– Ты не знаешь, он свободен?

Я резко вдыхаю.

– Я буквально только что с ним познакомилась, Тесс. Понятия не имею.

Она отшатывается.

– Все, все, не обязательно сразу кидаться.

– Прости, – бормочу я, внезапно чувствуя себя виноватой и как будто насквозь прозрачной. – Я не хотела срываться.

Она вздыхает и, похоже, впервые за весь день замечает, что мне не по себе.

– Все нормально. Просто странно, правда? Находиться в комнате, полной вооруженных мужчин. У меня самой внутри все сжимается, и это при том, что я не выхожу выхожу за одного из них. На, держи. Может, это тебя немного успокоит.

Она протягивает мне бокал шампанского и легко чокается своим. Звук выходит хрустальный, изысканный, совсем не такой, как этот день. Я тянусь за глотком, но в итоге залпом выпиваю почти половину, надеясь хоть чем-то заполнить внезапную пустоту в груди.

– Полегче, тигрица, – шепчет Сера. – Не дай семье это заметить…

Я делаю еще один глоток. Шампанское потрясающее, легкое, свежее, с правильной сухостью. Оно чуть отпускает натянутость в висках.

– Которая семья?

Ее брови сдвигаются.

Я уточняю:

– Его, наша или фирма?

Она оглядывает зал.

– Разве фирма, это не его семья? Они все будто одного сицилийского замеса. Гладкие черные волосы, маслянистая кожа, одинаковые гардеробы, если судить по внешнему виду…

Я смеюсь в бокал:

– Вот именно.

Она наклоняет голову и чуть щурится.

– А вот женщины…

Я резко поднимаю взгляд:

– А что с ними?

Сера прикрывает губы бокалом и понижает голос:

– Они как будто вообще из другой породы.

Я сосредотачиваюсь на ней, хотя внутри все скребется от желания посмотреть, на кого она смотрит.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я ведь даже не подумала, что в жизни Саверо могли быть другие женщины. Хотя нет, конечно, были.

– Либо у них у всех скандинавская кровь, либо они вбухали целое состояние, чтобы выглядеть так, будто она у них есть.

Я поворачиваюсь совсем чуть-чуть, но уже этого хватает, чтобы полностью с ней согласиться. В дальнем углу зала, один сплошной блонд с идеальной укладкой, надутые сиськи и платья с такими разрезами, что для похорон там определенно слишком много голой кожи.

– Да ну нахрен женитьбу на доне, – бормочу я. – Эти женщины выглядят куда страшнее.

Сера сжимает мою руку и сочувственно улыбается:

– Пойдем, пройдемся.

Вечер тянется бесконечно. Мы выслушиваем один тост за другим, посвященные великому человеку по имени Джанни Ди Санто. Мы едим черную икру и фуа-гра, пьем дорогое шампанское (когда никто не смотрит) и удобно забываем о том, что ради этих поминок кто-то вполне мог погибнуть, чтобы мой жених мог все это оплатить.

– О чем ты сейчас думаешь? – спрашивает Сера, когда мы смотрим в окна террасы на темнеющее небо.

– О том, что я никогда раньше не видела столько часов Breitling в одном помещении.

Она усмехается и легонько толкает меня локтем.

Громкий звук включившейся системы оповещения заставляет нас обернуться к сцене, и мое сердце начинает биться неровно. Похоже, я все это время просто отрицала происходящее, потому что сейчас, когда вот-вот объявят о моей помолвке с Саверо Ди Санто, во мне просыпается первобытное желание сбежать.

Голос ведущего гремит из динамиков:

– Прошу поприветствовать сеньора Саверо Ди Санто, возвращающегося на сцену!

В зале раздается бурная овация, и от ее искренности меня буквально передергивает. Саверо берет микрофон и скользит взглядом по залу. У меня кружится голова.

– О боже, вот и все, – шепчет Сера.

Я вцепляюсь в ее руку, чтобы не упасть.

– Кто-то может сказать, что похороны, особенно похороны человека, которого любили и уважали так, как моего отца, не самое подходящее место для объявления о помолвке. Но кто знает, когда мне еще удастся собрать всех самых близких людей в одной комнате?

– И живыми… – бормочу я себе под нос.

– Как многим из вас известно, мой отец вел успешное деловое партнерство с семьей Кастеллано, и порт сыграл ключевую роль в некоторых наших операциях по импорту и экспорту. После смерти отца я верю, что мы можем только укрепить это сотрудничество. Так что с этого дня мы будем совладельцами Castellano Shipping, и я с радостью представляю вам свою невесту, Трилби Кастеллано.

– Ебать копать, – шепчет Сера.

– Улыбайся, – говорит Аллегра и незаметно толкает меня локтем.

Сотня глаз устремляется на меня, но я чувствую только одну пару. Мой взгляд сам тянется к Кристиано, и тяжесть его взгляда будто тянет меня вниз.

Я жадно хватаю воздух, пока комната кружится вокруг.

– Трилби… – Сера хватается за мою руку. – Ты в порядке?

– Угу, – выдавливаю я сквозь сбивчивое, прерывистое дыхание. – Дай мне секунду.

Соберись, Трилби.

Кажется, у меня начинается легкая паническая атака, но я не могу позволить себе показать это. Последнее, что нужно дону мафии, особенно такому ебанутому, как Саверо, – это жена, которая едва стоит на ногах во время собственного объявления о помолвке. Этот брак значит для Папы все: плод всей его жизни, благополучие нашей семьи, и черт, даже наши жизни, все это на кону. Я не могу дать Саверо ни малейшего повода все отменить.

Впереди моего жениха осыпают похлопываниями по спине и поднимают бокалы. Что до меня, то можно подумать, меня здесь вообще нет, раз уж никто не посчитал нужным поздравить.

Каждый раз, когда я украдкой бросаю взгляд через зал в надежде хотя бы на вежливую улыбку от кого-нибудь из этого сонма ярких блондинок, я получаю все, что угодно, только не это. Если бы взгляды могли наносить тысячи порезов, я бы уже истекала кровью прямо на полу банкетного зала.

Мой взгляд встречается с глазами матриарха этой женской свиты, женой одного из капо, и я тут же об этом жалею. Она восседает в кресле с цветочной обивкой, с желтоватыми, пышными волосами и загорелой кожей, спрессованной в слишком блестящее черное платье-бандо. Ее голова откинута назад, подбородок слегка поднят, и она смотрит на меня исподлобья, сквозь полуприкрытые веки. По обе стороны от нее сидят две ее копии, которые театрально разворачиваются всем телом к ней, а потом так же нарочито оборачиваются ко мне. Они обсуждают меня и даже не пытаются этого скрыть.

Как бы там ни было, я с ними согласна. Я не та женщина, которая нужна их дону. Но дело же не в моем мнении, у меня вообще нет права голоса. Сердце сжимается при мысли о том, что причина нашей свадьбы вовсе не во мне. Мужчина, с которым мне предстоит провести всю оставшуюся жизнь, хочет меня только из-за того, что может получить от моего отца.

Сера изо всех сил старается меня подбодрить, но я не могу сосредоточиться.

– Ты что-нибудь ела? – спрашивает она.

Я округляю глаза.

– Ты серьезно думаешь, что я сейчас в состоянии что-то съесть? Я с трудом перевариваю саму жизнь.

– Это может помочь, – кивает она, стараясь приободрить. – Совсем чуть-чуть. Ну же, пойдем, еда вон там. Я с тобой.

Я резко выдыхаю, напрягаясь.

– Ладно. Попробую.

Я иду за ней сквозь толпу, чувствуя на себе тяжесть осуждающих взглядов, пока люди провожают меня глазами. Мы почти подходим к столу, когда Сера резко останавливается.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Прости, Трил, мне срочно нужно в туалет.

Я резко поворачиваю голову к буфету, а потом назад – на пропасть, которая теперь лежит между нами и остальной семьей.

– Сейчас? Ты не можешь потерпеть пару минут?

Она смотрит на меня с мольбой в глазах.

– Ладно. Иди. Я подожду здесь.

– Прости, – пищит она. – Я быстро, честно.

Стиснув зубы, я подхожу к столу с угощениями. Он тянется вдоль всей стены, и, будь не так прожорливы остальные гости, он был бы завален итальянскими антипасто и прочими деликатесами. Я вытаскиваю тонкую фарфоровую тарелку с вершины стопки и осматриваю, что осталось из холодного мяса и маринованных овощей. Я только начинаю накладывать на тарелку вялый салат, как вдруг ощущаю горячее дыхание у себя на шее. Такое горячее, что оно кажется злым.

Щеки пылают, пока я смотрю на свою тарелку. Я почти физически ощущаю его присутствие у себя за спиной. Сердце бешено колотится, и я вынуждаю свои руки двигаться по инерции, от одного блюда к другому.

Горячее дыхание продолжает щекотать ухо и согревать левую сторону. Я делаю шаг вправо, сосредотачиваясь на блюде с пастой. Поднимаю ложку, и в этот момент его голос скребет мне прямо в ухо:

– Ты выходишь замуж за моего брата?

Сердце грохочет о ребра. Я не осмеливаюсь поднять глаза. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы положить еще одну ложку салата на тарелку.

Горячее дыхание все еще жжет, обжигая кожу сбоку лица.

– Отвечай мне, Кастеллано.

Когда я слышу, как он произносит мою фамилию, так резко, и так горько, меня вздрагивает. Я поднимаю глаза и тону в его взгляде. Его глаза больше, чем у Саверо, и цвет у них насыщеннее, теплый каштан с оттенком бордо.

Я вдыхаю:

– Похоже, да.

Стыд просачивается в кровь, пока перед глазами расплывчато мелькают обрывки той ночи в баре «У Джо».

Я была пьяна.

Настолько пьяна, что почти ничего не помню из нашей встречи.

Я бы не стала его целовать, в этом я уверена. Я целовалась с мальчишками из школы и каждый раз оставалась настолько равнодушной, что вообще перестала понимать, зачем это нужно. Но то, как он держал меня за руку сегодня в церкви… в этом было что-то знакомое.

Господи, пожалуйста, лучше бы я его не трогала.

Щеки заливает жар, пока я смотрю на мужчину, которому суждено стать моим деверем.

– Прости, если я вела себя… как-то не так. У меня был тяжелый день…

– И полное ведро алкоголя, – обрывает он. Голос острый, и в словах нет ни намека на улыбку, только осуждение. Он и не думает опровергать, что я была неподобающей. А значит…

О боже.

Лицо пылает.

– Мы… эм… Я… мы…? – Я даже не понимаю, что пытаюсь спросить. Я ведь вообще не знаю, как вести себя с мужчиной открыто.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Плечи у него такие же широкие, как и рост внушительный. Ему не составит труда сломать меня пополам, и, судя по его взгляду, он вполне может захотеть это сделать.

– Мы поговорили, – говорит он. – И все.

Облегчение накрывает меня с головой, ноги становятся ватными, и я хватаюсь за край стола, чтобы не пошатнуться. Но в его лице есть что-то… обиженное. Или даже злое.

– Ладно, – выдавливаю я улыбку, но она тут же сходит на нет, когда он делает шаг в мою сторону.

Он наклоняет голову, и его губы едва касаются заколки у моего виска. По позвоночнику скользит холодная дрожь. Шепот мягкий, почти нежный, в резком контрасте с тем, что он говорит.

– Если ты так ненавидишь насилие, зачем выходишь за самого жестокого человека в Нью-Йорке?

Я отшатываюсь на шаг и смотрю на него. А потом делаю то, что совсем на меня не похоже.

Я смеюсь.

Его глаза сужаются.

Когда я говорю, голос звучит низко и глухо от горечи:

– Ты думаешь, у меня есть выбор?

Я не знаю, что на меня нашло, быть настолько откровенной с человеком, который, возможно, ближе к моему жениху, чем кто-либо в этом мире. Но вместо того чтобы испытывать страх, что, по логике, я и должна чувствовать в такой момент, я ощущаю… свободу.

Его лоб разглаживается, и уголок рта чуть дергается в улыбке, которую он тут же стирает большим пальцем.

– А я-то думал, ты окажешься такой же, как все.

Сердце грохочет в грудной клетке. Что это вообще должно значить?

– Ты добралась домой нормально?

Смена темы сбивает с толку, будто меня дернули за шею.

– Да. Добралась нормально. Спасибо.

Проходит несколько долгих секунд, и он не двигается. От жара его взгляда становится почти невыносимо. Его пиджак натянулся там, где руки засунуты глубоко в карманы, и в складке блеснул металл. Он вооружен, но почему-то меня это тревожит меньше, чем должно бы.

– Когда ты познакомилась с моим братом?

Я выпрямляюсь.

– Сегодня. В церкви, после службы.

Его глаза чуть расширяются.

– Ты познакомилась с ним только сегодня?

– За пару секунд до того, как он представил меня тебе, если быть точной.