Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

6. Дежавю

Сколько бы мы мысленно ни готовились к этому моменту, реальность всегда настигает внезапно, обрушиваясь сокрушительной лавиной паники. Роды Лизы начались ночью. Глубокой, темной, безлунной ночью, когда город замерзает в самом крепком сне.

Она разбудила меня, и ее голос был не своим. Тонким, сбитым, полным недоумения и ужаса. Она говорила так тихо словно боялась разбудить кого то.

– Агата… Воды… Отошли…

Я вскочила с кресла, и на секунду меня поглотила слепая, животная паника. Что делать? Куда бежать? Но тут же, глядя на ее побелевшее, искаженное судорогой лицо, я взяла себя в руки. Внутри что-то щелкнуло, включился холодный, четкий режим действия. Вызов такси. Сумки. Одежда.

Я помогла ей надеть длинное вязаное платье, теплое и бесформенное, и, подхватив на удивление легкие сумки, мы, как две призрачные фигуры, спустились в спящий двор. Такси приехало быстро, и водитель, бросив один взгляд на Лизу, сжавшуюся на заднем сиденье, погнал к больнице с такой скоростью, будто от этого зависела судьба мира.

В приемном отделении ее забрали мгновенно. Врачи, акушерки – все закрутилось, засуетилось вокруг нее, и вот я уже осталась одна в пустом, ярко освещенном коридоре, сжимая в потных ладонях папку с ее документами.

Мне выдали кучу бланков, и я, сгорая изнутри от страха, пыталась разборчиво писать, отвечая на стандартные вопросы. Имя, возраст, адрес… Каждая буква давалась с трудом.

Медсестра, женщина в возрасте с усталыми, но добрыми глазами, сжалилась надо мной.

– Сидишь тут одетая кое-как, на-ка плед. А то замерзнешь совсем, – она принесла и протянула мне большое, потертое, но чистое верблюжье одеяло. У меня в детстве было такое же. Ужас как кололось и я постоянно психовала из-за этого… Сейчас я бы была не против вернутся в то время. Тогда казалось, что насмешки одноклассников крах всего мира и огромное горе. Но нет. Горе это когда вот так, как сейчас. Все остальное кажется незначительным и мелким.

Укуталась и только тогда я с ужасом осознала, что на мне только тонкая футболка, домашние лосины и легкая кофта на молнии. В панике я схватила первое, что было наброшено на стул. Даже не подумала нормально одеться. Я укуталась в одеяло, и его грубая шерсть хоть как-то согрела леденящий холод, шедший изнутри.

Я осталась ждать. Устроилась на жесткой пластиковой скамье в пустом коридоре. Тишина была оглушительной. Лишь изредка ее нарушали шаркающие шаги других беременных, бредущих в туалет и обратно. Одна ворчала сквозь сон:

– Опять этот туалет закрыт! С третьего на первый тащись, будто нам и так легко… а второй вечно эти токсикозницы занимают…

А я сидела и ждала. Верила. Впивалась взглядом в дверь в конце коридора, за которой исчезла Лиза. Надеялась изо всех сил. Но на этаже стояла лишь гробовая тишина, и единственной, кто ее нарушал, была я со своими тяжелыми мыслями.

Мори… Где этот ублюдок сейчас? Где он, когда та, кого он использовал, рожает его ребенка? Где он, когда его крошка появляется на свет? Там же, где будет Бестужев, когда придет мой черед изнывать в родовых муках.

Плевать на них. Плевать на всех этих чудовищ, которые используют, ломают и бросают.

Когда за окном зазвучали первые, робкие птицы, а стекло окрасилось в бледно-розовые тона рассвета, дверь в родблок наконец открылась. Оттуда вышел усталый врач в зеленом халате. Он снял шапочку, провел рукой по лицу и тяжело выдохнул, встретившись со мным взглядом.

– Она жива. Малыш тоже. Крепкий пацан, четыре килограмма ровно. Она у нас на месяц, не меньше.

Если бы в моей израненной душе была хоть одна уцелевшая поляна, на ней в тот миг распустился бы целый сад. Слезы облегчения выступили на глазах.

– А почему… так долго? – прошептала я.

– Сама родить не смогла. Таз узкий, пришлось делать кесарево. А мальчик… недоношенный.

– Как? – я не поняла. – Вы же сказали – крупный…

– Если бы она доносила до положенного срока, мы бы ее не спасли, – врач посмотрел на меня серьезно. – Она рожала от медведя. А их дети всегда от пяти до шести килограмм. Это очень, очень крупные детки. К тому же… она без метки. Ей не хватало сил его выносить. Хорошо, что родила раньше. Видимо, сын ей очень дорожил, раз решил появиться на свет пораньше.

Да, Лиза часто говорила, что малыш вел себя удивительно спокойно. В то время как другие женщины жаловались на футбол и пляски в животе, она чувствовала лишь легкие, почти невесомые шевеления. Никаких болезненных пинков. Видимо, малыш унаследовал лучшее, что было в Бранде Мори. Инстинкт защитника, даже в утробе.

– Когда я могу ее навестить?

– Не раньше чем через две недели. Сейчас ей нужен полный покой. Но я рекомендую вам принести ей витамины, рыбий жир, орехи и сушеные ягоды. Ей нужно набираться сил, чтобы кормить медвежонка. А это отнимет у нее очень много калорий.

– Я завтра принесу все, – тут же пообещала я. – Напишите, пожалуйста, что именно нужно.

Врач кивнул, достал из кармана небольшой блокнот, быстро исписал листок и протянул его мне.

Вызвав такси, я вышла на улицу. Мне больше не было холодно. Рассвет был чистым, пронзительным, воздух свежим и холодным. Я стояла, глядя на розовеющее небо, и думала только одно: «Жива… Слава всем богам, она жива… Надеюсь, и я смогу… когда придет мой черед…»

– Хорошее утро, не правда ли?

Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял высокий седовласый мужчина в белом, строгом пальто, больше похожим на мундир. Лицо испещрено морщинами, на шее странная полоска из кожи, похожая на ошейник. Он пристально смотрел на меня. Прямо на живот. И я сейчас была рада, что его почти не видно. Интуиция орала сиреной.

И хотя он выглядел как обычный, даже респектабельный человек, меня сковал леденящий, животный страх. Такого всепоглощающего ужаса я не испытывала даже перед Бестужевым. Это было что-то иное. Глубинное, древнее, инстинктивное.

– Да, – выдавила я. – Очень… свежо.

– А вы что тут делаете? Молодо выглядите для мамочки.

– Подругу навещаю, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А вы? К дочери приехали?

– Ох, – он тихо, беззвучно рассмеялся. – Неужели я так стар, что не могу быть отцом чьего-нибудь ребенка?

«Уезжай, уезжай, уезжай», – стучало в висках.

– Ну, любви все возрасты покорны, – тихо произнесла я, мысленно умоляя такси появиться быстрее.

– И все расы, – так же тихо, но очень четко добавил он.

Меня будто окатили ледяной водой.

– Вы так думаете? – скептически спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– А почему нет? – он смотрел на меня с нескрываемым, пронзительным интересом.

– По закону, – твердо ответила я, инстинктивно чувствуя, что это единственно правильный ответ.

– Вы правы! – его лицо озарила неприятная, слишком широкая улыбка. – Какая вы умница, что понимаете такие вещи! Не многие молодые девушки так мыслят.

– Если все будут «правильными», многие люди потеряют работу, – продолжила я, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку. – Все разные. Но закон лучше не нарушать.

– Ох, девушка, вы радуете мое старое сердце!

– Я просто говорю то, что думаю.

– Это правильно.

В этот момент на территорию больницы, наконец, заехало мое такси. Я чуть ли не бросилась к нему.

– Всего доброго! – крикнула я через плечо.

В спину мне, вместо прощания, прилетели тихие, но отчетливые слова:

– До скорой встречи.

Нет. С этим человеком встреча была не просто нежелательна. Она была опасна. В нем было что-то ненормальное, пугающее до глубины души. И странное ощущение дежавю не отпускало. Я его где-то видела. Но где?

***

Приехав домой, я посмотрела на время. Было уже восемь утра. Решила позвонить маме. Она взяла трубку сонным, хриплым голосом.

– Агатик? У тебя все хорошо? Ты рано звонишь…

– Да, мам, все хорошо. Просто соскучилась. Как твоя нога?

– Ох, – она тяжело вздохнула, и послышались звуки, будто она с трудом приподнимается. – Мне уже лучше, косточка срастается. Знаешь, я думаю, все-таки поеду домой. В гостях хорошо, а дома лучше. И с тобой хочу увидеться. Ты же приедешь ко мне на выходные? Я хочу на этих уже быть дома. Агатик, а давай ты в пятницу прогуляешь пары, встретишь меня с поезда? Поедем домой, на выходных у меня останешься, а?

Ее голос был таким теплым, таким родным, что ком подкатил к горлу.

– Да, мам, – прошептала я. – Я тут… я хотела тебе сказать кое-что…

– Что такое, Агата? – ее голос мгновенно стал серьезным, настороженным. – У тебя что-то случилось? По голосу слышу, какая-то ты грустная. С мальчиком со своим поругалась, да?

Я собралась с духом, сжала телефон так, что костяшки побелели.

– Мам… я отчисляюсь.

На той стороне повисла гробовая тишина.

– Агата, – наконец произнесла она, и в ее голосе не было ни капли сна. – Что произошло? Тебя кто-то обидел?

– Нет, мам, что ты! Никто не обижал. Просто я… Мне тут не нравится. Этот институт… он не для меня. Я хочу с тобой поговорить, когда ты приедешь. Объяснить все.

– Хорошо, – потерянно произнесла она. – Я сегодня билеты посмотрю. А ты давай-ка забирай свои вещи из общежития, перевези домой.

– Мам, я… я ключи от дома потеряла, – соврала я, чувствуя, как горит лицо. Правду, что они остались в квартире Бестужева, я сказать, конечно, не могла.

– Агата! Ну как же так? Ты хоть в общаге сейчас живешь?

– Да, мам, в общаге. Пока.

– Ну, тогда собирай свои вещи. Я завтра билет возьму, если получится, послезавтра уже буду дома. Встретишь меня, доедем, посидим, чаю попьем, поговорим. Может, все же не стоит бросать? Хотя бы год доучилась, а там перевелась бы в другой институт…

Как объяснить ей, что у меня нет этого года? Что отсчет идет на месяцы, и они расписаны не парами и сессиями, а визитами к врачу и борьбой за выживание?

– Хорошо, мам. Так и сделаю. Ты мне позвони, как билет купишь, скажешь, когда приедешь, я тебя встречу.

– Ну вот и хорошо. Ну вот и прекрасно. Все, доченька, я пойду, попробую еще поспать.

– Хорошо, мам. Спи.

Я отключилась и, откинувшись на спинку стула, закрыла глаза. Решение созрело окончательно. Поеду, заберу свои вещи из общежития. Выставлю на продажу ноутбук.

Пока ехала в такси, я посмотрела цены на витамины для Лизы. Мне немного не хватало. Я потратилась на витамины для себя и накупила еды. Немного осталось но этого уж точно не хватит.

Поэтому нужно побыстрее продать ноут. Этот старый, еле дышащий лэптоп, все равно мне больше не пригодится. Максимум выручу за него несколько тысяч, но и это сейчас – огромные деньги.

Из головы не выходил тот странный мужчина у роддома. Кто он? Что ему было нужно? Это ощущение леденящего страха… и смутное чувство, что я его где-то видела. Но нет, плевать. Главное никогда его больше не видеть.

Переоделась в более теплые вещи, собралась с мыслями и вышла из квартиры. Сегодня мне предстояло не только забрать вещи из общежития. Я поеду и в институт. Подам заявление на отчисление. Перечеркнуть одну жизнь, чтобы попытаться спасти другую. Ту, что тихо пульсировала во мне, такая же беззащитная и нуждающаяся в защите, как и я сама.

От автора: огромное спасибо девочки за ваши тёплые слова в комментариях) Вот вам небольшая иллюстрация Агаты и странного деда)

7. Правда

Жарко. Ебаное пекло.

Мысль, короткая и емкая, пронеслась в голове Сириуса, когда он заезжал на территорию загородного дома Армана. Солнце палило немилосердно, раскаляя асфальт и заставляя воздух над ним плясать маревом.

Он окинул взглядом улицу. Аккуратные, дорогие дома, но один все же выделялся. Был больше. Забор выше положенного и камер на каждом углу понатыкано прилично. Если бы он не знал, чье это владение, то никогда бы не подумал, что Альфа такого влиятельного объединения кланов живет в столь, по меркам оборотней, скромном месте.

Арман Зорин. Брат его отца. Сириус много о нем слышал. Холодный, расчетливый стратег, сумевший в последние годы объединить под своим началом кланы Урусов, Песчаных Волков и Черных. Невероятно сильный лидер и справедливый вожак.

И он стал тем, кто открыто разрешил связь с людьми. Более того, ходили упорные слухи, что его истинная пара – человеческая женщина.

Силен ли он на самом деле, если волчьи боги дали ему в пару хрупкую, человеческую женщину? – скептически подумал Бестужев, заглушая двигатель. Сейчас ему предстояло в этом убедиться лично.

Выйдя из машины, он направился к дому, но его остановила картина во дворе. Его встретил сам Арман. И Сириус не поверил своим глазам.

Да, он был силен. Сильнее и моложе его отца. Это чувствовалось каждой клеткой, исходило от него волнами спокойной, не выставляемой напоказ мощи. Но то, что могучий Альфа на груди, в специальном слинге, носил спящего малыша, ввело Сириуса в полный шок.

Крошечный ребенок, беззубо улыбаясь во сне, слюнявил футболку на его широкой груди. А сам Арман , с какой-то поразительной, отцовской нежностью, похлопывал его по спинке, убаюкивая.

Вокруг царила непривычная картина: на территории мирно сосуществовали люди, оборотни-волки, и даже пара могучих медведей. Сириус уловил отдаленный, хитрый запах лисы, но самой хозяйки запаха не видел.

– Здравствуй, Сириус. Я рад приветствовать тебя в моем доме, – голос Армана был таким же спокойным и глубоким, как и его аура.

– Здравствуй, Арман, – кивнул Сириус, стараясь не смотреть на ребенка.

И в этот момент Сириус заметил в вороте его простой футболки край какого-то рисунка. Алый, как свежая кровь. Его молнией прошила догадка. Метка. Метка истинности. Но его пара – человек... Как тогда? Это противоречило всему, что он знал.

В их, северном клане, связь с людьми считалась позором, мерзостью, признаком вырождения и слабости. Сильному не дадут в пару слабую особь. Это был нерушимый закон природы в их мире. Здесь же этот закон, казалось, был попран.

Они обменялись парой формальных фраз, и Сириус обратил внимание на маленькую кудрявую девочку в белом платье, которая высунулась из дома, огляделась и, убедившись, что ее не видят, шмыгнула за угол. Арман, заметив его взгляд, усмехнулся.

– Лена запрещает ей перед обедом трескать клубнику. Но она у нас своенравная. Смотри.

Сириус перевел взгляд и увидел, как та же девчушка уже возвращалась, довольно вытирая перепачканные в красном соке руки о белоснежное платье.

– Еще не умеет скрывать следы своих шалостей. Маленькая еще, – продолжил Арман, и в его голосе прозвучала такая безграничная, теплая нежность, что сердце Сириуса неожиданно и болезненно сжалось.

Картина вокруг искрилась спокойствием и счастьем. Маленькая курносая проказница подбежала к беременной волчице, которую обнимал огромный оборотень-медведь... У них тут была какая-то идиллия. Словно его лицом в бочку меда окунули и есть заставили. А может это была зависть.Ведь тут не было того леденящего душу холода, вечной борьбы за власть и подковерных интриг, как в клане Сибири.

И тут из дома вышла она. Женщина. И на секунду Сириусу почудилось, что это Агата. Они были немного похожи – такие же светлые волосы, невысокого роста. В простом летнем платье, с большим подносом, заставленным тарелками с мясом, она спускалась по ступеням.

А ведь если бы сука не предала… Мы могли бы... Нет.

Нет. К черту ее. Хватит терзать душу этими мыслями. Хотя... что там осталось терзать? От его души остались одни окровавленные ошметки. Не душа это... так, жалкий огрызок, способный лишь на ненависть и боль.

Женщина – Лена, как он понял, улыбнулась, повернув голову, и нутро Сириуса опалило огнем. Метка на ее шее и ключице была огромной. Яркой, как живой огонь. Сложный узор в виде цветка занимал всю боковую часть шеи и переходил на ключицу и плечо. О таких метках он слышал лишь легенды.

Говорили, метка растет, становится больше и ярче, если любовь между парой сильна и взаимна. Эта была невообразимо огромной. В его душе, против его воли, заскребся его внутренний волк, издав тихий, потерянный вой. Такой любви он не встречал никогда. И, скорее всего, уже не встретит.

С Арманом они проговорили о делах кланов еще какое-то время, но их снова отвлекли. На территорию, поднимая облако пыли, заехал черный внедорожник.

– Ну, вот и все в сборе, – произнес Арман. – Познакомлю тебя с моим сыном.

– У тебя трое детей? – уточнил Сириус. Рука сама потянулась к пачке сигарет в кармане, но он вспомнил вежливое, но твердое предупреждение хозяина: на их территории не курят.

Из машины выпрыгнул мальчишка. И Бестужев сразу почувствовал нечто странное. От него исходил запах, который сложно было описать. Словно природа перед грозой. Озон, напряжение, ожидание удара. И этот удар грянул.

Мальчик уверенно подошел и протянул руку. Сириус, оценивающе оглядев его с ног до головы, с снисходительной ухмылкой, что он привык адресовать всем, кто слабее и младше, пожал ее. Его хватка была стальной, почти демонстративно сильной.

– Привет, мелочь.

Контакт длился меньше секунды. Но этого хватило. Глаза Дэмиана вдруг расширились, зрачки стали огромными, стеклянными, уставившись в пустоту. Он резко, судорожно выдохнул, и из его груди вырвался хриплый, горловой, абсолютно недетский голос, заставивший вздрогнуть даже привыкших ко всему обитателей этого дома:

– У тебя скоро дочь родится.

Сириус резко, будто обжегшись, отдернул руку. Ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись нахмуренными бровями и нарастающей, дикой яростью.

– Что ты несешь, щенок? Тебя отец манерам не научил?

Но Дэмиан не слышал его. Он смотрел сквозь него, его лицо побледнело, стало почти прозрачным.

– Твоя Пара... беременна. Человеческая девушка. Совсем одна... Связь не работает... от тебя к ней. Она боится...

Лицо ребенка исказилось гримасой чужой, взрослой ярости, и тихий, но четкий, звериный рык прорвался сквозь его стиснутые зубы. Он снова сфокусировался на Сириусе, и его взгляд стал обвиняющим, пронзительным:

– Как ты мог ударить ее?!

Тишина во дворе стала гробовой, давящей. Сириус наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица мальчика. Его собственная аура, до этого сдерживаемая, вырвалась на свободу – тяжелая, удушающая волна льда, железа и первобытной ярости. Она заставила содрогнуться даже взрослых, сильных воинов.

– Ну-ка, повтори, – его голос стал низким звериным рыком, не оставляющим сомнений в последствиях.

Но Арман одним молниеносным движением оказался между ними, заслонив сына собой.

– Сириус. На пару слов. Сейчас же, – голос Армана не терпел возражений. В нем звучала сталь настоящего вожака, того, кто не позволит угрожать своим детям в своем же доме.

Они отошли в сторону, под сень раскидистых кленов.

– Сириус, я не потерплю угроз в адрес моего ребенка, – тихо, но четко начал Арман, не выпуская из рук проснувшегося и похныкивающего малыша.

– Тогда тебе стоило научить его манерам, – прошипел Бестужев.

Арман тяжело выдохнул.

– То, что я скажу, должно остаться между нами. Поклянись, Сириус, что ни одна живая душа не узнает об этом от тебя.

Сириус рыкнул раздраженно, но кивнул.

– У Дэмиана дар. Он Видящий. Все, что он видит – сбывается. Правда, будущее можно изменить. Но он не лгал.

– У меня нет истинной пары, Арман! – выдохнул Сириус, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– А человеческой женщины не было? – мягко спросил Арман.

Бестужев зло выплюнул:

– Была. Но она, если и беременна, то не от меня.

– С чего такая уверенность?

– От нее пахло другим. Яркий, чужой запах. Сразу понятно, что...

Арман перебил его, и в его глазах читалось понимание, даже жалость.

– Она была в опасности накануне? Ей кто-то угрожал? Может, ты сам ее напугал?

Сириус вспомнил. Тот вечер. Ее испуганные глаза, ее слова: «Там был Бранд Мори! Он напал на меня!» Он отмахнулся тогда, счел ложью.

– Что ты этим хочешь сказать? – голос Сириуса прозвучал хрипло.

– Когда женщина не имеет обоюдной метки, – Арман провел пальцем по своему рисунку на шее, – ее защищает щенок. Природа защищает человеческих женщин именно так. Щенок, еще в утробе, дает свой запах матери, пытаясь отпугнуть потенциальную опасность. Маскирует ее. Это инстинкт.

Эти слова сработали как разорвавшаяся внутри него бомбы. Все встало на свои места с ужасающей, сокрушительной ясностью. Ее запах... не запах другого самца. Запах их ребенка. Их дочери. Которая пыталась защитить свою мать. От него. От Бранда. Ото всех.

– Но почему я не чувствовал ее?! – вырвалось у него, и в этом крике была агония.

– Чувствовал, – уверенно сказал Арман. – И ты, и твой зверь. Просто нам всем с детства вбивают, что у сильных не может быть слабой пары. Мы сами зашориваем себя. Но сила... она дана не для подавления, Сириус. А для защиты. Для защиты того, что дороже собственной жизни. Они только кажутся слабыми. На самом деле человеческие женщины невероятно сильны. Не телом, а духом.

Сириус не помнил, как метнулся к своей машине. В голове гудел один-единственный набат, заглушающий все: «Она одна. Она боится. Она носит твою дочь».

Он сорвался с места, оставляя позади мирный дом и семью дяди, оставляя свои старые убеждения, свою ярость, свою боль. Оставалось только одно – всепоглощающее, паническое, дикое желание лететь. Лететь к ней. Найти.

Он гнал машину до аэропорта так, будто за ним гнались адские псы, не замечая ничего вокруг. В его помутневшем сознании всплывало ее лицо – не то, искаженное страхом в ту ночь, а другое. С мягкой, застенчивой улыбкой, с глазами, полными доверия, которое он так жестко растоптал.