Текст книги "Моя. По праву истинности (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Виктория Кузьмина
Моя. По праву истинности

1. Обещай

– Агата, она прекрасный врач. Я жива до сих пор только благодаря ей.

Голос Лизы прозвучал приглушенно, словно она боялась произнести эти слова вслух. Она сидела на краю дивана, обхватив свой уже заметно округлившийся живот, и смотрела в окно, за которым кружилась снежная крупа.

Я, разбирая принесенные из магазина скудные продукты, вздохнула. В воздухе витал знакомый горький запах безнадеги.

– Лиз, у меня нет на нее денег, – сказала я тихо, отставляя пакет. – Мама приедет только в феврале. Она сломала ногу и решила остаться долечиваться у своей подруги. А нам на что-то жить нужно. Я схожу к ней в феврале. У меня ведь время есть еще, – я попыталась влить в голос уверенность, которой не было внутри. – И я лучше себя чувствую.

Это была полуправда. Приступы тошноты отступали, сменяясь другим, более жутким состоянием. Но физически я действительно чувствовала себя крепче, чем в первые недели после побега. В душе была выжженная пустыня.

Лиза поджала тонкие, побледневшие губы, и я увидела, как ее глаза наполняются слезами. В последнее время она рыдала часто и психовала из-за этого. Виной тому была не только гормональная буря. Все дело было в ужасной, унизительной потребности, которую диктовала ей беременность от оборотня.

Для нормального самочувствия, для того чтобы просто встать с кровати и не чувствовать, будто тебя вывернули наизнанку, ей требовалось есть мясо. И не простое, не жареное или вареное. Ей нужно было свежее, сырое мясо, желательно с кровью. Хотя бы раз в неделю.

Проблема была не только в деньгах. Но и в том, что в середине зимы его было попросту не достать. А те немногие, кто продавал парное мясо были связаны с оборотнями. Они брали за него просто безумные суммы. Я как то разговорилась с одним из таких и он сказал, что оборотни хорошо платят за своих беременных человеческих женщин. Так что нет смысла дешевить -нет. А про то, что оборотни бросают беременных женщин он никогда не слышал.

Я помнила, как впервые увидела ее за этим занятием – она сидела на кухне, сгорбившись над куском кровавой плоти, и я чуть не потеряла сознание от отвращения и ужаса. Но когда она, рыдая от стыда и отчаяния, заставила меня съесть маленький, холодный и скользкий кусочек – мне, к моему собственному шоку, стало легче. Ушла дурнота, прояснилась голова.

Мне, по ее словам, это «лакомство» требовалось раз в две недели. Это хоть как-то обнадеживало. Я начала ходить на подработки. Расставляла товары в магазинах, мыла подъезды в нескольких домах, делала что угодно, лишь бы заработать нам хоть немного денег на еду и оплату этой жуткой «диеты». Лиза работала из дома, менеджером в колл-центре, и тоже зарабатывала немного.

Но я жила у нее, ела ее хлеб, и потому старалась работать, пока могла. Жизнь пинала нас обеих больно и безжалостно, но я поклялась себе не сдаваться. Маме я врала как могла, придумывая истории о веселых каникулах с подругами.

Учеба должна была начаться через пару дней, и я уже решила – не вернусь в институт. Пока. Подожду, когда приедет мама, и поговорю с ней. Расскажу все. Почти все. Кроме имени и личности отца моего ребенка. Эта тайна была моим личным крестом, и я не могла взвалить ее на мамины плечи. Если повезет, она сможет через знакомых помочь мне найти врачей.

Но мою и без того сложную ситуацию осложнял еще один, пугающий фактор. Боль. Она приходила внезапно, чаще по ночам. Физическое ощущение, будто мою спину, прямо под лопаткой, медленно, с хрустом разрывают изнутри. Порой она была настолько невыносимой, что я кусала подушку, чтобы не закричать, и чувствовала, как по коже струится холодный пот. Я боялась. Боялась за себя и за маленькое, беззащитное существо внутри меня. Ведь в моем теле до сих пор оставались те самые щепки и пепел, если там был хоть грамм древесины, опасной для оборотней, – она могла навредить ребенку. Моему ребенку.

Врач, специалист, был нужен. Срочно. Но я знала – на него уйдет денег больше, чем мы с Лизой можем заработать за год.

От Бестужева не было никаких вестей. Совсем. Казалось, он стер меня из своей жизни так же легко и окончательно, как я стирала пыль с чужих подоконников. И эта тишина была хуже любой ярости. Она означала, что я для него – ничто. Пустое место.

Я села на диван рядом с плачущей Лизой и обняла ее за худые, трясущиеся плечи. Она вытерла слезы грязным рукавом своего старенького халата и неожиданно произнесла, уставившись в стену:

– Пообещай мне кое-что, ладно?

– М-м? – я повернулась к ней, насторожившись. В ее голосе была непривычная, леденящая душу серьезность.

Она сглатывала, не в силах поднять на меня взгляд, и тихо, почти шепотом, проговорила, глядя на свои исхудавшие руки:

– Если меня не станет и...

– Нет! – я резко перебила ее, сжимая ее плечо. – Не говори, Лиз. Не говори такого.

– Дослушай меня... – ее голос дрогнул, но она продолжила, стиснув зубы. – Если я не переживу роды, а ты... а ты справишься. Пожалуйста, позаботься о моем сыне.

У Лизы будет мальчик. Она узнала об этом недавно и уже выбрала имя. Святослав. Она показывала мне снимок УЗИ, прикрепленный магнитом к холодильнику, и ее лицо в тот момент озаряла такая чистая, беззащитная улыбка, что у меня сжималось сердце. Как Бранд мог с ней так поступить? Как? Она ведь такая чистая девушка…

И сейчас ее слова разрывали мою душу на мелкие, окровавленные клочья. Я даже представить себе не могла, как это – нет ее. Для мира ничего не изменится. Солнце встанет из-за горизонта, и облака, подгоняемые ветром, поплывут в своем вечном, равнодушном ритме. Придет ночь, и на небе зажгутся холодные, далекие звезды. А на свете просто не станет человеческой девушки по имени Лиза. И маленький медвежонок Святослав узнает о своей маме только по чужим рассказам. Никогда не почувствует тепло ее рук, не услышит ее колыбельную.

Комок встал у меня в горле, горячий и нестерпимый. Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И в этот миг осознание нахлынуло на меня с такой силой, что губы сработали быстрее мозга.

– Тогда... – мой голос прозвучал хрипло и неузнаваемо, – пообещай мне то же самое. Если... если меня не станет. Позаботься о ней. Или о нем...

Я не знала, кто родится у меня. Девочка, продолжающая мое несчастное существование, или мальчик, несущий в себе его ледяную ярость.

Лиза заревела, громко, безутешно, и кивнула, прижимая мою руку к своей щеке. Ее слезы были горячими на фоне холодной кожи.

Мы сидели в полумраке ее крошечной квартиры, две беременные девушки, объединенные общим горем и страхом.

В мире за окном ничего не изменится. Просто, возможно, в один день не станет двух девушек, которые были настолько глупы и наивны, что поверили в любовь к оборотням, и в наказание лишились своего сердца, своего будущего, оказавшись на самой грани между жизнью и смертью. А наши дети... наши дети могут остатся одни в этом жестоком, холодном мире. И эта мысль была больнее любой физической боли, страшнее любого кошмара.

От автора: Дорогие мои девочки я рада приветствовать вас в продолжении истории про Агату Сириуса. Прошу вас поддержать книгу звёздочкой и комментарием) Я очень рада что вы со мной)

2. Бой

– Зовите декана, срочно! – В аудиторию залетела молодая девушка-преподаватель, запыхавшись, поправляя очки. – Срочно!

Молодой мужчина в спортивном костюме, один из студентов-активистов, напрягшись, подскочил с места и, подойдя к молодой преподавательнице, спросил:

– Что случилось, Светлана Егоровна?

Девушку трясло, она была бледна как мел и, лишь трясущейся рукой показав на окно, на улицу, произнесла, захлебываясь:

– Бестужев и Мори сцепились во дворе! Там не драка… там бойня! Он его сейчас убьет!

Мужчина побледнел и сорвался с места, а студенты ринулись к окнам. Шепот и крики, полные ужаса и болезненного любопытства, заполнили аудиторию.

– Боже, он убьет его…

– Там крови на снегу столько… Ужас!

– Он же никогда на подначки Мори не реагировал…

– Бедный Бранд… он не встает!!

– Он что… сума сошел?

***

На заснеженном дворе института, превратившемся в арену для смертельной схватки, стояла леденящая душу тишина, нарушаемая лишь хриплыми всхлипами, хрустом костей и низким, победным рычанием.

Сириус Бестужев, полностью отдавшись власти своего внутреннего зверя, был воплощением ярости. Его глаза горели ледяным синим огнем безумия, лицо было искажено гримасой чистейшей, неконтролируемой ненависти. Он не просто дрался. Он уничтожал.

Бранд Мори, некогда самоуверенный и надменный наследник клана Медведей, теперь был всего лишь окровавленной куклой в его руках. Он лежал на спине, пытаясь приподняться на локтях, его лицо было превращено в кровавое месиво. Один глаз заплыл, из разорванной губы текла алая струйка, окрашивая снег. Его дорогая куртка была разорвана в клочья, обнажая синюшные следы от ударов.

– Ублюдок… – хрипло выдохнул Бранд, пытаясь отползти. – Бестужев… ты с ума сошел…

Сириус не ответил. Он просто наступил ему на грудь, всей своей мощью, заставляя хрустнуть ребра. Бранд застонал, из его горла вырвался клокочущий, влажный звук.

– Завали пасть – голос Сириуса был низким, едва слышным шепотом, но он резал слух острее любого крика. Он наклонился ниже, его губы почти касались уха Бранда. – Ты думал, я тебе марзь хребет не сломаю?

Бранд попытался что-то сказать, но Сириус с силой вдавил его голову в сугроб, зажимая рот и нос снегом. Мори забился в немой агонии, его мощное тело изгибалось в судорогах.

– Ты посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне, – продолжал Сириус, его слова обжигали холодом. – И теперь будешь помнить об этом. Каждым переломом. Каждым шрамом. Если не сдохнешь.

Он вытащил его голову из снега, и Бранд, задыхаясь, судорожно глотал воздух. В его единственном зрячем глазу читался животный, панический страх. Страх смерти.

– Она тебе так понравилась? – Сириус провел окровавленными пальцами по его щеке, оставляя алые полосы. – Нравится объедки подбирать с чужого стола?

Бестужев замахнулся. Мало. Ему блять мало. Этот сукин сын оказался слабее всех, с кем Сириус дрался. Отброс.

– Нет… – выдавил Мори, и в его голосе послышались слезы. – Сириус, нет… Ты из-за какой то шлюхи человеческой..

Эти слова стали последней каплей. Они подтвердили самое страшное. Прикосновение. Но оскорблять её никому не было позволено. Никому. Не этому отбросу, что свою шкуру защитить не смог.

– Слишком поздно, – прошипел Бестужев.

И в этот миг на него сзади набросились двое приближенных Мори, пытавшихся до этого безуспешно оттащить его. В страхе за жизнь наследника они вмешались в священный бой. В бой за честь.

Сириус, не оборачиваясь, рванулся всем телом, сбросил их с себя, как назойливых мух, и снова обрушился на Бранда. Он уже не видел лица, не слышал мольб. Он видел лишь образ. Ее образ, испачканный, оскверненный этим жалким червем. И этот образ нужно было стереть. Сжечь. Уничтожить вместе с его источником. Уничтожить ту боль и выплеснуть ярость что окутала его разум.

Он и так ждал и искал эту мразь почти месяц. Трусливый ублюдок спрятался и носа не высовывал из-за дверей особняка. Пока Бестужев горел в этом адском пламене. Он не прожил с той минуты как учуял запах на её коже ни одного спокойного мгновения. Его душа горела в огне ненависти пожирая разум.

Крики из окон института стали громче. Кто-то звонил в службы безопасности, кто-то плакал. Но никто не смел выйти и вмешаться. Это была битва титанов, и один из них был явно сильнее. Сильнее и безжалостнее.

Сириус поднял окровавленный кулак, чтобы нанести последний, сокрушительный удар, который должен был размозжить череп наследнику клана Медведей. В его помутневшем сознании не было места ни для последствий, ни для законов, ни для чего-либо, кроме всепоглощающей жажды мести и боли, которая рвала его изнутри.

И тут он замер.

Его кулак, сжатый уже почерневшей от крови и грязи, дрогнул в воздухе. Взгляд, полый и безумный, уткнулся в лицо Бранда. Мори не шевелился. Не стонал. Не пытался закрыться. Его единственный открытый глаз был остекленевшими пустым.

Тишина.

Она навалилась внезапно, сменив оглушительный рев ярости в его собственных ушах. Сириус медленно, словно сквозь вату, выпрямился. Он отступил на шаг, потом на другой, его грудь тяжело вздымалась. Он провел окровавленной рукой по лицу, оставляя на коже багровые полосы, и поднял голову.

По толпе, столпившейся у окон, пробежал гулкий, испуганный ропот.

– Он убил его! Боже, он действительно убил его!

Декан, запыхавшийся и бледный, вылетел из главных дверей института и застыл на месте, увидев картину побоища. Его взгляд скользнул по истерзанному телу Бранда, по кровавому снегу, и наконец уперся в Сириуса. И в этот момент он увидел то, от чего кровь застыла в его жилах. Глаза Бестужева, всегда сияющие ледяным, пронзительным синим, теперь были алыми. Яркими, как свежая кровь, горящими изнутри адским огнем. Никогда он не видел зрелища ужаснее этого. Белый волк, что познал смерть и теперь готов был отнимать жизни. Сириус Бестужев – настоящий зверь. У него в альфа-форме теперь красные глаза.

Вот только... как это могло быть возможно? И почему декан, сам будучи опытным оборотнем, явственно слышал слабый, но отчетливый стук сердца Бранда Мори? Наследник Медведей был точно жив... жестоко изувечен, но жив. Чертовщина.

С визгом шин на территорию двора, разбрасывая комья снега, въехали несколько черных тонированных автомобилей. Они плотным кольцом окружили Сириуса и лежащего Бранда. Двери распахнулись, и оттуда вышли люди в строгой черной униформе. Арбитры. Особое подразделение. Их форма была белой, с вышитым на спине алым крестом. Личная гвардия Судьи.

Мужчина, стоявший впереди всех, высокий и мощный, с лицом, изборожденным шрамами и черной лентой на шее, сделал шаг вперед. Его голос прозвучал громко, нарушая звенящую тишину:

– Наследник клана Северных Волков, Сириус Бестужев. Вы нарушили закон Совета о запрете смертельных поединков на нейтральной территории.

Сириус медленно повернул к нему голову. Алые глаза, лишенные всякой человечности, холодно оценили нового противника. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, небрежно закурил, игнорируя окровавленные пальцы, и, выдохнув едкий дым, произнес ледяным, ровным тоном:

– Рот закрой. Это был бой чести. По всем нашим правилам. Мори принял вызов.

Мужчина скривился, его губы исказила гримаса гнева.

– Ты хоть знаешь, щенок, на кого зубы скалишь? – рявкнул он, и от его голоса по коже у многих побежали ледяные мурашки. Перед ними было не просто должностное лицо. Перед ними было живое оружие.

Сириус оскалился хищно, опасно. Он неторопливо подошел к мужчине, сокращая дистанцию до неприличной, и выдохнул облако едкого дыма ему прямо в лицо.

– Да, – тихо, но четко произнес Бестужев. – Первому в истории судье-арбитру, у кого нет дара Судить. Громову Игнату. Твоя власть – фикция. Ты занимаешь это место только потому, что всех кроме тебя уничтожили. Ты пес, которого посадили на цепь и дали лаять на тех, кто сильнее.

Слова, словно разрывающая бомба, разлетелись по округе. Власть арбитров, незыблемая и пугающая, была публично поставлена под сомнение самым сильным оборотнем Сибири. Будущим главой могущественного клана.

Игнат побледнел, его скулы напряглись до хруста.

– Ты пожалеешь об этих словах, – тихо, но с такой смертоносной ненавистью прошипел он, что воздух, казалось, зарядился статикой. – Я сотру тебя в порошок.

Бестужев даже не взглянул на него. Ему было похуй. Месть Бранду не закрыла рану в душе. Ее уже не закрыть. Невозможно оживить то, что мертво. А его сердце умерло в тот вечер, когда он вышвырнул ее в ночь.

Остался еще один уёбок. Тот, чей запах был ярче, навязчивее, интимнее на ее коже. Чужой. Неизвестный. И он найдет его. Найдет и оторвет ему голову. Возможно, даже на ее глазах. Чтобы она поняла.

Он развернулся и, спиной ко всем, к арбитрам, к декану, к студентам у окон, пошел прочь с окровавленного поля, оставляя за собой молчаливое месиво из страха, ненависти и разрухи.

От автора: Дорогие девочки огромное вам спасибо за то что поддержали книгу! Огромное вам спасибо за ваши тёплые слова, за подарки. Мне очень приятно видеть ваш отклик и это безумно сильно вдохновляет меня на написание каждой главы и создания иллюстраций – визуалов. Немного нового Сириуса Бестужева :)

Вы самые лучшие!

3. Страх

Мытье полов в богатых подъездах было не сложной работой. Не то чтобы сильно легче, просто другой. В обычных домах достаточно было подмести да вымыть пол шваброй, тут же приходилось оттирать каждую плитку на полу, мыть стены, полировать перила и протирать листья ухоженных, дорогих растений в массивных кашпо. Окна изнутри, подоконники, зеркала в лифтах. Все должно было блестеть до стерильности.

Сегодняшний подъезд был одним из таких. Мрамор, хром и приглушенный свет. Но была в этой работе и своя маленькая радость. На каждом этаже здесь была своя кладовка с раковиной и запасом инвентаря. Не то что в старых пятиэтажках, где одна промерзлая кладовка в подвале на всех, и тащи ведро с водой на пятый этаж. Хорошо хоть график был составлен так, что каждый подъезд мылся в свой день, и я могла отдохнуть.

Я промывала тряпку в теплой воде, готовясь протереть последний подоконник на этом этаже, когда резкий хлопок распахнувшейся двери и громкий, слащавый голос заставили меня вздрогнуть.

– Дорогие мои подписчики, я сейчас еду в студию, мы будем делать образ на свадьбу моего братишки! Не будьте душными! Я задержалась всего на полчаса!

Я бросила взгляд в сторону лифта. Там стояла девушка с короткими, неестественно золотистыми и пушистыми волосами, словно их спалили краской. Одета она была в нелепый, не по погоде наряд: короткую дубленку кислотно-зеленого цвета, юбку в клетку, колготки в крупную сетку и массивные розовые берцы с металлическими клепками. Она говорила в телефон, ведя прямой эфир.

Девушка моего возраста, – мелькнула мысль. Я пожала плечами и, промыв тряпку, принялась тереть оконную раму, стараясь не обращать на нее внимания. Я уже насмотрелась на разное, работая здесь. Блогеры в дорогих районах не редкость, их контент был с другой планеты по сравнению с жизнью простых людей вроде меня.

Но неожиданно резкая боль прострелила затылок. Я ахнула и обернулась. Девушка держала мою косу и, улыбаясь в камеру, тараторила:

– Да, вы правы, волосы прикольные! Длинные... – Она дергала сильнее, чтобы я попала в кадр. – Как думаете, мне пойдет? Да какая разница! Дорогие мои, она тут полы моет, и имя таким – прислуга.

Стыд, жгучий и гадкий, пробрал меня до самых костей. Чувство, будто меня публично раздели и осмеяли. Прислуга. Без имени. Да, многие смотрят на уборщиков свысока. Но я не из таких. Это такая же работа, как и любая другая. Чем я хуже тех, кто сидит в офисах? Ничем. Я зарабатываю деньги как могу, и плевать мне на их оскорбления. Я знаю, ради чего это делаю.

Я резко выдернула волосы из ее хватки, схватила ведро и направилась к кладовке, чтобы сменить воду. Но девушка, закончив эфир, не успокоилась и последовала за мной.

– Эй! – крикнула она. – Продай мне волосы! Я хорошо заплачу!

Я слила грязную воду и насухо вытерла ведро тряпкой.

– Нет, – коротко бросила я, не глядя на нее.

Она фыркнула, и на ее лице появилось раздражение.

– Ты же нищая! А я заплачу много! Тебе-то они на что?

– А тебе? – холодно спросила я.

Она опешила на секунду, затем выпалила:

– Я на свадьбу к брату еду и должна выглядеть круче всех!

Я пожала плечами и попыталась пройти мимо.

– Купи другие.

– Но я хочу твои! – ее голос стал визгливым. Она схватила меня за руку. – Ну че ты выебываешься!

– Отпустите меня.

– Я сказала, продай, пока я их тебе не отрезала! – ее пальцы впились в мое запястье.

Внезапно из открывшихся дверей лифта донесся негромкий, хриплый смех. Оттуда вышел высокий, широкоплечий мужчина-брюнет. Он с усмешкой оглядел нас.

– Зачем вам ее седые волосы? – произнес он спокойно. – Их ведь никуда не использовать. Краска не возьмется.

Девушка тут же отпустила мою руку, схватила мою косу и пристально всмотрелась в нее. На ее лице отразилось отвращение.

– Твою мать! – выругалась она и, бросив на меня злой взгляд, и влетела в закрывающийся лифт.

Я осталась стоять, переводя дыхание, и посмотрела на незнакомца. Он не ушел, а прислонился к косяку двери, с интересом разглядывая меня. И... принюхивался. Тихо, почти незаметно, но я уловила это движение.

Оборотень.

Страх, липкий и холодный, мгновенно пополз по моей спине. Я похолодела. Выражение лица мужчины тут же сменилось с заинтересованного на недоуменное. Он заметил мой испуг.

Я отступила на шаг, и он медленно поднял руки, показывая, что безоружен.

– Девушка, я не причиню вам вреда, – произнес он тихо, его голос был низким и, как ни странно, успокаивающим. – Уже ухожу.

И он правда развернулся и ушел, оставив меня одну в тишине подъезда. Только тогда напряжение немного отпустило. Я быстро, на автомате, домыла оставшиеся два этажа, но мысли мои были далеко.

Мои волосы... седые? Это же бред. Полный бред. У меня с детства такой цвет, пепельный, но он не седой! Может, он просто соврал, чтобы та истеричная особа отстала от меня? Но он был так уверен...

Домой к Лизе я вернулась поздно. Она уже спала, но на кухонном столе меня ждала тарелка с супом и кусок домашнего пирога. Видимо, сегодня она чувствовала себя немного лучше, раз нашла силы приготовить еду.

Больно было на нее смотреть. С каждым днем она угасала, ее силы таяли, а я ничего не могла сделать, чтобы помочь. Никто не мог.

Учеба в институте официально началась уже неделю назад. Мне звонили с неизвестных номеров, вероятно, из деканата, но я не поднимала трубку. Отправила куратору сухое СМС: «Заболела. Справку предоставлю по выходу». А выйду ли я вообще? Скорее нет, чем да. Решение было принято. Сегодня я разместила объявление о продаже своего старенького ноутбука. Он не принесет много, но сейчас каждая копейка была на счету.

Я тяжело выдохнула, потирая лицо ладонями. Усталость была такой всепоглощающей, что кости ныли. И это был только новый виток проблем. Я начала уставать еще быстрее. Надежда бегать по подработкам хотя бы до середины срока таяла на глазах. Я уже понимала – не смогу. Не вытяну физически. Сейчас я брала на себя больше, чем могла потянуть, потому что время работало против меня.

Лизе рожать уже скоро, и она спала больше, чем бодрствовала. Ее врач, которого она изредка посещала, говорил, что медвежонок инстинктивно пытался сберечь ее силы, погружая ее в долгий сон.

А я... я так и не была у врача. Все, что я знала о своей беременности, я почерпнула от Лизы и из пугающих статей в интернете. Я уже начала замечать легкую, но упругую округлость внизу живота. Это открытие шокировало меня. Я почему-то думала, что все будет, как у людей. Оказалось, беременность от оборотня протекает иначе. Быстрее. Говорили о шести-семи месяцах... Мысли об этом повергли в леденящий ужас.

– Ты чего в темноте сидишь? – хриплый голос раздался из дверного проема.

В проеме стояла Лиза. Ее длинная футболка обтягивала круглый, но, что странно, не очень большой живот.

– Да так, задумалась просто.

– О чем? – она подошла, налила себе воды из графина и села напротив, уставившись на меня внимательным взглядом.

Мне не хотелось грузить ее своими проблемами, и я решила пересказать историю с блогершей. Лиза слушала, задумчиво попивая воду. Когда я закончила, она протянула руку и взяла кончик моей растрепанной косы.

– Дай-ка посмотреть, – она покрутила прядь в пальцах, затем включила фонарик на телефоне и направила свет на мои волосы. – Ну да, – произнесла она на выдохе. – Они и правда похожи на седые.

Меня пробрал озноб.

– Ты уверена?

Она выключила фонарик.

– Не на сто процентов, но очень похоже. А ты всегда с таким цветом была?

Я кивнула, откусывая кусок пирога. Варенье было кисло-сладким.

– Я помню себя лет с десяти. Меня же нашли на заправке без памяти. Я не знаю, что было до этого. Но волосы... да, они у меня всегда были такими. Светлыми.

Лиза шокировано смотрела на меня.

– Как так? И... никто не искал тебя? Родители?

Я покачала головой, глотая комок в горле.

– Нет. Никто.

– Ахренеть... – прошептала она.

Мы еще немного поболтали, и вскоре пошли спать. Я устроилась на своем раскладном кресле, а она на диване. Эта тесная, бедная квартира с каждым днем становилась для меня роднее. Одно не давало мне покоя: скоро должна была приехать моя мама... и я понятия не имела, как смогу рассказать правду. Как посмотрю в глаза? Забеременела в восемнадцать, учебу бросила… Уехала из под родительского крыла и в подоле принесла… Стыдно до слез.

Утро встретило меня не первыми лучами солнца, а резким, настойчивым звонком телефона. Я пробиралась сквозь сон, когтистый и беспокойный, и с трудом нашла аппарат на полу.

– Алло?

– Агата, здравствуйте! Меня зовут Алена, я вам звоню по поводу уборки в ЖК «Золотая осень». У нас форс-мажор, прорвало трубу на этаже, и залило все водой, и ржавчина повсюду! Вы можете приехать и убрать? Мы вам доплатим за это, просто вам мы доверяем, на вас жалоб никогда не было... Можете?

Я протерла глаза, пытаясь прогнать остатки сна, и посмотрела на время на экране телефона. Пять утра. Чертовы пять утра... В горле запершило от желания сказать «нет», послать куда подальше их форс-мажор и их ржавчину.

– Мне нужно приехать сейчас? Или...?

– Сейчас, – голос в трубке звучал почти умоляюще. – Многие к восьми на работу, и хотели бы, чтобы жители нашего ЖК были довольны и не испытывали неудобств. И вам работу облегчить. Если растащат грязь по всему дому, мыть придется больше.

Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как затылок отяжелел от усталости.

– Я поняла. Сейчас приеду.

Сбросила звонок и села на краешек кресла, поеживаясь от утреннего холода. Сон не принес отдыха. Ночь была полна странных, обрывочных образов и непонятных видений, которые расползались, как дым, едва я пыталась их ухватить.

Единственное, что осталось ярким и четким, образ Бестужева. Он часто мне снится. Иногда это хорошие сны, те редкие моменты, когда он был нежным, когда его смех звучал не насмешкой, а чем-то теплым и настоящим.

А иногда… Всегда одно и то же. Тот вечер. Хруст елочных игрушек под моим телом. Его глаза, полные ледяного презрения. Слова, которые резали больнее любого ножа: «Съёбывай отсюда. Пока я не убил тебя».

От этих снов просыпалась с таким чувством, будто тебя измазали в липкой, вонючей грязи. Хочется залезть в горячий душ и смыть с себя это ощущение, а потом просто расплакаться от бессилия.

Как бы я ни хотела забыть, стереть это из памяти – не могу. Не могу это отпустить. И мне кажется, что никогда не смогу. Эта боль, это предательство въелись в самую душу, стали частью меня.

Я опустила руку на живот, на едва заметную, но уже упругую округлость. Ладонь будто обожгло. По телу побежали мурашки. Он был... горячим. Я не знала, что у беременных так бывает. Это новое, странное ощущение живого тепла внутри меня пробрало до самых костей.

В голове не укладывалось. Я. Будущая мать. У меня будет малыш. Крошечное существо, похожее и на меня, и на него. Мальчик или девочка... Наш ребенок.

Единственное, что останется от «нас». Единственное место, где слово «мы» еще будет иметь какой-то смысл. И этот понимание был одновременно самым страшным и самым горько-сладостным, что я когда-либо испытывала.

Лиза спала глубоким, тяжелым сном, когда я, стараясь не шуметь, собралась и вышла. Идя по темным, снежным улицам, я мерзла и старалась сжаться в комок, чтобы хоть как-то защититься от пробирающего до костей влажного ветра.

Зима в этом году была обманчивой. Днем солнце припекало так, что снег подтаивал, а по вечерам и ранним утром эта сырость разносилась ветром, делая холод невыносимым, пронизывающим. Моя старая, потертая куртка не спасала. Она промокала насквозь и холодила тело.

Если бы я знала, что окажусь в таком положении... Наплевала бы на свою гордость и забрала ту, дорогую и теплую, что он мне купил. Плевать, что бы он подумал. Плевать на его презрение. Мне бы просто было тепло...

Добежала до остановки как раз, когда первый трамвай, звеня, начал свой утренний путь. В салоне не было ветра, но было так же холодно и тоскливо. Я прижалась к стеклу, глядя на проплывающие мимо темные улицы, и чувствовала, как усталость накатывает новой волной, еще до начала рабочего дня.

Доехала быстро. В парадной меня встретил уставший, небритый консьерж, который проводил меня до нужного этажа. Картина, открывшаяся мне, заставила внутренне содрогнуться. Работы было... много. Оказывается, вода успела протечь в шахту лифта и на лестничные марши. Мне предстояло отмыть четыре пролета, запачканных в ржавой, липкой крошке.

Но мне за это доплатят.

Эта мысль стала единственным лучом в этом утреннем кошмаре. Деньги были нужны позарез. Состояние мое было хуже некуда. Уже третью неделю я почти не ела мяса. Его нужно было купить. Вот с этой доплаты я куплю нам с Лизой хороший кусок. Эта мысль немного воодушевила меня, придала сил.

Я принялась за работу, двигаясь на автомате. Промыла все лестничные пролеты, оттирая засохшую ржавчину. Руки ныли, спина гудела от напряжения. И вот, домывая последний угол, я, задумавшись, резко выпрямилась и врезалась спиной во что-то твердое. От неожиданности швабра выскользнула из ослабевших пальцев, и я почувствовала, как теряю равновесие, но падение не последовало.

Меня перехватили. Сильные, цепкие руки обхватили меня под грудью, прижимая к твердому, мускулистому телу. Кожу на спине опалило сквозь тонкую ткань свитера.

– С-спасибо, – выдохнула я, пытаясь вырваться. – Извините, я не хотела. Просто задумалась.

– Ничего, – прозвучал над самым ухом смутно знакомый низкий голос. – Вы как? Я не сильно вас пережал?

Мужчина отпустил меня, и я, развернувшись, увидела оборотня, что назвал мои волосы седыми. Он стоял, держа в руках дорогой кожаный портфель, и смотрел на меня с тем же изучающим выражением.

Я инстинктивно отступила от него на шаг, и он снова, как тогда, медленно поднял ладони, демонстрируя мирные намерения.

– Я не причиню вам вреда. Не бойтесь меня.

– Я не боюсь, – выдавила я, и мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

Он только хмыкнул, коротко и беззвучно.

– Что вы делаете тут так рано? Насколько я помню, мы подписывали соглашение на уборку один раз в неделю.

Я сглотнула комок в горле и, аккуратно наклонившись, подняла упавшую швабру.

– Трубу прорвало ночью. Меня попросили убраться.

Мужчина нахмурился, его взгляд скользнул по ведру с мутной, ржавой водой, по моим промокшим перчаткам.