Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

43. Папа

– Майя, тебе нужно проснуться и поесть.

Голос Сириуса продирался сквозь глубокий, мутный сон, как луч света сквозь толщу воды. Он звучал где-то очень далеко, на границе сознания, но настойчиво, властно и в то же время бесконечно мягко.

А я не хотела просыпаться.

Шел последний месяц беременности, и он давался мне невыносимо тяжело. Не болью, не дискомфортом. Просто тотальной, всепоглощающей усталостью, которая въелась в кости, превратив их в свинец. У меня по ощущениям сил хватало только на то, чтобы подняться с кровати, дойти до ванной, кое-как умыться, съесть что-то под неусыпным взглядом Сириуса или Селесты и снова рухнуть в объятия пухового одеяла.

Сон был густым, сладким и бездонным. Такое состояние длилось уже неделю, и я видела, как оно тревожит Сириуса. Его алые глаза, всегда пылающие уверенностью, теперь постоянно сканировали мое лицо в поисках признаков… чего? Я не знала. В конце концов, он вызвал на дом врача. Не того, у которого я обычно наблюдалась, а какого-то особого специалиста по оборотням.

Тот, осмотрев меня, проверив пульс, давление и послушав сердцебиение малышки через специальный прибор, развел руками.

– Всё в пределах нормы для последнего триместра, особенно для пары альфы. Ребёнок сильный, требует много ресурсов. Организм матери просто экономит силы. Это естественно.

На всякий случай сдали анализы. Результаты были идеальными.

Но Сириус не успокаивался. Его тревога была тихой, но постоянной, как гул высоковольтной линии. В его отсутствие рядом со мной, как тень, находилась Селеста. Она не говорила много, просто сидела в кресле у камина с книгой или вязанием, которое недавно начала изучать, это было так забавно, что первое время я ели сдерживала себя, что бы не начать хихикать от её сосредоточенного вида.

Но её присутствие было успокаивающим. Я вспоминала Лизу, её сон, похожий на забытьё в последнюю неделю до родов. Эта мысль немного утешала: значит, так бывает. Значит, это не я сломалась, а просто природа берёт своё.

А наша дочь… она чувствовалась по-другому. Не буйной, не активной, а скорее сосредоточенной. Она будто копила силы внутри меня, затихая, когда я погружалась в сон, и лишь изредка напоминая о себе неторопливым, перекатывающимся движением, как маленькое тёплое солнышко в глубине моего живота. Она готовилась. Готовилась выйти в мир.

Я улыбнулась этой мысли сквозь сон и наконец открыла глаза.

Сириус сидел на краю кровати, держа в руках большой деревянный поднос. На нём стояла чашка с ароматным травяным чаем, пара тостов и маленькая вазочка с ягодами. Но он не смотрел на еду. Его взгляд, напряжённый и пристальный, был прикован ко мне. Он изучал каждую черту моего лица, будто пытался прочитать в них что-то сокровенное.

Я потянулась, с трудом приподнялась на локтях, поправила сбившиеся волосы. В комнате царила непривычная тишина. Не та, уютная, а тяжёлая, настороженная.

– Что такое?

Сириус медленно выдохнул, будто готовясь к прыжку. Его пальцы слегка сжали край подноса.

– У нас будет только один ребёнок, – произнёс он отчётливо, без предисловий. Как отрезал.

Я нахмурилась, села удобнее и взяла с подноса чашку с чаем. Тепло приятно обожгло ладони.

– Почему?

Я спокойно, делая маленький глоток. На вкус чай был травяным, с нотками ромашки и имбиря.

– Эта беременность слишком тяжело тебе даётся. Слишком большие последствия для организма. Я не позволю этому повториться.

Я подняла бровь, поставив чашку обратно с тихим звоном.

– Сириус, никаких тяжёлых последствий для организма нет. С чего ты это вообще взял? Я просто сплю. Устаю. Это нормально.

– Ты не просто спишь. Ты существуешь в полусне, Майя. У тебя нет энергии. Ты как… тень самой себя.

Моё сердце сжалось от этой беззащитности что была в его глазах. Но внутри меня поднялось тихое, упрямое сопротивление.

– Я хочу ещё детей, – сказала я твёрдо. – Не сейчас. Может быть, через год, через два, через пять. Я хочу, чтобы у нашей дочери были братья или сестры. Хочу, чтобы в этом доме было много смеха. Всё будет зависеть от того, как сложится наша жизнь. Пока закон не отменили… – я вздохнула, – да, это риск. Они видят в нас слабое место. В нашем ребёнке. И если так будет продолжаться, то, возможно, лучше, чтобы слабое место было одно. Его проще защитить.

Я сказала это, но тут же мысленно поправила себя: я верила ему. Верила, что он сможет защитить нас. В последнее время я замечала, как многое меняется вокруг. Как он выстраивает новую систему безопасности, как его люди, всегда незримо присутствующие, теперь стали почти осязаемы.

Еще я знала что в сибирь начали возвращаться оборотни. И самое важное, что они возвращались с семьями. Много смешанных семей вернулись и нырнули под крыло клана. Сириус наращивал мощь и оборотни видели в нем сильного лидера. И одно понимание того, что ему доверяют свои жизни столько оборотней и людей поднимало в моей душе волну нежности и гордости за него. Такого сильного мужчину, что взял на себя ответственность и шел тараном вопреки всему.

Я внимательно посмотрела на Сириуса. Его озабоченность, казалось, была вызвана не только нашим разговором. В глубине его алых глаз таилось что-то ещё, какая-то тень, не связанная напрямую со мной.

– Но я бы хотела ещё детей, – повторила я тише.

Он кивнул, коротко, и наконец перевёл взгляд с меня на поднос, поправил положение чашки. Потом снова посмотрел на меня, и в его глазах была уже не просто тревога, а какая-то железная, обречённая решимость.

– Только если твоему здоровью ничего не будет угрожать. Ни капли риска. Ни тени опасности. Тогда… тогда я буду счастлив, если у нас с тобой будут ещё дети, Майя.

Его слова, сказанные так тихо и так серьёзно, растрогали меня сильнее любой страстной клятвы. Я улыбнулась, и в этот момент телефон на тумбочке завибрировал, издав резкий, нелепый звук.

Я потянулась, взяла его. На экране горело сообщение от Лизы.

«А нас выписывают сегодня! Всё хорошо, Свят набрал вес. Спасибо вам обоим за коляску и вещи. Хотела бы увидеться, когда ты сможешь».

Радость за неё теплой волной разлилась по груди. И тут же, неожиданно, в голову пришла другая мысль о Бранде. Интересно, они уже виделись? Но Лиза обязательно рассказала бы мне, если бы что-то случилось.

– От Лизы. Их выписывают, – сообщила я, глядя на Сириуса. – А что с Мори? Ты что-нибудь слышал?

Сириус отставил поднос на тумбочку, его лицо стало непроницаемым, профессиональным.

– Восстанавливается. И уже взялся за дела клана. По моим данным, активно набирает людей. Многие, кто ушёл от его отца, теперь возвращаются. Есть некоторые… моменты, которые меня смущают в его методах, но пока они не угрожают ни нам, ни нашим интересам.

– А поиски? – спросила я, имея в виду его отца, Мстислава Мори. Это была незаживающая рана для Сириуса, тихая, но постоянная боль.

Тень пробежала по его лицу.

– Кое-что нашли. Зацепки. Но, Майя, – он повернулся ко мне, взял мою руку в свои, пока ты не родишь, я никуда не поеду. Ни на какие поиски. Ни на какие разборки. Ты мой приоритет. Вы самое ценное.

От его слов мне стало и тепло, и горько одновременно. Горько от осознания, что вся эта ситуация, запреты, враги, скрытые угрозы заставляет его отодвигать даже самые важные, самые личные дела. Из-за того, что мир вокруг нас всё ещё злобно настроен против нашего простого права быть вместе.

Я хотела что-то сказать, поблагодарить, утешить, но в этот момент внутри всё перевернулось.

Резкая, пронзительная боль, будто кто-то туго затянутый пояс внутри внезапно дёрнул и разжал, пронзила низ живота. Я вскрикнула, больше от неожиданности, и судорожно вдохнула, закусив губу.

– Майя?– Сириус мгновенно был рядом, его руки охватили мои плечи, лицо побледнело. – Что? Что случилось?

Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя странную, звенящую пустоту и… понимание. Чистое, кристальное понимание.

И я улыбнулась. Настоящей, широкой, чуть счастливо-испуганной улыбкой.

– Всё в порядке, – выдохнула я. – Просто… её время пришло.

Я повернулась, скидывая одеяло. Движения были неуклюжими, тело тяжелым и непослушным.

– В шкафу, на нижней полке, моя родильная сумка. Посмотри, чтобы всё было на месте.

Сириус замер на секунду. Его мозг, всегда такой быстрый и расчётливый, казалось, завис, перегруженный информацией.

– Уже? Но… это же слишком рано, Майя, – произнёс он глухо, и в его голосе была растерянность, которая пробивала мне сердце.

Через метку я чувствовала, как его страх, острый и дикий, бьётся в такт моему собственному волнению.

– Нет, – сказала я мягко, но твёрдо, пытаясь встать. Он тут же подхватил меня, его руки стали моей опорой. – Срок как раз подошёл. Оставалось всего пару дней. Это мелочи. Пора.

Следующие минуты превратились в стремительный, немного сюрреалистичный хаос. Сириус, преодолев первоначальный шок, действовал с точностью хорошо отлаженного механизма. Он крикнул вниз Селесте, голосом, не терпящим возражений. Пока я, держась за спинку кровати, переживала очередную, более продолжительную схватку, он проверил сумку.

Селеста влетела в комнату, её лицо было сосредоточенным, без следов паники.

– Машина уже у подъезда. Врач в «Лунной сонате» предупреждён. Всё готово.

Поездка в роддом промелькнула как в тумане. Я сидела на заднем сиденье, прислонившись к Селесте, которая тихо и монотонно гладила мне руку, что-то успокаивающее бормоча. Сириус вёл машину. В зеркале заднего вида я ловила его взгляд. Алый, горящий, прикованный то к дороге, то ко мне. Он не говорил ничего. Но через метку чувствовала как он переживает.

Отделение, куда нас направили, было больше похоже на люкс-апартаменты, чем на больницу. Тишина, мягкое освещение, отсутствие больничных запахов.

Но когда меня переложили на каталку и медсестры, улыбаясь повезли по длинному коридору, реальность больницы настигла. Стальные двери, мигающие лампочки аппаратов, запах антисептика.

Сириус шёл рядом, не отрывая от меня руки. Его ладонь была горячей и влажной. Когда мы подъехали к дверям родильного блока, его остановила пожилая, но крепкая акушерка с добрыми глазами.

– Господин Бестужев, дальше – только для мамы. Вас проводят в предродовую, рядом. Вы будете в курсе всего.

Он замер, и я увидела, как по его лицу пробежала судорога почти животного протеста. Его зверь внутри рвался быть рядом, защищать, контролировать. Но он был также и мужчиной, который понимал правила этого человеческого мира в данный момент. Он сжал мою руку так, что кости хрустнули, наклонился и прижал губы к моему лбу.

– Я за дверью. Ничего не бойся.

Его губы дрожали.

– Я люблю тебя, – успела прошептать я, прежде чем каталку тронули, и дверь закрылась, отделив его от меня.

Потом я сосредоточилась на дыхании, на образе его лица, на ощущении нашей дочери внутри, которая тоже трудилась, пробивая себе путь навстречу жизни. Через метку я чувствовала его ярость, его беспомощность, его концентрированную волю, которая была направлена на меня, будто могла физически поддержать.

И вот я лежала на родильном кресле, в ярко освещённой стерильной комнате. Тело действовало помимо моей воли, подчиняясь древнему, могущественному ритму. Боль стирала границы, время, страх. Оставалась только одна цель. Помочь ей. Привести её в этот мир.

Передо мной появилась акушерка, что не пустила Сириуса. На её лице была мягкая, ободряющая улыбка. Она натягивала стерильные перчатки до локтей, её движения были неторопливыми и уверенными.

– Ну что, мамочка, готовы? – спросила она, и её голос звучал как самый добрый и мудрый голос на свете.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как новая, сокрушительная волна нарастает изнутри. Я встретилась взглядом с врачом, который стоял рядом, кивнула ей, а потом перевела взгляд на потолок, будто могла сквозь него увидеть того, кто ждал за дверью.

– Пора, – выдохнула я, и в этом слове не было ни страха, ни сомнений. Была только любовь и нетерпеливое ожидание.

И мир сузился до яркого света.

Тишина, наступившая после финальной, вселенской волны усилия, была оглушительной. Я лежала, прилипшая к мокрой от пота простыне, и просто дышала. Каждый вдох казался отдельным, величайшим достижением. Мир состоял из белого потолка, приглушённого света и странной, звенящей пустоты внизу живота, где ещё секунду назад бушевала целая жизнь.

Потом раздался звук. Слабый, недовольный, похожий на писк птенца, но такой ясный и такой… живой. Он разрезал тишину, и всё внутри меня сжалось в тугой, сладкий узел.

Врач, пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, подошёл ко мне, держа в руках белый, стерильный свёрток. В его движениях была торжественная осторожность. Из складок ткани выглядывало крошечное, красноватое личико, сморщенное от негодования на весь этот шумный, холодный и яркий мир.

К врачу подошла акушерка, что руководила процессом. Она тихо, с лёгкой усмешкой в голосе, спросила:

– Ну что, запускать его? Он скоро дверь вынесет вместе с косяком. Бьётся как шмель в стекло.

Врач закатил глаза, но в его взгляде мелькнуло понимание. Он посмотрел на меня, перекладывая драгоценный свёрток в более удобное положение.

– Темпераментный у вас муж, Бестужева. Альфа, целого клана. Сила воли… ощутима даже сквозь бронированную дверь. Мы кстати её как раз для него поставили.

Я слабо усмехнулась, не в силах вымолвить ни слова. Про бронированную дверь неожиданно было, но тут все знали что рожаю я точно в этой клинике. Подстраховались.

Всё моё существо, всё внимание было приковано к маленькому комочку в его руках. Я протянула руки, и мне тут же, с бесконечной бережностью, передали мою дочь.

Она была маленькой. Совершенно невесомой и бесконечно хрупкой. Маленькая, вся в светлом, с белым пушком на головке. Она открыла глаза. Непонимающие, мутно-серые, как два озерца в тумане, и уставилась прямо на меня. Потом морщинка между крошечными бровями углубилась, пухлые губки скривились в явном недовольстве, и она тихонько, жалобно захныкала.

В этот момент дверь в палату распахнулась.

На пороге стоял Сириус. Он был бледен, как полотно, его волосы встали дыбом, будто он бежал против ураганного ветра. Он замер, уставившись на нас.

Его алые глаза метались от моего изможденного лица к маленькому свёртку у меня на груди. Он словно затаил дыхание. Весь его огромный, могущественный вид, вся его хищная грация куда-то испарились, оставив лишь растерянность и немой вопрос.

Он сделал шаг, потом ещё один, неслышно подойдя к кровати. Он смотрел на лицо дочери, на её сморщенный, недовольный носик, на жалобно подрагивающий подбородок. Малышка, почувствовав новое присутствие, повернула к нему свои туманные глазки. Они смотрели на него без страха, лишь с глубоким, вселенским укором за всё происходящее. Потом она снова скривила губки и заплакала уже громче, тоненько и пронзительно.

Я не смогла сдержать слабую, усталую улыбку.

– Возьми её, – прошептала я. – Подержи.

И впервые за всё время нашего знакомства, за все моменты ярости, страсти, власти и нежности, я увидела в его глазах чистый, неподдельный страх. Не перед опасностью, не перед врагом. Перед этой хрупкостью. Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные, ладони которые могли ломать кости и на которых выделялись вены и старые шрамы. Потом его взгляд снова на дочь, такую маленькую, что она, казалось, могла поместиться у него на одной ладони. Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся.

Старая медсестра, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этой немой сценой с материнской ухмылкой, подошла. Без лишних слов она взяла у меня малышку, умело, почти незаметно поправив свёрток.

– Руки, отец, – сказала она спокойно, но так, что Сириус немедленно повиновался. – Вот так. Согни в локте. Ладонь поддерживай головку. Да, именно. Не бойся, она не фарфоровая, но и не скала. Она твоя. Чувствуй.

Он замер в неловкой позе, его мускулы напряглись, будто он держал не ребёнка, а неразорвавшуюся гранату. Медсестра, кивнув, с той же бесконечной бережностью переложила наш белый свёрток в его приготовленные, но всё ещё скованные страхом руки.

И случилось чудо. Как только тепло его кожи коснулось её через ткань, малышка внезапно замолчала. Её хныканье оборвалось на полуслове. Она повернула головку, уткнувшись сморщенной щекой в сгиб его мощного локтя, и… затихла. Лишь её крошечная грудь равномерно поднималась и опускалась.

Сириус замер, не дыша. Он смотрел на это маленькое существо, прильнувшее к нему с таким доверием, и что-то в его лице переломилось. Напряжение спало, сменившись изумлением, таким чистым и детским, что у меня к горлу подкатил комок. Его глаза, всегда такие острые и жгучие, стали влажными, блестя на свете ламп не алой яростью, а чем-то нежным и беззащитным.

И тут я вспомнила. Мы готовили комнату, кроватку, целую гору одежды. Но мы ни разу не говорили о самом главном. Как-то так вышло. Возможно, подсознательно ждали встречи. Ждали её, чтобы понять.

– Ну что, отец, – тихо сказала я, любуясь этой картиной: огромный, мощный мужчина, замерший с крошечной дочерью на руках. – Не хочешь назвать свою маленькую волчицу?

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах ещё плавали отсветы пережитого шока, но уже проступала твёрдая, сияющая уверенность.

– Ты уверена, что доверяешь мне выбор имени? – спросил он, и в его голосе не было привычной иронии, лишь серьёзность.

Я ничего не ответила. Просто улыбнулась, зная, что он никогда не назовёт её плохо. Он назовёт её так, как почувствует.

Сириус снова наклонился к малышке. Осторожно, будто боясь спугнуть, он приблизил своё лицо к её крошечному личику. Он заглянул в её уже начинающие проясняться серые глаза, в которых, казалось, плавала вся мудрость новорождённого мира. И прошептал так тихо, что слова были скорее ощутимы, чем слышны:

– Ну, здравствуй, Лира. Лира Бестужева.

Имя повисло в воздухе. Нежное, звучное, чуть певучее. Лира. Как мелодия. Как созвездие. Оно идеально подходило нашей принцессе.

Он выпрямился, держа её теперь с новой, обретённой уверенностью. Его большой палец, шершавый и неловкий, осторожно провёл по её бархатистой щёчке.

– Лира, – повторил он уже громче, и в его голосе зазвучала гордость. Глубочайшая, первобытная гордость отца.

Малышка, словно услышав и одобрив, пошевелилась, слабо цокнула губками и снова погрузилась в сон, теперь уже на полную, безоговорочную безопасность в объятиях папы альфы.

Я закрыла глаза, позволяя усталости и счастью наконец накрыть меня с головой. Боль, страх, напряжение всё это отступило, растворилось в тихом гуле благополучия. Рядом стоял мой муж, державший нашу дочь. Нашу Лиру.

И этого было больше, чем достаточно.

Это было всё.

Эпилог

Лето было удушливым. Воздух в салоне машины, охлаждаемый кондиционером, всё равно казался тяжёлым. Насыщенным запахом нагретого асфальта, полевых трав и чего-то неуловимого. Свободы, что ли.

Мы ехали куда-то за город. Я сидела на переднем сиденье, откинув голову на подголовник, наблюдая, как мелькают за окном расплывчатые пятна зелени и редкие домики. На моих коленях копошилась Лира. Сегодня на ней было белое платье, которое мы купили, а на ножках красовались носочки с бантиками.

Эти бантики поглотили всё её внимание. Она упорно, с нахмуренным лобиком, теребила один из них пухлыми, неумелыми пальчиками, пытаясь оторвать. Пыхтела от старания, и это пыхтение, наряду с тихим гулом мотора, было единственным звуком, нарушающим уютную, задумчивую тишину между мной и Сириусом.

Я лишь улыбалась, наблюдая за её эпической битвой с украшением. Моё сердце, как всегда в такие моменты, наполнялось тихим, бездонным счастьем. Таким спокойным и прочным, что казалось, его уже ничто не сможет поколебать.

Сегодня утром Сириус, целуя меня в макушку, пока я наливала кофе, сказал:

– Собирайся. Нам нужно кое-куда съездить. Всей семьёй.

Не объяснил, куда. Не объяснил, зачем. Просто посмотрел своими алыми глазами с выражением, которое заставляло меня сгорать от любопытства, но я научилась ждать. С ним это того стоило.

И вот мы ехали. Сириус вёл машину одной рукой, вторая лежала на моём колене, а большой палец совершал медленные круги по внутренней стороне бедра, посылая по коже знакомые, сладкие искры даже сквозь ткань шорт. Он был сосредоточен на дороге, но краем глаза следил за дочкой.

Лира, наконец, сдалась в своей борьбе с бантиком. Она откинулась на мой живот и нахмуренно посмотрела на руку отца. Не порядок. Она дёрнула его за большой палец, заставляя убрать руку с моей ноги. Издала недовольное «бу-у-у» и уставилась в окно.

Маленькая ревнивица привлекает к себе внимание.

И в этот момент Сириус отвлёкся от дороги. Ненадолго, всего на секунду. Он повернул голову, протянул руку и самым кончиком указательного пальца, с бесконечной нежностью, коснулся кончика её носика.

Малышка тут же перевела взгляд с пейзажа на своего любимого папочку и расцвела. Её недовольная гримаса сменилась сияющей улыбкой.

Щёки стали похожи на спелые персики. В уголках её голубых глаз, уже начинающих приобретать лёгкий, едва уловимый янтарный оттенок, блестело солнце. Она показала любимому папе маленькие, острые, как иголочки, клыки. Настоящие волчьи клыки. Ещё совсем крошечные, но вызывающие у всех восторг.

– Любимая папина звёздочка, – прошептал он так тихо, что, кажется, только я и почувствовала эти слова вибрацией в воздухе.

Моё сердце сжалось от переполнившей его нежности. Сириус оказался... нет, не просто хорошим отцом. Он был отцом с большой буквы. Таким, о каком я даже не мечтала. Он в этой малышке души не чаял.

Ночные кормления, бесконечные пелёнки, колики. Он был со мной наравне. Часто вставал сам, чтобы я могла поспать лишний час, носил её на руках по дому, когда она капризничала, гудел ей низким, утробным гулом, от которого она затихала, заворожённая. Оборачивался волком – и она сразу замолкала в немом восторге.

О няне мы даже не заикались. Оба, словно сговорившись, хотели впитать в себя каждый миг, каждую улыбку, каждый новый звук. Хотели быть её миром. И мы им были.

Очень помогала Селеста – до того момента, пока однажды за завтраком она не побледнела, не отодвинула тарелку с омлетом и не выбежала из комнаты. Мы с Сириусом переглянулись.

Через пару недель тест подтвердил то, что мы уже почти знали. Для нас это не было шоком. С тех пор как в нашу жизнь, в наш дом, вошёл Мстислав Мори, всё изменилось.

Сириус тогда, получив подтверждение от матери, только переглянулся со своим отцом.

Медведь, сидевший в кресле у камина, встретив взгляд сына, едва заметно подмигнул и пошевелил бровями. Волной. Такой неприкрыто-довольный, почти мальчишеский жест.

Вообще, с тех пор как Сириус, мой брат и Борзов нашли его в глухой тайге, бродившим в облике медведя, но живым, этот человек-гора внёс в наш дом что-то невероятно прочное и светлое.

Благодаря ему Селеста перестала быть красивой, печальной статуей. Она больше не впадала в транс, не застывала у окна, глядя в никуда пустыми глазами.

Она смеялась. Звонко, без оглядки. Чаще улыбалась, затевала безумные проекты вроде перекрашивания всех стен на втором этаже или разбивки розового сада. Она порхала по дому, дразнила Мстислава, и в её движениях была лёгкость девчонки.

Она, конечно, никогда не выглядела старой, но отпечаток двадцати лет одиночества, тоски по истинной паре делал своё чёрное дело. Ничто не могло его стереть, пока не вернулся он. Такова природа истинной связи. Без своей половинки оборотень чахнет, даже окружённый всеми благами мира. Никакое внешнее счастье не удержит ту хрупкую, но нерушимую стену в сердце, что всегда тянется к своему предназначенному.

Я настолько глубоко задумалась об этой хрупкости и прочности, что вздрогнула, когда Сириус легко щёлкнул меня пальцем по носу.

– О чём задумалась, моя Луна? Улетела куда-то далеко.

Я моргнула, возвращаясь в салон машины – к его руке на моём колене, к довольному сопению Лиры, уже мирно уснувшей после своей победы над бантиком и папиной лаской.

– О том, куда ты нас везёшь в такое пекло, – ответила я, делая вид, что обмахиваюсь ладонью.

Он поднял бровь, и его алый взгляд скользнул по мне. Медленный и оценивающий. Опалил. Это было самое точное слово. Сегодня на мне была простая хлопковая майка и короткие шорты.

Его взгляд, который он буквально положил мне на грудь, был таким жарким, таким властным и знакомым, что по коже пробежали мурашки, а низ живота сладко заныл.

Невольно вспомнилась прошлая ночь. Его губы и зубы на моей коже, его терпеливые и яростные ласки. Мои соски даже сейчас, под тканью майки, слегка ныли и твердели от одного только воспоминания о том, как долго и настойчиво он их ласкал.

От этих мыслей я сжала бёдра, чувствуя, как тепло разливается по телу, и поймала мелькнувший в его глазах огонёк, эту хищную, довольную ухмылку, которая говорила: я знаю, о чём ты думаешь. И это мне нравится.

– Прекрати, Сириус, – смущённо прошептала я, поправляя лямку майки.

Он вопросительно поднял ту же бровь, изобразив на своём обычно суровом лице самое невинное выражение из своего небогатого арсенала.

– Я? Я ничего не делаю.

И ухмыльнулся. Зараза. Он прекрасно знал, какое влияние оказывает на меня один только его взгляд.

Я восстановилась после родов быстро. Они прошли хорошо, без осложнений. И иногда мне казалось, что Сириус настолько изголодался за месяцы вынужденного воздержания и осторожности во время беременности, что теперь с лихвой навёрстывал упущенное.

Каждую ночь. А иногда, пользуясь редкими минутами, когда Лира крепко спала днём, он затаскивал меня в душ, в кабинет, даже однажды в пустующую комнату для гостей.

Несколько раз нас чуть не застали врасплох, и мне было дико стыдно перед прислугой, которая наверняка слышала мои приглушённые стоны, как бы я ни пыталась их заглушить, вгрызаясь ему в плечо. А он в ответ только начинал двигаться ещё яростнее, вырывая из меня всё более громкие звуки. А потом смотрел невинными глазами и хрипло говорил:

– Ну что, пойдём в душ?

Изверг. Ненасытный, дикий, прекрасный изверг. Мой.

Он теперь мой официальный муж.

Наша свадьба состоялась, когда Лире было уже полгода. Пришлось сдвинуть дату из-за чудовищного скандала, который устроил Тимофей Борзов.

Мы надеялись, что дело с судьёй Герцем, который быстро сдал пост после всех разоблачений, уляжется. Но не тут-то было. Его дочь, из-за похищения которой он возненавидел наш клан ещё сильнее, наконец-то выходила замуж.

И в самый разгар церемонии, прямо из-под венца, её самым наглым образом выкрали. Что там творилось… Уму непостижимо. Газеты потом месяц сходили с ума.

Из-за этого вихря нам пришлось отложить наше торжество, пока страсти не утихнут. Но запрет на наш брак, благодаря подписанным сдавшимся судьёй документам, был окончательно снят. Я родила. Формальность была соблюдена.

И мы сыграли свадьбу. Пышную, красивую, собравшую и клан Бестужевых, и арбитров, и немногих человеческих друзей, которые остались со мной. Было волшебно.

Под конец, когда мы с Сириусом целовались в свадебной арке, я заметила свою маму. Она шла под руку с тем самым рыжим оборотнем, который с первого дня в суде над Игнатом начал за ней тихо, но настойчиво ухаживать.

Между ними завязались тёплые, спокойные отношения. Мама даже переехала к нему в небольшой, уютный дом на окраине города. Я была за неё безумно счастлива. Не знала, была ли между ними истинная связь или они просто нашли друг в друге родственную душу, но это было уже их личное дело.

А больше всего на той свадьбе меня растрогали… слёзы брата. Агастус, сдержанный и холодный, в момент, когда Сириус надевал мне кольцо, отвернулся и быстро смахнул влагу с ресниц.

Позже, уже изрядно выпив в компании того же Борзова, он отвёл Сириуса в сторону. Долго что-то говорил ему, жестикулируя. О чём? Сириус мне так и не сказал, вернувшись с улыбкой и покачав головой на все мои расспросы:

– Мужской разговор, Луна моя. Ничего важного.

Но по тому, как он потом смотрел на меня, я понимала, что это было что-то очень важное. Что-то о защите, о долге, о семье.

Но самой сладкой вишенкой на торте той свадьбы была наша дочь. В своём крошечном белом платьице, с венком из полевых цветов в волосах, которые уже начинали виться милыми колечками, она покорила всех.

Ровно до того момента, пока её не поднесли к многоярусному свадебному торту. Это была огромная ошибка. Лира, с видом первооткрывателя сокровищ, тут же вцепилась в крем обеими ручонками. С довольным агуканьем она обмазала себя, ближайшие складки платья и счастливо причмокивала, подняв измазанный кремом кулачок вверх и что-то вещала на своём тайном младенческом языке.

Селеста, державшая её на руках, расхохоталась и громко перевела всем присутствующим:

– Наследница клана Бестужевых объявляет, что это самый шикарный торт в мире!

Смех гремел под сводами зала. Эти воспоминания согревали мою душу и сейчас.

Внезапно Сириус свернул с шоссе на узкую, утрамбованную гравийную дорогу. Мы проехали через стройные ряды сосен и выехали к кованым воротам. Они были распахнуты настежь. За ними открывался вид на большой, но не помпезный, а уютный двухэтажный дом из тёмного дерева и светлого камня.

За домом, сквозь арку деревьев, сверкала гладь огромного озера, к которой вёл небольшой деревянный пирс. Тишина здесь была природной, наполненной стрекотом кузнечиков и шелестом листвы.

– Куда ты нас привёз? – наконец не выдержала я, когда машина остановилась на площадке перед крыльцом.

Сириус заглушил мотор, повернулся ко мне. В его глазах танцевали те самые искры – тайные и счастливые.

– Пойдём посмотрим.

– А чей это дом?

Он лишь пожал могучими плечами, делая вид, что рассматривает фасад.

– Мы сюда приехали просто посмотреть.

Но что-то в его интонации, в слишком невинном взгляде подсказывало мне, что он врёт.

Лира на моих руках завозилась, проснувшись от тишины. Сириус тут же, с привычной лёгкостью, перехватил её у меня. Как только она оказалась в его крепких, надёжных объятиях, она успокоилась, уткнувшись носом в его шею. И мы пошли к дому.

Он был прекрасен внутри. Просторный, светлый, пахнущий деревом и свежей краской. Мебели почти не было, только голые стены, полы и огромные окна, в которые лился золотой летний свет.

Мы обошли первый этаж: кухня с выходом на террасу к озеру, гостиная с камином во всю стену, кабинет. Поднялись на второй. Спальни, ещё одна гостиная поменьше, ванные.

Сириус завёл нас в комнату в самом конце коридора. Она была пустой, но в ней было огромное, от пола до потолка, резное окно, а под ним широкий деревянный подоконник, на котором, кажется, могла бы уместиться целая компания.

– Как тебе? – спросил он, останавливаясь посреди комнаты. Лира на его руке с интересом обнюхивала воздух, её маленький носик вздрагивал.