Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

20. Клятва

Атмосфера была настолько густой, что, казалось, ее можно было резать ножом. Разливая чай по кружкам, я ловила себя на мысли, что наша скромная кухня никогда не была рассчитана на такое скопление народа, да еще и такого... специфического.

За столом, сжавшись как пружина, сидел мой брат и Тимофей Борзов, который все еще с нескрываемым недоверием и злостью косился то на Гаса, то на Бестужева. Сириус стоял рядом со мной, неприступный и молчаливый, опираясь бедром о столешницу, его присутствие ощущалось как натянутая струна, готовая лопнуть. На выходе из кухни, подпирая плечом косяк, замер Леон. Живой щит, верный своему Альфе.

Когда мы только вошли в дом, Сириус был все еще в облике зверя. Но едва мы зашли в квартиру, как на пороге появился запыхавшийся Леон с пакетом одежды. И то, как огромный белый волк скрылся в дверях моей комнаты, а вышел оттуда уже переодетый Сириус, не оставило у меня ни капли сомнений. Он все это время водил меня за нос.

Я хотела выгнать их обоих, но Агастус резко вмешался. И теперь, пока все сидели здесь, напряжение достигло предела. Чиркни спичкой и комната взлетит на воздух. Они словно дикие звери, готовые в любую секунду кинуться друг на друга и разорвать в клочья.

– Как так получилось, что на нашем с тобой разговоре присутствует левая девка, Альфа Сибирских и его свита? – тихо, но с ядовитой отчетливостью проговорил Борзов, складывая мощные руки на груди.

– Эта «левая девка», как ты выразился, – моя сестра, – жестко парировал Агастус.

Мужчина метнул на меня колючий взгляд, когда я ставила его кружку на стол. В душе поднялось дикое желание пролить этот чай ему на штаны. Но, чувствуя, как от вопроса Борзова в комнате сгустилась гнетущая аура, исходящая от Бестужева, я сдержалась.

Сириус сжимал край столешницы так, что костяшки его пальцев побелели. Он сдерживался из последних сил.

– Не похожа она на Майю, – усмехнулся Борзов.

– Похожа. Просто выросла.

– А эти что тут делают тогда? – он резким движением головы указал на Сириуса.

– Он – пара моей сестры, Тим. Вырубай давай свою подозрительность.

Мужчина на эти слова взорвался. Он гневно ударил ладонями по столу и приподнялся, его лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ярости и боли.

Я даже не поняла, как Сириус с нечеловеческой скоростью очутился передо мной, заслонив собой и мягко, но неумолимо отодвинув меня назад, за свою спину, придерживая одной рукой. Леон тут же сделал шаг вперед, встав плечом к плечу со своим Альфой, его поза говорила о готовности броситься в бой.

– Не смей! Я блять похоронил тебя! Я, сука, нес твой гроб на похоронах! Я пять долгих лет носом землю рыл в поисках этих мразей, которые на вас напали! Меня считали сумасшедшим и сослали к черту на рога! В Тайгу! А ты говоришь – выкинь все это из головы?! Потому что ты сидишь сейчас передо мной живой и утверждаешь, что все это время ты и сестра были, блять, живы! Где ты был, когда я искал тебя?!

– Сядь и не пугай мою сестру, Тим, – голос Агастуса был стальным, не терпящим возражений.

– Рассказывай!

– Тебе сказали сесть и захлопнуть рот, – тихо проговорил Бестужев. Его тон был обжигающе холодным, не оставляющим места для компромиссов. В его алых глазах вспыхнули крошечные язычки адского пламени.

– Завали еб...

– Тим! – рявкнул брат, и тот, сдавленно рыча, плюхнулся обратно на стул.

– Рассказывай, – прорычал Борзов уже сквозь стиснутые зубы.

Гас тяжело выдохнул, сжимая переносицу двумя пальцами и на мгновение зажмурившись. Он тихо, но внятно выругался и наконец взял в руки свою кружку. Я, стараясь не смотреть ни на кого, вышла из-за спины Сириуса и потянулась к полке за печеньем. Вся эта ситуация невероятно угнетала меня.

– Помнишь, мы с тобой ночью свалили в клуб? – начал брат, глядя в темную жидкость в своей кружке. – Так вот, я не доехал тогда до дома. Пьяный был сильно, и на полпути понял, что вести машину в этом состоянии – полный пиздец. Притормозил на подземке и уснул. А когда очухался через пару часов… Понял, что у меня колеса скрутили у тачки... Знал, что батя бошку открутит, и поехал на такси.

– Я нашел твою тачку на парковке через неделю... – тихо, почти потерянно, проговорил Борзов, и в его голосе впервые появилась неподдельная боль.

– Таксист тогда довез меня до поворота, а дальше отказался. Побоялся засесть. Там же дороги не чищены были. Я пошел пешком. Но... услышал стрельбу и увидел Игната и людей его... Мать и отец были уже мертвы, а Майя пыталась в лес сигануть, но её поймали. Я знал, что её точно не убьют сразу. Она единственная, кто печать с шеи ублюдка могла снять. Меня они тоже искали, но я как иголка в стоге сена был по их мнению. Думали, что услышав о смерти всей семьи и меня в том числе метнусь домой.

Борзов кинул на меня взгляд исподлобья. Оценивающий, подозрительный, но уже без прежней ярости. Я, не в силах больше выносить этот тягостное зырканье, взяла печенье и пошла в свое любимое кресло у окна.

Едва я села, как ко мне тут же подошел Бестужев. Он был как молчаливая, угрожающая тень, нависшая надо мной и давящая своим присутствием. От близости его запаха у меня снова закружилась голова, и появилось дикое, предательское желание прижаться к нему, вдохнуть его глубже. Но я не могла позволить себе эту слабость. Эта близость была отравлена ядом прошлого.

– Почему ты мне не позвонил? Я бы приехал... – снова заговорил Борзов, и теперь его голос звучал сдавленно.

– Они вырубили связь на территории, а уйти я не мог. Майя маленькая была, и оставить её с ними было нельзя. Я прятался неделю, и когда появился шанс – вытащил её, но сам сбежать не успел...

– А сестра твоя?! – снова вспыхнул Тимофей. – Она же могла сказать, черт подери!

Он снова зло сверлил меня своими темными омутами-глазами.

– Не могла, – холодно отрезал Агастус. – Печать стерла её воспоминания под чистую. Ты, как никто, знаешь – детей клеймить нельзя. Но этот урод со злости это сделал. Она ничего не помнила.

– Где он сейчас? – уже чисто по-звериному прорычал Тимофей.

– Под охраной оборотней в нашем фамильном доме.

– Ты дурак? Ты оставил эту мразь живой? Его убить нужно было! Он же братоубийца!

– Нет. Пока нельзя. Мы притащим его на общий совет, – тихо, но весомо проговорил Гас, отпивая чай.

– Что-то я не слышал об экстренном сборе Совета.

– Потому что его созвать должен ты.

Гас уставился на друга пристальным, пронзительным взглядом.

– В обход арбитров Сибири. Созови Совет Верховных Арбитров и Карателей. А внутренний совет кланов... – он перевел взгляд на Сириуса, – созовет Альфа Сибирских.

От этих слов, от всей этой безумной реальности, у меня внутри все перевернулось. Я отпила очередной глоток чая, и он встал в горле комом. Голова закружилась, а низ живота резко и болезненно свело. Комок желчи подкатил к горлу. Я сорвалась с места, отшвырнув чашку. Она с громким хрустом разбилась о пол, разбрызгивая темные капли. Я, почти не видя дороги, влетела в ванную и склонилась над раковиной, чувствуя, что еще чуть-чуть – и меня вывернет наизнанку.

– Майя?!... —Прокричал брат, но ответить я не могла.

Стоять было физически тяжело. Ноги подкашивались, а все тело сковывала ледяная паутина дрожи и слабости. Я старалась дышать глубже, умывая лицо ледяной водой, но спазматическая боль внизу живота не отпускала.

И тут неожиданно ко мне прижалось мощное, твердое и такое знакомое тело. Руки, сильные как стальные путы, обняли меня, прижали к себе. И мое взвинченное, измученное естество словно вздохнуло с облегчением. Все напряжение начало уходить, растворяясь в его запахе, в ощущении его близости.

– Тихо. Дыши, – его голос прозвучал прямо у уха, низкий и успокаивающий.

Бестужев развернул меня лицом к себе и прижал мою щеку к своей шее, к тому месту, где под кожей пульсировала жила. Он продолжал гладить меня по волосам, по спине.

Ноги окончательно подкосились, отказавшись держать тело, и Сириус, не отпуская, легко подхватил меня под попу и усадил на край раковины. Его бедра встали между моих раздвинутых ног, он по-прежнему прижимал меня к себе, что-то шепча – может, слова, может, просто успокаивающие звуки. Я уже не различала сквозь нарастающий шум в ушах. Мне было так хорошо, так спокойно и безопасно, что я почувствовала себя маленьким листком, качающимся на мягких порывах ветра.

– Нам нужно обменяться метками, нашей дочери нужно чувствовать обоих родителей– его слова дошли до меня сквозь ватное состояние.

– Зачем? – прошептала я, не понимая. – И почему ты так уверен, что это девочка? Может, у меня мальчик?

– У нас, – поправил он, и в его голосе прозвучала несокрушимая уверенность. – У нас с тобой будет дочь. Я это знаю. И чтобы я мог питать ее через связь, чтобы она не иссушила тебя, нам нужна метка.

– Как это сделать? – тихо спросила я, почти не соображая, утопая в его близости.

Вместо ответа он приподнял мое лицо за подбородок. Его алые глаза встретились с моими, пылая каким-то странным, смешанным огнем – ярости, боли, ответственности и... чего-то еще, чего я не могла определить.

И прежде чем я успела что-то понять, он поцеловал меня. Глубоко. Властно. Вышибая последние остатки моего разума и заливая все внутри жидким огнем. Это был не просто поцелуй. Это была клятва.

От автора: дорогие мои девочки! В моем телеграмм канале Есть визуал к этой главе )Заходите чтоб не пропустить классное видео поцелуя Агаты и Бестужева!

21. Отверженный

Мыслей не было. Был только жар. Жар, который растекался от каждого его прикосновения, как расплавленный металл, выжигая изнутри всё, кроме животного, первобытного отклика.

Его губы прижались к моим не для поцелуя, а для захвата. Жестоко. Властно. Без права на отказ. И мое тело, предательское и жаждущее, ответило ему тем же, пока где-то в глубине, за толщей этого опьяняющего тумана, кричала крошечная, униженная частичка моего «я». Та, что помнила боль. Помнила, как он швырнул меня на осколки. Как вышвырнул в ночь без объяснений. Как относился как к вещи.

Его руки скользнули под кофту, и кожа под ними вспыхивала, словно от прикосновения раскаленного железа.

Он срывал с меня одежду, и я не сопротивлялась. Я тонула в этом огне. Его жаркий рот обжег грудь, и резкая, сладкая боль от укуса заставила меня выгнуться, издав тихий, постыдный стон. Не звук протеста, а звук капитуляции.

– Какая же ты сладкая, – его голос был хриплым рыком прямо в ухо, обжигая кожу. – Сука… Я сейчас от одного твоего запаха готов кончить.

В этих словах не было нежности. Лишь голод. Звериная констатация факта. И мое тело, проклятое, слабое тело, кричало ему в ответ. Жар пульсировал внизу живота, навязчивая, влажная пустота, которая требовала, умоляла быть заполненной.

Я ненавидела себя. Ненавидела эту слабость, это предательство собственной души.

– Нет… – выдохнула я, но это прозвучало как мольба. – Отпусти…

– Никогда, – он вцепился зубами в шею, в нежное место у ключицы, и мир поплыл. – Ты моя. Не отпущу.

– Нет… не твоя… – я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его, но мои руки беспомощно впились в ткань его футболки, притягивая, а не отталкивая. Противоречие рвало меня на части. Гордость и обида сражались с огнем, что разливался по венам.

– Ты моя. Вся. И ты хочешь меня… я чувствую, какая ты влажная там, – он двинул бедрами, и жесткий шов его джинс с безжалостным, унизительным давлением пришелся точно в пульсирующую точку между ног.

Я всхлипнула, и это был звук окончательного поражения. Сознание затопила волна безумия. Он сорвал с меня кофту, сбросил лифчик.

Холодный воздух на мгновение охладил кожу, но тут же его сменил всепоглощающий жар его ладоней и рта. Его рука расстегнула мои джинсы, грубо дернула молнию.

И в этот миг, сквозь гул крови в ушах и его тяжелое дыхание, я услышала. Сначала – щелчок входной двери. Потом – голос. Тонкий, пронзительный, полный тревоги.

– Агатик? У нас гости?

Словно ушат ледяной воды на голову. Реальность ворвалась в наш душный, грешный мирок и ударила с размаху.

Я застыла, а Сириус, почувствовав мой ступор, лишь сильнее вжал меня в холодную поверхность раковины.

– Отпусти! – прошипела я, обретая наконец крупицу воли. Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту каменную твердыню.

– Нет, – его взгляд пылал алым огнем одержимости. В нем не было ни капли понимания, только слепая, хищная уверенность.

– Отпусти, или закричу, и сюда все сбегутся!

Он усмехнулся, низко, по-звериному.

– Не пойдут. Ты пахнешь так ярко согласием, что нет сомнений, что ты согласна с моими действиями. Ты хочешь меня.

Эта фраза прожгла меня до мозга костей. Он не просто не слышал меня. Он отказывался слышать. Он нашел себе оправдание в моих физиологических реакциях, в этом проклятом «запахе», и пользовался им, как щитом, чтобы игнорировать мои слова, мою волю, мою боль.

Я была для него не человеком, а набором инстинктов, которые можно обмануть, подчинить.

Собрала все остатки сил, всю свою обиду и ярость, и с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнула его. Он отшатнулся на шаг, удивленный. Я спрыгнула с раковины, дрожащими руками натягивая кофту, стараясь не смотреть на него. Кожа горела, предательски помня его прикосновения.

– Пошел к черту, Бестужев! – голос дрожал, но теперь не от страсти, а от унижения и гнева. – Не смей ко мне прикасаться! Никогда больше!

Он выпрямился во весь свой рост. Его лицо стало маской холодной, опасной ярости.

– Агата, ты моя, и это не изменить. Мы истинные, и будем вместе.

– И ты предлагаешь мне простить тебе все только из-за того, что мы «истинные»? – я горько рассмеялась, и в горле встал ком. Слезы горели на глазах, но я не давала им упасть. – Ты будешь и дальше относиться ко мне как к зверушке, которую можно пнуть, а потом позвать, сунув лакомство? А я буду в страхе за свою жизнь и жизнь ребенка молча терпеть? Просто потому, что так распорядились твои волчьи боги?

Его взгляд стал по-настоящему мрачным. От того, как он на меня посмотрел. Будто оценивая непокорную собственность. По спине пробежал ледяной холод. Это был не взгляд влюбленного. Это был взгляд полный одержимости и власти.

– Такого не повторится. Никогда. Ты не зверушка, а моя истинная, и я все осознал.

– Осознал? – я сделала шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не разрыдаться. – Ты ничего не осознал, Бестужев! Ни-че-го! Ты считаешь, что я – какая-то дура, которой можно нагадить в душу, вышвырнуть на улицу, а потом, сказав одно «прости», залезть к ней в трусы, и она будет млеть от счастья? Ты думаешь, что «истинность» – это индульгенция на все твои ублюдочные поступки? Нет! Такого не будет! Никогда!

Он слушал, и его лицо постепенно застывало, превращаясь в идеальную, прекрасную и бездушную статую. В его алых глазах читалось не раскаяние, а лишь нарастающая, тотальная уверенность в своей правоте. Он не понимал. Он не мог понять.

– Агата, я не отпущу тебя. Ты моя, и будешь моей. Хочешь ты этого или нет, мы будем вместе. И ты простишь меня.

Это был не спор. Это был приговор. Заключение, против которого не было апелляции.

Меня охватил леденящий душу ужас. Не перед его силой, а перед этой слепой, всепоглощающей уверенностью. Он был готов перевернуть весь мир, сломать любые преграды, но не отпустить меня. И я понимала – он сможет. Силы были слишком неравны. Ребенок внутри меня, наша дочь, была его козырем, его правом, его собственностью по законам его мира.

В дверь постучали. Резко, властно.

– Агата? – это был голос Агастуса. Твердый, как сталь, и полный скрытой угрозы. – У тебя все хорошо?

Звук братского голоса стал спасательным кругом. Я отшатнулась от Сириуса, провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь стереть с губ его вкус, с кожи – память о его жарких ладонях.

– Я… я уже выхожу.

Я не смотрела на Сириуса. Не могла. Развернулась и резко дернула дверь. В проеме стоял брат. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему растрепанному виду, по горящим щекам, по лицу, на котором, я знала, читалась смесь страсти, ярости и унижения. Он все понял. Без слов. Его глаза метнули за мою спину. На Сириуса. Молниеносный, убийственный взгляд, полный обещания расплаты.

Я прошла мимо него, не в силах вымолвить ни слова, и направилась на кухню. Ноги были ватными. Сердце бешено колотилось. Мне нужно было дойти до мамы. Сейчас.

Она сидела на краю кресла, зажатая между молчаливым Леоном и мрачным Тимофеем Борзовым. Ее лицо было белым, как бумага, глаза – огромными от страха. Она сжимала в руках краешек своей кофты, и все ее тело, обычно такое уверенное и строгое, съежилось, излучая беспомощность. Это зрелище переломило что-то во мне.

– Агата, – ее голос дрожал, голос женщины, которая прошла через ад и всегда ждала нового. – Объясни мне, что происходит? Кто эти люди? Ты… ты связалась с плохой компанией?

В ее тоне была профессиональная, вымуштрованная настороженность. И безумная, материнская тревога. Она видела в своей жизни всякое, и сейчас ее сердце рисовало самые страшные картины.

Я тяжело выдохнула, подошла и опустилась на колени перед ней, взяв ее ледяные, дрожащие пальцы в свои. Ее руки были такими холодными.

– Мам, – начала я тихо, глядя прямо в ее испуганные, влажные глаза. – Ты не волнуйся.

Я обернулась и указала рукой на Агастуса, который молча стоял в дверном проеме, заслонив собой выход из прихожей, где, я знала, стоял Сириус.

– Вот этот мужчина… – я сделала паузу, глотая воздух, набираясь смелости произнести это вслух, сделать это реальностью. – Это мой брат. Мой старший брат.

Мама заморгала, ее взгляд стал потерянным, отрешенным.

– Не… не может быть…

– Может, – я сжала ее руку крепче, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности. – Мама, я все вспомнила. Все, что было до того, как ты меня нашла.

На ее лице застыла маска неверия, страха и надвигающегося горя. Страха потерять меня. Ее глаза наполнились слезами, и она опустила голову, беззвучно плача. В этот момент она выглядела не как сильная женщина, вырастившая меня, а как испуганный, одинокий человек, у которого отнимают последнюю опору.

22. Одержимый

Мы все сидели за столом, и тягучую, гнетущую тишину разрывало лишь прерывистое, влажное дыхание матери. Она сжимала свою чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели, а фарфор, казалось, вот-вот треснет под давлением.

Обычно такая собранная и твердая, она казалась маленькой, съежившейся и невероятно хрупкой. Я смотрела на бледное, испуганное лицо, и чувствовала, как сердце разрывалось на части. Разрываясь между жалостью к ней, шоком от открывшейся правды и собственным, еще не улегшимся смятением.

– Я знала, – ее голос прозвучал тихо, хрипло, словно сквозь спазм в горле. – Я знала, что когда-нибудь это случится и ты все вспомнишь… В душе, конечно, боялась этого дня… Но он был в любом случае неизбежен…

От этих слов по моему позвоночнику прошел ледяной, скользкий холодок. Что она говорила? Она… знала? Не просто подозревала, а знала?

– О чем ты говоришь, мам? – мой собственный голос прозвучал слабо и потерянно.

Она подняла на меня взгляд, полный такой бездонной тоски и вины, что мне стало физически больно.

– Я, когда молодая была… дура была полная… – она начала, и глаза уставились в пустоту, видя не нас, а давно ушедшее прошлое. – В голове, кроме подружек и тусовок, не было ничего. Учиться не хотела совершенно. Все грезила, как найду себе парня, буду его любить, а он меня, и уеду от отца… Постоянные тусовки привели нас с девочками на самодельный каток за городом… Озеро подмерзло уже, но вода кое-где стояла, и при катании круто получалось брызги из-под коньков выбивать. А рядом коробка с хоккеистами была… Мы покрасоваться, поехали…

Она тяжело, с надрывом вздохнула, снова не в силах смотреть ни на кого.

– Докатались. Мы провалились под лед. И вытащить смогли только меня. Я была единственная, на ком в тот вечер была легкая куртка, которая вниз не потянула…

В комнате повисла пауза. Горькая, нелепая история о глупой юности.

– И к чему этот сопливый рассказ о дурной юности? – зло, с откровенным презрением выплюнул Борзов, откинувшись на спинку стула.

Прежде чем я успела что-то сказать, резкое, твердое движение справа заставило меня вздрогнуть. Рука Сириуса легла мне на ногу, чуть выше колена. Не нежно. Жестко. Властно, фиксируя его на месте. Его большой палец начал медленное, ритмичное движение по внутренней стороне бедра. Жар чувствовался даже сквозь ткань джинс.

И самое ужасное, самое постыдное – от этого простого, почти незаметного касания по телу разливалась волна странного, греющего спокойствия. Оно не заглушало боль и смятение, но дает опору. Яростную, нежеланную, но опору. Он молчал, но его прикосновение говорило громче слов: «Я здесь. Ты не одна». И я, ненавидя себя за эту слабость, позволила этому прикосновению остаться.

– Заткнись, – тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что даже Борзов насупился, сказал Сириус, не глядя на него. Его взгляд был прикован к моей матери.

Мама, будто не слыша ничего, продолжила, и ее голос сорвался в шепот:

– Я выжила… но сильно заболела тогда. И никак не могла поправиться. Ничего не помогало. И отец отвез меня к шаманке… очень далеко это было… в глухом лесу ее старый дом был. И она тогда сказала мне… – мамины глаза наполнились слезами, которые наконец пролились и покатились по щекам. – Что судьба у меня такая… не иметь мне своего ребенка. Но воспитаю чужую дочь. Найденную. И… и отнятую… Сказала, что прошлое найдет мою не кровную но родную…

Она разрыдалась, прикрыв лицо руками. Ее плечи тряслись.

– Я так боялась тебя потерять, Агата… Когда искать тебя начали… я все сбережения отдала, чтобы тебя скрыть…

Мне было ее так жаль, что казалось, сейчас сердце просто разорвется на куски. Вся ее жизнь, ее материнство, ее любовь ко мне – все было построено на страхе. На страхе потерять счастье. Она не была похитителем. Она была такой же жертвой судьбы, как и я.

Я хотела что-то сказать, обнять ее, но слова застряли в горле, сдавленные комом жалости и боли.

И тогда заговорил Агастус. Его голос прозвучал тихо, почти нежно, с искренностью, которой я от него никак не ожидала.

– Благодаря тому, что вы скрыли Майю, она осталась жива. Спасибо вам за это.

Эти простые слова подействовали на маму сильнее любых утешений. Она медленно опустила руки, ее заплаканное, растерянное лицо было обращено к моему брату.

Она смотрела на него, видя неожиданного союзника, человека, который понимал. Она тяжело и рвано вздохнула, пытаясь унять дрожь, и кивнула ему. Коротко, с трудом.

В этом кивке было признание. Признание ее вины и его благодарности. И в разорванном на части мире, в этой тесной кухне, пахнущей чаем и слезами, на мгновение повисло хрупкое, невысказанное перемирие.

А на моем колене по-прежнему лежала его рука – тяжелая, горячая, напоминание о другой правде, другой боли и другой связи, разорвать которую было выше моих сил.

***

Совет собирали в кратчайший срок. А именно – неделя на полные сборы всех членов совета с множества городов. Борзов просил меня с братом переехать в его квартиру под предлогом охраны, но я отказалась. Агастус, посмотрев на меня, тоже.

Мой отказ был обусловлен состоянием мамы. Оно было плохим. Физически и ментально. Она была подавлена, разбита, и я видела, как ее руки трясутся, когда она думает, что я не смотрю.

А брат… брат не хотел выпускать меня из поля зрения. Хоть он и не говорил, но я понимала его страх. Дело было в Бестужеве.

Агастус видел те взгляды, что парень бросал на меня. Жаркие. Темные. Полные звериной одержимости. Они разгоняли кровь по венам, и я пылала, ненавидя себя за эту мгновенную, животную реакцию. Он словно прикасался ко мне, не трогая и пальцем. Клеймил и заявлял права. Игнорировать их было сложно. Они липли к коже. Горели в крови.

В тот день мы больше не разговаривали. Он ушел молча. Но ночью я увидела его около моего дома, на парковке.

Он стоял, облокотившись бедром на своего черного монстра, и курил. В одной футболке на морозе.

Смотрел своими алыми глазами на мое окно, словно мог разглядеть меня в темном мраке кухни. Но я стояла в тени и точно знала, что не увидит.

– Он не отвяжется от тебя, Майя, – тихий голос за спиной заставил меня вздрогнуть, расплескивая воду из стакана на пол.

Мой брат, сонный, стоял в дверях кухни и тихо говорил, смотря пустым взглядом в окно.

– С чего ты так решил? – тихо спросила, ставя стакан на столешницу, и взяв бумажное полотенце, чтобы вытереть капли воды с пола. Не хотела, чтобы кто-нибудь поскользнулся на нашем линолеуме.

– Оборотни ради своих истинных от стаи отказываются. Нарушают правила. Убивают. Отец рассказывал, как один из волков северного клана вырезал целое поселение ради своей истинной. А северные волки считаются самыми мудрыми и неконфликтными. Именно после этой резни белых осталось мало. Он пожалел только женщин и детей. Дело давнее, но он не успокоился, пока не нашел её.

От этой информации мне стало физически плохо. Я кинула взгляд на окно, за которым до сих пор стоял Бестужев, и обняла себя за плечи.

– Ты… уверен? Вон Бранд же… отказался от Лизы.

– И где он теперь? Уже очухаться должен, по идее. Да и я говорил уже, он не сам сделал. Это чья-то работа. Медведи от чужих детей не отказываются, а тут свой медвежонок. Он как придет в себя, запрет ее с ребенком и как помешанный будет охранять. Его инстинкты не позволят ему держаться на расстоянии от истинной.

За Лизу было страшно. И за себя тоже. Мы оказались с ней в хреновом положении.

Брат ушел, а я стояла и смотрела на оборотня, что как каменное изваяние стоял под окном.

Он был там каждую ночь. Днем я видела Пашу и Леона, а иногда там были и другие. Борзов плевался и матерился, зыркая на меня пронзительным темным взглядом. Мама тактично молчала, но рассказать ей было необходимо. Чуть позже. Она еще не отошла от прошлого потрясения.

И чем ближе был совет, тем больше нарастало напряжение в маленькой квартире. Его можно было резать ножом. Казалось, оно искрило. Ситуацию постоянно обострял чертов Борзов своими комментариями. В последнюю ночь он решил ночевать в нашей квартире и расселся в кресле на кухне.

Я, как обычно ночью, мучаясь от жажды, подошла к окну, за которым обнаружила Сириуса. В этот раз он сидел на капоте своей машины в черной толстовке и все так же, не отрывая своего алого взгляда, смотрел.

Я поражалась количеству окурков, выброшенных на снег рядом с его машиной. На днях я выходила в магазин и слышала, как ругается одна из бабушек с соседнего подъезда о том, что молодежь совсем обалдела и не знает, где находится мусорка. Там действительно было очень много остатков нервных клеток Бестужева.

Его мощная фигура, облаченная в черное, сидящая на черном монстре, нагоняла ужас. Как только он начал караулить мои окна, я больше не слышала ни вечных пьяных выходок соседей, ни разу не видела шумных подростков, которые гуляли ночью, наплевав на запреты родителей. Был полный штиль. Тишина за окном. Мне удавалось выспаться…

И еще больше меня поразило то, что сегодня утром Бестужев пришел очень рано и протянул мне пакет. Коричневый крафтовый пакет без опознавательных знаков. Мы стояли с разных сторон, разделенные только порогом моей квартиры.

– Возьми, – тихо прошептал он.

И как только я протянула руку к пакету и взяла его, он засунул руки в карманы и продолжил смотреть. Открыв пакет, я увидела то, от чего у меня буквально потекли слюнки. В пакете был прозрачный пластиковый контейнер. Но даже через плотно закрытую крышку просачивался божественный аромат. Сырой. Теплый. Божественно прекрасный аромат сырого мяса. Мой желудок, протестуя, заурчал, требуя, чтобы я прямо сейчас впилась в сочные, сырые куски. Но я сдержалась, притянув пакет к груди, и, посмотрев на Бестужева, я сказала холодное «спасибо» и захлопнула перед ним дверь.

Пока у меня была возможность находиться от него подальше, я пользовалась ею. Ведь я не знала, когда у этого монстра снесет крышу. Но по его виду и поведению чувствовалось, что осталось недолго. Совсем немного. Крупицы моей свободы, как в песочных часах писчинки, уже заканчивались.

Пока мама спала, я разделалась с куском мяса, чувствуя животное удовлетворение от того, сколько я съела. Я даже икать начала.

Его мрачная одержимость чувствовалась сегодня ярче, чем всегда. Я словно ощущала ее на своей коже, она трепетала в воздухе, и его аура словно накрывала все пространство улицы и нашего дома, настолько она была мрачная и жестокая…

Кто бы мог подумать, что сам альфа могущественного клана будет караулить девушку из неблагополучного района. Вместо того, чтобы проживать свою лучшую жизнь, наслаждаясь деньгами и властью, будет сидеть под окнами ночами. Без возможности даже зайти в квартиру. Нечего ему здесь делать.

Утро застало меня врасплох. Я проснулась на редкость разбитая и помятая, возможно, из-за того, что большую часть ночи я проворочалась, меня пожирали мысли и страх о том, как все пройдет. Сегодня будет совет, на котором все решится.

Я встала, умылась, оделась и вышла на кухню, где меня уже ждали готовые Гас, Тимофей Борзов и нервничающая мама, держащая в руке трость, с которой она теперь ходила.

Ей все еще было тяжело передвигаться самостоятельно, перелом зажил, но отдавался болью, и ей приходилось опираться на трость. Как сказала мама, для того чтобы восстановиться полностью, понадобится еще пару месяцев.

Спустившись вниз, я обнаружила Бестужева, по-прежнему сидящего на капоте своей машины, только вместо сигареты в руках у него были два стакана с кофе. Ароматный, вкусный запах проник в мои ноздри. Парень встал, подошел ко мне и дал мне стаканчик.

– Не стоило, – тихо сказала я, но стакан приняла в руки. Врач разрешил мне пить кофе не чаще чем два раза в день и ни в коем случае не перед сном. Максимум за шесть часов до. Иначе это грозило мне отсутствием этого самого волшебного состояния, в котором я могла спокойно отдохнуть без мыслей, чувств и переживаний. Этого я не хотела, к тому же кофе плохо влияет на ребенка, если его чаще пить.

Тимофей с братом поехали на его машине, а мы с мамой – на машине Бестужева. Я села с ней на заднее сиденье, заметив, как Бестужев бросил на меня мрачный взгляд.

Наверняка он надеялся, что я сяду на переднее сиденье вместе с ним. Но нет. Этого не будет. Руки у мамы были холодные и тряслись. За всю дорогу мы не проронили ни слова.

Я пришла в себя, оторвавшись от своих мыслей, когда мы заехали на территорию.

Особняк Бестужевых я бы узнала из тысячи, ведь я все-таки в нем подрабатывала и видела все его величие снаружи и несколько отдельных комнат внутри. Выйдя из машины, Сириус открыл мне дверь и помог выбраться мне и маме. Мама отстранилась от него испуганно, пошатнувшись, но он не проронил в ее сторону ни слова, лишь губы сжал в жесткую линию.